Жить

— Любимый цвет? — М-м-м… Серый и сиреневый? — Это неправда, но мне приятно. — Ещё какая правда, Котёнок, ты мне не веришь? — Суть игры не в этом. — Ла-адненько, так и быть: ультрамарин. — Бирюзовый. — Ага. Моя очередь. М-м… Любимое время года и почему? — Осень. Потому что всё спокойно и тихо, и… Не знаю. Если что-то и любишь — можно и не задумываться, почему так. — Согласен. У меня весна. — Почему? — Не переношу холод. А ещё весной всё начинается заново. Они сидели друг напротив друга. Сигма разложил карты веером и поглядывал на парня, расслабленно сидящего напротив. Сам Гоголь держал свои карты сложенными, открывал колоду только когда нужно было отбивать и смотрел в основном на него — Сигма иногда встречался с ним взглядом, но в основном сидел, уставившись в карты, которыми прикрывал смущённо пылающие щёки. С того момента, как они с Гоголем спали вместе, прошло ещё несколько дней — совершенно ненормальных, заполненных какой-то сюрреалистичной дымкой с поцелуями на прощание, разговорами, кофе по утрам и долгим ожиданием новых встреч. Они обсудили слова Фёдора относительно нереалистичности подобных отношений — и оба пришли к тому, что если это и имеет значение, то исправить проблему в принципе не так сложно: если она состояла только в том, что никто из них ничего друг о друге не знал, то только и стоило, что узнать получше. Так что уже второй день занимались подобным — глупая игра во время привычных партий в карты, с вопросами и поочерёдными ответами. Идея была неплохой, но работала с перебоями — очень быстро кому-то из них надоедало, очень быстро Гоголь перемещался ближе и Сигма подавался к нему, с готовностью обвивая руками шею парня, уже не пытаясь скрывать настоящего положения дел и своих желаний. Было ли это безумно — да, возможно. Много раз он думал, что наверное так оно и было, наверное он так и сошёл с ума здесь, взаперти, но был согласен принять это. И пока с ним был Гоголь, пока распространял свою лёгкость и весёлое безумие не было ничего легче, чем позволить ему затопить изнутри, снова податься к нему и найти его губы своими. И Сигма ждал этого от каждого прихода Гоголя, хотя был рад даже просто сидеть вот так, говорить с ним и смотреть на него порой поверх своих карт. — Ладно, теперь я… — протянул он, отбивая пикового короля Гоголя своим козырем. — Кошки или собаки? — Напрашиваешься на комплимент? — засмеялся Гоголь, заставляя его вспыхнуть: он на самом деле ничего подобного не имел в виду. — Котёнок, мог бы даже не спрашивать — кошки. Они куда более сильные и независимые. — По-твоему кошки сильные? — удивился Сигма. — Не уверен, что это так. — Просто поверь мне, — закивал Гоголь, играясь со своими картами — снова складывал и раскладывал веером, до того красиво и изящно, словно играл на публику, а не сидел с ним в запертой комнате. — Кошки не привязываются к кому ни попадя, делают, что хотят, да и к тому же: такие красавчики! Вот например ты… — Я понял, — поспешно сказал Сигма, уже устав краснеть от его слов и комплиментов. — Твой вопрос? — …Милейший Котик из всех, что я встречал, — всё же закончил Гоголь, не упуская возможности воспользоваться смущением парня, чтобы припрятать карту в рукаве. — Так, мой вопрос… Хм, ты встречался с кем-то до этого? Сигма молча порадовался, что карты отлично скрывают его лицо, да и краснеть дальше ему было просто некуда, а Гоголь, казалось, получал от происходящего искреннее удовольствие — смотрел открыто и прямо, чуть склонив голову, улыбаясь так… Сигма каждый раз сглатывал и облизывал губы, натыкаясь взглядом на эту улыбку. Но теперь искренне попытался совладать с собой, сохранить лицо и ответить нормально, но потом… До этого?.. Карты веером выпали из вздрогнувших пальцев. В смысле — «до этого», это значило, что они… Это… — Не знаю… Нет, — выдавил он, старательно собирая рассыпавшееся карты. — И не подглядывай! Шулер, чёрт, ты… Ты это специально сделал? — Котёнок, — сказал Гоголь неожиданно проникновенно, перегибаясь