Жить

Достоевский стоит напротив. На нём чёрная кожаная куртка, джинсы и тяжёлые кожаные ботинки. Сигма старается не смотреть ему в глаза, смотрит на них и думает, что снаружи, видимо, дело идёт к осени. А ещё — о том, что Гоголь никогда не одевается вот так — постоянно приходит в кедах и неряшливых широких байках, и смотрятся они на нём даже если не по погоде, куда теплее и уютнее, чем вещи Достоевского. Гоголь должен был прийти вечером после всего произошедшего, но не пришёл. Не пришёл и утром следующего дня, зато пришёл Достоевский, и Сигма не знал теперь, чего от него ждать. Он так и не смог поговорить с ним, что-то спросить, что-то узнать. И опасался в глубине души, что Гоголь не захочет приходить к нему после того, что произошло. Зато пришёл Достоевский, и Сигма понятия не имел, что ему нужно, но подумал может… Может можно попытаться узнать у него. Хотя нужные слова никак не приходили в голову, он ёжился от его, Достоевского, холода, и не понимал, в какой момент всё развернулось так. И после их поцелуя накануне совсем терял ощущение реальности, больше не чувствовал настоящего и выдумки, не знал, что происходит на самом деле. — Где он? — наконец спросил он. — У него есть дела и помимо того, чтобы с тобой развлекаться, — туманно сообщил Достоевский, а потом неожиданно посмотрел на него, присел на корточки напротив. Сигма подумал, что так даже хуже — прежде Достоевский смотрел на него сверху вниз, но был хотя бы не так близко, а теперь от него снова веяло холодом, опасностью, и немного - осенью. — Ты наверное думаешь, что такой особенный, да? — улыбнулся он. — Карты. Безделушки. Кофе. «Оставь его в покое». Очаровательно. Сигма молча поджал губы. Он уже знал, к чему ведёт Фёдор. Знал, на самом деле, с тех пор, как он пришёл к нему. Знал, о чём будет этот разговор. Не хотел он этого слушать. — Я не против того, чтобы он развлекался, — продолжал Достоевский. — Коленьку нужно порой спускать с поводка. Но вот тебе бесплатный совет, Котёночек: помни своё место. Ты для него — средство от скуки. А скучает он постоянно, так что… — Нет, — сказал Сигма, и сжал зубы, хмурясь и опуская взгляд. Он не хотел с ним спорить, на самом деле нет, это вырвалось само, как дыхание, просто потому что он знал, чувствовал — нет. — «Нет»? — улыбнулся Достоевский, и, кажется, развеселился от такого ещё больше. — Правда? И что же, у тебя есть ещё комментарии? Сигма молчал, сжимал зубы и чувствовал, как к горлу подкатывает ком, а Достоевский продолжал. — Ты, может, знаешь его? Хоть что-то о нём помимо симпатичной мордашки и глупых шуточек? О том, как он живёт? О том, что Коленька лежал в психушке? О том, чем он занимается? Хоть что-нибудь, м? Или может знаешь, сколько на нём? Сигма поджал губы. Ему было нечего сказать — объективно Фёдор был прав, но разве это имело значение? Разве так плохо ужасно испытывать симпатию к кому-то даже если ты плохо его знаешь, разве нельзя было пытаться узнать его получше? — Ты как и все — ведёшься на его вид и манеры, — прохладно закончил Достоевский и поднялся. — Тебе нравится не он, а чувство защищённости от него. Ври себе в чём хочешь, но советую не забывать: одно моё слово — он убьёт тебя и ни разу не пожалеет об этом. Не советую проверять. — Почему тогда сам не убьёшь? — вскинулся Сигма. — О, я не стану марать руки, — пожал плечами Достоевский, неторопливо отправляясь к двери. — К тому же… — прохладный взгляд через плечо. — Может быть ты отправишься на свободу в скором времени. А потом он ушёл — вот так просто, бросив напоследок такую фразу, словно что-то, что не имело никакого значения, просто так обмолвился о том, что может отпустить его на свободу, бросил, словно семя сомнения или яблоко раздора в его душу, и ушёл, снова оставляя его одного. Но на этот раз всё было совершенно иначе: ушли мысли о Достоевском, непонимание его действий, пусть ненадолго, но ушли мысли даже о Гоголе, перебитые