через маленький столик поближе к нему. Как и всегда слишком близко, настолько, что Сигма чувствовал его тёплое дыхание на своих губах. Бледная ладонь накрыла его руку, так и не успевшую поднять карту. — Специально ли я завёл разговор об отношениях, чтобы предложить тебе встречаться?.. Каюсь, доля правды в этом есть. Ну-у-у, ещё мне было приятно заглянуть в твои карты — это конечно да. К тому же, — добавил он уже на полтона тише, и голос его снова приобрёл какой-то новый, хриплый оттенок. — Твоё смущение — самая лучшая человеческая эмоция, что я когда-либо видел. Сигма, как ни старался, не нашёлся с ответом, вместо ответа прикрыл глаза и неловко коснулся губами губ парня, и Гоголь понятливо подхватил и направил поцелуй. Увы, на этот раз пришлось отстраняться совсем скоро — сидели не слишком удобно, к тому же только начали их игру. Не то чтобы это было важно, но оба понимали: начнут сейчас и вся встреча пройдёт вот так — с поцелуями и прочим, ничего лишнего. Конечно этот вариант казался одним из лучших, но… Им нужно было поговорить. Даже если так не хотелось отрываться друг от друга. Они оба это понимали. — Ладно… — начал Гоголь, выравнивая дыхание и возвращаясь на своё место. Сигма и сам растерянно поправлял волосы, дыша часто и поверхностно. — Так, погоди, чья там очередь? — Ты спросил про встречались, — припомнил Сигма, кусая губы. — Моя. Ещё некоторое время потратили на карты и новую раздачу — вся прежняя была скинута во время поцелуя, смешалась между собой, только и оставалось, что начинать заново. — По поводу этих таблеток… — начал осторожно Сигма, и парень вскинул на него выжидательный взгляд. — Ты говорил было разное. Что например? — Ну… Разное, — уклончиво заметил Гоголь. — В основном ничего. Иногда наркота. Всякое. — И тебе ничего от этого не было? — не поверил Сигма. Гоголь задумался ненадолго. — Нет, ну иногда было. Конечно. Представь: ты обдолбан и сам не понимаешь, а тебе на разборку надо. Один раз даже в коме побывал. Но это так — на пару дней всего. И тогда я сам был виноват в основном — в общем, мрачная история, к тому же так сложились обстоятельства. Сигма поджал губы, снова опуская глаза. Гоголь говорил о жутких, разрушительных вещах, говорил так весело и просто, словно они и значения не имели, и хуже всего здесь было то, что для него, кажется, так и было, потому что сама жизнь не имела для него никакого значения. — Это неправильно, — покачал головой он, расстроенно хмурясь. — Я знаю, что ты думаешь об этом, но… Не знаю. Гоголь чуть склонил голову. Посмотрел на него задумчиво и спокойно из-под неряшливых светлых прядей. — Разве ты бы не помог самому близкому человеку, Сигма? Не выполнил бы то, о чём он тебя попросит? — Помог бы, но… — начал было Сигма и осёкся. Подумал — он бы действительно сделал это. И проблема была, наверное, только в том, что у него не было никого близкого. Но даже если представить, что был — разве мог он довериться так беспрекословно, разве мог подобно Гоголю не раздумывая отдать кому-то жизнь? Он промолчал и задумался ненадолго, а потом Гоголь объявил, что должен задавать теперь два вопроса, если уж он задал два подряд, и комично прищурился, делая забавное задумчивое лицо. — Ладно, — сказал он наконец. — Мой первый вопрос… Хотя нет, не так. Любимое место в городе? — Кофейня на углу от парка, — сказал Сигма ни минуты не думая, и, чуть смутившись от вопросительного взгляда Гоголя, пояснил: — Там… Печенье очень вкусное готовят. И спрятал смущённо розовеющие щёки в термокружке Гоголя, которую парень в последние дни неизменно приносил для него по утрам с кофе или чаем. А Гоголь проводил это очаровательное смущение таким взглядом, что не сразу смог сформулировать следующий вопрос и передал очередь ему. Сигма только рад был отвлечься: пока думал о нём, становилось куда легче игнорировать эти взгляды, жесты, и абсолютно немыслимую улыбку. — Достоевский говорил, ты был в больнице? Ну, в… Взгляд Гоголя немного потемнел — однако ненадолго, слишком уж быстро он умел брать себя в руки, и с очередным нервным движением головы и взмахом чёлки его лицо вернуло себе выражение лёгкого, безмятежного веселья. — Если не хочешь — можешь не говорить, — предупредил Сигма, всё же уловив эту секундную перемену. — А? Да нет, это ничего, — покачал головой Гоголь. — Да, я там был. Думаю… Год где-то или около того. Может больше — не уверен. Это Федя меня вытащил. Сигма помолчал. Он почему-то и без озвучивания знал, что вся эта история была так или иначе связанна с Достоевским, но пока не знал, в каком ключе и как всё это воспринимать. — Но как ты попал туда? И… Что там было? — спросил он осторожно, внимательно следя за лицом Гоголя: парень менялся на глазах, уходил в себя, и Сигма знал это ощущение — когда позволяешь воспоминаниям захватить, накрыть с головой, уходишь в себя и от реальности так далеко, что уже и не вспомнить, где она. Вот и Гоголь, кажется, отдалялся от неё. — Там было… Странно, — сказал он в итоге, глядя уже не на него даже — в пространство перед собой. — Я думал до неё, что внешний мир странный, но ошибался. И когда попал туда — понял это. Когда ты оказываешься там — вообще многое понимаешь. Жизнь. Свободу. Людей. И если повезёт… Себя тоже. Но здесь два варианта — или поймёшь, или заблудишься совсем. Сигма слушал молча, смотрел на него и понимал парня как никогда, и понимал, что Гоголь, кажется, понимает его — правда понимает, потому что был в похожей ситуации, и потому что знает, как невыносимо быть запертым где-то одному, без людей, без мира и времени. — Там было сложно. Наверное, так, — продолжал Гоголь. — Поначалу не понимаешь, куда попадаешь, смеёшься со всего — с запертых дверей, одиночных палат, ебаного карцера с мягкими стенами — потому что смешно, и нелепо, и не думаешь, что что-то из этого может быть всерьёз и навсегда. Потом сидишь в них и уже, вроде как, не так смешно. И когда остаёшься один на такое долгое время… — Гоголь поёжился, нахмурился и повёл головой. Сигма видел, как он сжимает зубы напряжённо, силится улыбнуться, но улыбка выходит какой-то неживой, натянутой. — В общем я хочу сказать, что понимаю тебя, Котёнок. Правда. — Но он тебя вытащил, значит всё хорошо? — осторожно сказал Сигма, пытаясь вырвать парня назад в реальность, оградить от захвативших воспоминаний. — Да, всё… Хорошо, — заметил Гоголь как-то расфокусировано, с новой какой-то растерянностью. — Да. Но ты знаешь, Котёнок… Я думаю, что настоящая тюрьма, заточение, они не там, и не в стенах дело, и не в надзирателях. Всё здесь, — он вытягивает руку, касается длинным тонким пальцем его лба, и Сигма замирает, позволяет ему это, позволяет задумчивую паузу и лишь потом чуть поводит головой — когда Гоголь опускает руку ниже, он прижимается щекой к тёплой ладони, прикрывает глаза, и реальность понемногу возвращает фокусировку. Некоторое время снова сидят молча, Гоголь думает о чём-то, гладит большим пальцем его щёку, а потом вздыхает и убирает руку — Сигма и расстроиться этому не успевает, потому что парень пересаживается к нему ближе и устраивается рядом. Теперь можно подсесть к нему, лбом в плечо уткнуться и помолчать немного — просто так, потому что и молчать с ним было здорово, когда вот так. — Ты боишься чего-нибудь, Сигма? — спрашивает парень через некоторое время, заставляя его приоткрыть глаза и задуматься ненадолго. Впрочем, думал он только из-за того, что теперь, в нынешней ситуации легче было сказать, чего он не боялся. — Да. Конечно. Очень многого, — после паузы кивнул он. Мысли захватили мгновенно, заставили нервно свести тонкие плечи, запустили неприятный холод в животе, но Гоголь сидел рядом, и его тепло легко перебило зарождающуюся панику. — Темноты. Боли… Достоевского. Парень кивнул, казалось, совсем не удивившись такому ответу, и Сигма снова прикрыл глаза, не стремясь продолжать тему — пока он был здесь, не хотелось думать ни о чём, кроме этого, хотя от рассказа Гоголя на душе было непривычно тяжело. У него было