бешеным духом свободы и надежды, которую осознанно или нет, но пустил в нём Достоевский. Вернуться. У него был шанс вернуться домой, снова ходить в универ, дышать воздухом, у него был шанс забыть обо всём этом и начать сначала, что-то исправить, уйти с работы, которая отнимала у него все силы, перейти в казино, в которое давно хотел, сделать хоть что-то правильно, подобрать того кота если ещё раз его встретит, позвонить родителям, хотя не делал этого столько месяцев, наконец просто… Жить. И всё это появилось из-за одной только фразы, брошенной Достоевским на прощание. Нет, даже не так, оно не то чтобы появилось, ведь на самом деле всегда в нём было, а теперь просто поднялось откуда-то, вырвалось наружу и давило на плечи грузом неопределённости и ответственности за всё происходящее. Сигма снова хмурился, снова сжимал кулаки, ходил возбуждённо из угла в угол, катастрофически не зная, куда себя девать и что с этим делать. Он и сам не знал, почему его так взволновали слова Достоевского, не знал, почему вдруг поверил ему, но смутно чувствовал, что Фёдор не стал бы ему врать — ему было ни к чему, в крайнем случае он ведь мог вообще не говорить ему этого, и… Выходит, у него была причина сказать. Какая-то своя цель, которую он преследовал. Чем больше Сигма думал об этом, пытаясь вникнуть в его планы, понять для себя хоть что-то или что-то решить, тем тяжелее становилось, больше запутывалась реальность. Ведь… После всего того, что он видел и знал, разве мог Достоевский просто так его отпустить? Разве мог он выйти, зная их имена, став свидетелем уже двух убийств, разве могли его отпустить просто так? И… Могли ли его убить? Достоевский дал вполне конкретный ответ на этот вопрос, сказал даже о том, что убил бы его сам Гоголь, но Сигма всё равно сомневался. Не только потому, что не хотел верить в это, нет. Он прекрасно видел этот отрешённый взгляд, это беспрекословное послушание, он видел их поцелуй и понимал, что в какой-то из вероятностей Гоголь может сделать это. Может убить его. Но Достоевский ошибался, когда говорил, что Гоголь ни разу об этом не пожалеет — Сигма был уверен. Да, возможно, он не знал его. Может и так, может он видел только внешность и смех, но Достоевский ошибался — потому что Сигма видел куда больше, кажется, даже того, что мог воспринимать Фёдор. Он видел рваное дыхание Гоголя, почти незаметные подрагивания бровей при поцелуе с Достоевским — поцелуе, который отдавал горечью, видел безвольно опускающиеся руки и отрешённый взгляд после. И он видел, как Гоголь смотрел на него, помнил тёплую ладонь на своей щеке, успокаивающую руку на своих волосах, помнил, как целовал Гоголь — осторожно и чувственно, помнил взгляд, с искрящимся в нём беспокойством, и искренний смех во время всех их партий в карты. И может это было и немного, но он видел это в Гоголе, и значит, хоть немного, но знал его. И в этом — даже больше, чем Достоевский, который, казалось, просто на физическом уровне не мог понять человеческие эмоции. Как бы там ни думал Достоевский — их нельзя было так просто подделать. Сигма работал в казино, он знал, как это работает: нервные жесты, сжимающиеся пальцы, опускание глаз, взгляды в сторону, подёргивания бровей — что угодно, но даже самые знающие люди не всегда могли контролировать своё лицо в полной мере. И он знал, что Гоголь ему не врёт. В конце концов он решил пока что отложить подобные мысли: чем больше думал, тем больше путался, к тому же… Пока что он так и не поговорил с Гоголем, хотя вот этим ему точно стоило озаботиться в первую очередь. Почему-то казалось, что ему куда хуже, чем всем остальным в этой ситуации. Он и сам пока не понимал, почему так решил, но… Нужно было с ним поговорить. И всё у него узнать. Оставалось только надеяться, что Гоголь не исчезнет ещё на несколько дней, и Сигма изо всех сил старался давить в себе беспокойство и нарастающую тревогу из-за его отсутствия.

***

На этот раз ждать было ещё сложнее: на душе было даже тяжелее обычного, в голове то и дело вспыхивали воспоминания о последней их встрече, плавно и неотвратимо накатывало осознание: они ведь так и не поговорили нормально тогда. Да, конечно всё их общение по факту закончилось поцелуем, но… Хотелось сказать ему что-то. Хоть что-нибудь. Но всё снова сложилось не так, как он планировал. Потому что Гоголь, конечно, пришёл, и даже пришёл этим же вечером, вот только… Поговорить им всё равно не удалось. Сигма почти уже спал, свернувшись у стены в один комок ожидания и нервов. В последнее время — видимо из-за похолодания снаружи, в комнате холодало тоже. Не помогал старый плед, немного помогала байка Гоголя, и совсем не помогали мысли, от которых по коже полз неприятный холодок, но он всё равно пытался заснуть, и уже почти провалился в беспокойную полудрёму, когда услышал щелчки замков и шорох открывающийся двери. Сон не хотел выпускать так просто, поэтому ещё несколько секунд он пытался разлепить веки и понять, не привиделось ли ему. И прежде чем он успел сообразить, что к чему и подняться — парень рухнул на матрас рядом. Зашуршало покрывало, плечо опалило горячее дыхание, щёку защекотали неряшливые пряди. Сигма не видел его в темноте, но видеть ему было и не нужно — это был он, и он был здесь, пришёл, пусть даже ночью, и… Он был здесь. Сигма приподнялся на локтях, потянулся в угол к шарику. — Не включай, — хрипло попросил Гоголь, и он послушно замер, наверное, впервые, слыша его голос таким. Таким… безжизненным, выгоревшим. — В комнате камеры, пока так темно, я… Не надо. — Что с тобой? — сглотнув, спросил Сигма, плавно опускаясь назад. Развернулся к парню, пытаясь разглядеть в темноте черты его лица. Бесполезно, конечно — слишком темно, но это дыхание, этот хриплый голос и этот приход, каким бы радостным он не был, не предвещали ничего хорошего. — У нас были дела. Нам… Мне пока нельзя возвращаться домой, я подумал… Окончание фразы перебил хриплый кашель, и Сигма взволнованно подобрался, подаваясь ближе к парню, протягивая ладонь в темноту и касаясь на пробу его щеки. Холодная. Слишком холодная для него, так не сочетается с ощущением тепла, которое он всегда приносил с собой. Вот оно как. Он пришёл сюда, в эту комнату, к нему — потому что ему было некуда идти? Сигма пока не знал, как на это реагировать, но предпочёл не донимать парня расспросами. Вместо этого молча повёл руку ниже, касаясь его плеча и… Замирая, натыкаясь пальцами на что-то густое и липкое, тёплое. Что-то, чего там не должно было быть. О, он сразу понял, что это такое. — Это… — дрогнувшим голосом начал он. — Да, — откликнулся Гоголь. — А ты… — В порядке. — Но ведь… — Царапина. — Может мне?.. — Не суетись, Котёнок, — тягуче попросил парень, поднимая руку и закидывая ему на плечо, подгребая к себе, и что-то в его голосе было такое, измученное и уставшее, что Сигма действительно замер и замолчал. — Иди лучше сюда. Это царапина, но от потери крови бывает очень даже холодно, слышал о таком, м-м? Сигма молча втянул носом воздух и послушно прижался к парню, накидывая сверху одеяло. Зажмурился, пытаясь успокоиться и выровнять дыхание, забить, не представлять рану на его плече, не думать о том, что увидит завтра. Получалось слабо: он всё ещё ощущал кровь и холод от его щеки на своих пальцах, и это было так неправильно думать об этом вместо того, чтобы лежать с ним, быть с ним и думать о нём. Ещё несколько минут провели так — молча, и Сигма слушал его ровное дыхание, прислушивался и боялся потерять его в темноте, снова наткнуться на тишину там, где её быть где должно было, на холод там, где сохранялось его тепло. Нет, он не должен был его потерять, Гоголь просто не мог, Сигма знал. Кто угодно, но не он — не с его энергией, солнечным светом и постоянным развесёлым смехом, нет-нет, это даже в голове не укладывалось. — Котёнок, — со