ещё столько вопросов, и столько хотелось сказать, но всё — так не к месту, и всё так сумбурно. Сигма решил, что подождёт с этим. А ещё решил не тратить и без того короткое время их встречи на пустые и тяжёлые мысли — открыл глаза и приподнялся, чтобы в следующую секунду усесться верхом у парня на ногах, медленно опуская руки на его плечи. Гоголь намёк понял — плавно переместил руки на его талию, привлекая ближе, чуть склонил голову, встречаясь с ним взглядом, и Сигма мог поклясться, что не было у него в жизни ничего лучше, чем это тепло, клубящиеся в глубине его зелёных глаз. — Всё хорошо? — спросил Сигма, сглатывая, не в силах оторвать взгляда от его — не менее пленительного, чем у Достоевского, только… Здесь разница была в том, что Сигма хотел смотреть, и не хотел, чтобы это прекращалось. — Да? — Котёнок, — с хрипотцой протянул Гоголь, легко оглаживая ладонью его спину, вызывая новый рваный вздох. — У меня всё всегда хорошо. А сейчас и вовсе лучше всех. Так что… Иди сюда, — улыбнулся он, поднимаясь ладонью от позвоночника к затылку и мягко зарываясь пальцами в волосы. Сигма, и так не слишком контролирующий ситуацию, от прикосновения пальцев к чувствительной коже головы поплыл окончательно, растерял все оставшиеся мысли и с готовностью подался ближе для нового поцелуя, наконец переходя к той части их встреч, которая наполняла его теплом и позволяла переживать ночи и помогала дожидаться его возвращения в холодном мраке.

***

В тот день Гоголь ушёл позже, чем планировал — слишком сложно было оторваться друг от друга, слишком длинными казались ночи, которые приходилось пережидать, слишком много слов уместить в разговоры, слишком мало времени у них было. Даже после того, как парень поднялся, собрал вещи, и, пригладив растрепавшиеся волосы, отправился на выход, прощальные поцелуи у двери затянулись минут на двадцать. Оба понимали, что надо прекращать, Гоголь то и дело выдыхал в поцелуи что-то вроде «мне пора», но не стремился ни отпускать его ни прекращать — и Сигма согласно кивал на каждое такое «пора», но забывал об этом от каждого нового поцелуя, растекаясь теплом в его объятиях. — Чёрт, Котёнок, ты… — сбивчиво начал Гоголь, прижимаясь лбом к его лбу, дыша суматошно и тяжело. — У меня от тебя крышу сносит. — Не… Нравится? — уточнил Сигма, плотно прижимаясь к парню. Поглядел ему в глаза, убирая с его лица пару непослушных прядок. Гоголь мотнул головой неопределённо, а потом всё же не сдержался — накрыл его губы своими, и снова всё на миг встало на свои места. — Не знаю, — сказал он в итоге. — Опасно. Не знаю. У меня не было ничего подобного. И что-то было такое в его голосе, такое новое и растерянное, что заставило Сигму мгновенно растерять все ненужные мысли, податься к нему, обнять, уткнувшись носом в плечо, прижаться поплотнее. Защитить от его собственной тьмы, клубящийся внутри. — Со мной тоже такое впервые, — прошептал он, дыша теплом в его шею. — И я тоже не знаю, что будет дальше, но… Но если боишься, то… С тобой не случится плохого кроме того, что ты сам себе сделаешь. Знаешь ведь, — улыбнулся он, припоминая слова из самого начала их с Гоголем знакомства и приподнимаясь на носочки, чтобы напоследок коснуться носом его щеки. Он запомнил это. Запомнил потому, что парень касался его впервые, потому что тогда и с ним отступал давящий ужас, потому что Гоголь смог помочь. И он тоже надеялся на то, что сможет. Подумал только: интересно, помнит ли сам парень?.. Гоголь помнил. И когда Сигма посмотрел на него снова, на красивом лице не было и тени прежней растерянности и сомнений — только улыбка и его, Гоголя, светлое тепло. И это было правильно, так как и должно было быть. — До встречи, Котёнок, — прошептал Гоголь благодарно, наклоняясь и оставляя последний, лёгкий поцелуй на его губах. Сигма почувствовал, как он касается его щеки на прощание, а через миг остался в комнате одиночестве. Но… Почему-то внутри всё было иначе. Почему-то он чувствовал, что больше не был один.