вздохом сказал Гоголь через некоторое время. — Твоё сердце стучит так, что, наверное, его и Федя слышит. А он сейчас в другом городе. Ну-у, чего ты? — Ничего, — пробурчал Сигма куда-то в его плечо. Помолчали ещё немного. — Он заходил, да? — спросил Гоголь, и Сигма неловко кивнул. — Говорил с тобой? Новый кивок. Молчание. Нужно было что-то сказать. Он понимал, что нужно — и так долго планировал этот разговор, уже почти сутки прокручивал его в голове, у него было столько вопросов, и тишина снова так давила, и Гоголь, казалось, ждал каких-то его слов, только когда он решился наконец поговорить с ним, у него вырвалось совсем не то, с чего он хотел начать. — Вы встречаетесь? — выдал он, и заткнулся, понял почти молниеносно, какую глупость спросил, понял, что на такое Гоголь не ответит точно, и что, кажется, совсем потерял способность нормально общаться в этой комнате. Какая, к чёрту, разница, встречаются они или нет? Изменило бы это что-то? Имело ли значение? Он не знал, но оказалось, что волнует его в первую очередь (не считая его раны на плече, конечно) именно это. — Нет, - сказал Гоголь, и Сигма не смог распознать, с каким именно оттенком он ответил. И не знал, может ли спрашивать что-то ещё теперь, и совсем не знал теперь, что ему сказать. В конце концов он понял, что все слова здесь будут просто лишними — да и какая теперь польза от слов, когда Гоголь здесь, можно обнять его, прижаться, вслушиваться в его дыхание и ни о чём не думать? Хотя бы постараться. Ведь… Он ведь и правда пришёл к нему этой ночью. Пришёл сам, не потому что нужно было принести еду или воду, не потому, что нужно было от чего-то защитить, не потому что попросил Фёдор — нет. Он пришёл потому, что у него были проблемы. И он решил прийти к нему, пусть и в комнату с голыми холодными стенами, но к нему, и разве это не было важнее всего, что происходило до этого, разве не показывало, что хоть в чём-то, но Достоевский ошибся? — Я не знаю, что это за таблетки. — неожиданно сказал Гоголь. Спокойный тихий голос, без тени смеха и шуток, разрезал тишину плавно и совсем не резко, парень повернулся к нему в темноте и Сигма снова почувствовал его дыхание совсем рядом, подался чуть ближе — коснулся лбом его лба, ничего пока не говоря. Потому что говорил Гоголь, и это было… Особенно как-то. Удивительно. — Что для тебя доверие, Сигма? — спросил он, но Сигма быстро понял, что вопрос был риторическим: парень вёл мысль дальше. — Между кем оно может быть? Как его выстроить? Что оно вообще значит? Для меня доверие — это способность не раздумывая отдать свой шанс на жизнь. Например близкому другу. Дать ему заряженный пистолет, довериться, понимаешь? И эти таблетки — я никогда не знал, что это было. У Фёдора много связей с фармацевтическими компаниями, да и без них есть доступ ко всему. И иногда… Разные были случаи. Наркотики. Просто витамины. Поначалу могло быть иначе: он скармливает таблетку коту, кот умирает, Федя предлагает тебе. — Но это ужасно, — вырвалось у Сигмы, хотя он на самом деле совсем не собирался прерывать его. Не сейчас, не к месту это было, и спорить тоже. — Нет, — покачал головой Гоголь. — Это доверие. И это свобода. Дать кому-то власть над всем, закрыть глаза и шагнуть в пропасть, если он скажет, и знать, что не умрёшь, а если умрёшь — принять это, потому что это тоже доверие. — Свобода в том, чтобы умереть, если кому-то захочется? — прошептал Сигма, плотнее утыкаясь лбом в лоб парня. — Но ты ведь как-то не съел одну такую, — добавил он, всё ещё отлично помня слова Фёдора про «бунт». — Ах, это, — сказал Гоголь, и Сигма даже в темноте почувствовал, как он улыбается. — И с каких пор ты задаешь такие правильные вопросы, м, котик? Нет, ты очень сексуален со своим умом и продуманностью, но… В этот раз Сигма не повёлся на флирт и тон — молчал и ждал ответа. Слишком важно было знать, что же всё-таки происходило. — Ох, милашка, да брось, не будь таким серьёзным, — пожурил его Гоголь. — Но да. У меня было подозрение, что Федя хочет меня убить. — Но ты… — Снова заставляешь меня говорить то, что хочешь услышать? — улыбчиво упрекнул его Гоголь, к которому мало-помалу возвращалась способность шутя рассказывать даже о самых сложных и серьёзных вещах. — Ну хорошо, ты прав: у меня здесь такой Котёнок, я решил, что возможно моя свобода может выражаться и в том, что я сам один раз сделаю, что захочу. — Например поживёшь из-за меня? — тихо уточнил Сигма. — Для тебя, Котёнок, — поправил его Гоголь. А потом Сигма снова почувствовал тёплую руку на своей щеке. Было в этом что-то по-своему трогательное — то, как Гоголь касался пальцами его лица каждый раз, мягко привлекая к себе. У него никогда ни с кем такого не было. По телу прошла волна волнительной дрожи, которую пробуждал Гоголь всякий раз подобными своими касаниями, и Сигма послушно подался к нему натыкаясь в темноте на его губы и больше не думая о правилах этой игры. Они так и не поговорили об этих странных отношениях… Но это было неважно, ничего не было важно, когда можно было целовать его вот так, лёжа в темноте, прижимаясь и греясь в его возвращающемся тепле. Этот поцелуй отличался от их предыдущих — чувства накрывали плавными волнами, затапливали с головой тягучей нежностью, скользящей даже в мимолётных касаниях Гоголя. Сигма чувствовал, что накрывает снова, но больше не хотел думать об этом и сопротивляться, и сейчас хотел только этого: перебитого дыхания, рваных вздохов, и его, Гоголя, поцелуев. Пусть так — неправильно, пусть странно, пусть такие как Фёдор считают это ненастоящим — но разве могло что-то ненастоящее так накрывать? И существовало ли «настоящее» в принципе? Может и не было снаружи никакой реальности, может вообще ничего в мире не было кроме этого момента и этого поцелуя — он не знал, но пока Гоголь прижимал его к себе, раздвигая языком мягкие губы и проникая дальше, ничего не имело значения. Он не знал, сколько это продолжалось, но когда Гоголь наконец разорвал поцелуй, рвано выдыхая и вжимаясь лбом в его лоб, губы саднило от долгих поцелуев, о дыхании не могло быть и речи, он чувствовал себя не то, что пьяным — накачанным чем-то до потери реальности и сладкого головокружения, и… Всё ещё неготовым прекращать. — Котёнок… — выдохнул Гоголь, и по его движениям, по суматошным поглаживаниям и хриплому голосу Сигма понял, что, кажется, не он один так себя чувствует. А Гоголь, если и собирался что-то сказать, то сбился с мысли, в темноте соскользнув взглядом по его губам, опустил руку ему на затылок, привлёк к себе, увлекая в новый поцелуй. И Сигма был совсем не прочь нырнуть за ним в этот омут. Не то, что с головой — с концами. В итоге в подобном ключе прошла почти вся ночь. Ближе к утру Сигма переместился наверх, устраиваясь на груди парня. Поцелуи, хоть и замедлились, но не прекратились, и только потом — Сигма и сам не понял, как так вышло, так и заснул у него на груди, обняв, носом в шею уткнувшись, со всех сторон окутываемый его безопасным теплом. И за всё время его заключения у него не было ночи приятнее и лучше. Гоголь уснул тоже — сомкнул руки на его талии, позволив ему устроиться поудобнее, улыбнулся тихому сопению в свою шею и закрыл глаза, отключаясь почти мгновенно.

***

Так их и обнаружил Достоевский, зайдя в комнату за час до включения света с пистолетом под плащом и планом действий, которого он придерживался с самого начала, но теперь… Гоголь улыбался во сне, прижимая к себе тонкое тело спящего на нём парня. Гоголь, который никогда не засыпал ни с кем даже после секса, который спал один в любой ситуации и не засыпал при ком-то, Гоголь, который мучился от кошмаров, дышал спокойно и глубоко в унисон со своим Котёнком, даже не думая просыпаться. Достоевский закатил глаза, разворачиваясь и покидая комнату. Теперь ему нужен был новый.