***

Следующие дни потекли странно. Запустилась реальность и запустилось время, словно шестерёнки оттаяли и начали вертеться снова, словно Гоголь своим смехом и теплом растопил вековой холод этого места, замораживающий пространство, а неизменные поцелуи и долгие разговоры могли поддерживать жизнь даже в стремительно холодеющей комнате. Достоевский не появлялся эти несколько дней, и это было объективно самое лучшее время заключения за всё прошедшее. Но то были только несколько дней. Он появился в комнате как и всегда — неожиданно. Принёс с собой холод, капли дождя на ворсинках пальто и разбитые надежды на то, что этот день будет хорошим. Но с ним хотя бы пришёл Гоголь — Сигма успел порадоваться этому, но радоваться получилось недолго — лишь секунду до того, как наткнулся взглядом на лицо парня — потерянное и отрешённое, даже не как раньше, как… Сигма не помнил, видел ли такое выражение прежде. Гоголь, кажется, снова ушёл в себя, прислонился спиной к стене, глядя в пол, растерянно хмурясь и моргая — Сигма отлично знал это выражение, у самого постоянно такое было, когда он в принципе не мог осознать, что происходит. И теперь, кажется, не мог Гоголь — стоял, смотрел куда-то вниз, и со светлых волос стекали капельки воды. И это от него было настолько неправильно… Сигме хотелось податься вперёд, прижаться и отогреть, спросить, в чём дело и что произошло — но приходилось держаться в стороне. По крайней мере, пока не ушёл Фёдор. Достоевский же держался как обычно — отрешённо и холодно, безжизненно, и Сигма предпочёл бы вовсе на него не смотреть, если бы не волновался так за парня, если бы не пытался понять, что же происходит. И когда он попытался найти ответы на свои вопросы в чёрной бездне глаз Достоевского, когда чуть не утонул в них, когда тьма, казалось, поглотила с концами он вдруг понял, что… Видит в них улыбку. Что в ситуации для Фёдора было что-то, что явно шло по его плану, что… Он, кажется, пришёл не просто так. И кажется готовился к чему-то. — Ну, ты ему скажешь? — прохладно уточнил он у парня, чуть поводя головой в его сторону. Гоголь не двинулся со своего места, ничего не ответил — так и стоял у стены, и Сигма, как ни старался, не мог уловить его взгляд. — Не хочешь обрадовать Котёночка? — «удивился» Достоевский, а потом пожал плечами безразлично, и снова развернулся к нему. — Как знаешь. Тогда скажу я. Планы изменились. Ты больше не нужен, так что, — лёгкое движение рукой и тяжёлая железная дверь со скрипом приоткрылась, заставляя Сигму непонимающе нахмуриться, медленно переводя взгляд с одного на другого. — Свободен. — В смысле… Свободен? — не понял он, сосредоточенно сводя брови. — Вы же не собирались меня отпускать. Я не понимаю, я… — Понимать тебе не нужно, — прохладно сказал Достоевский, отходя чуть в сторону, и Сигма увидел, что там, за дверью, долгий коридор и бетонная лестница наверх — как и догадывался, он и правда был в подвале. И едва стоило взглянуть в дверной проём… Разом он увидел весь мир, от которого был заперт долгие месяцы: универ, работу, людей и осень, чашки с недопитым кофе, оставленные на столе по утрам, музыку в наушниках, мерцающий свет монитора, огни в домах напротив, стук каблуков по асфальту, всплески смеха компаний у подъезда, стук дождя по стеклу, сонное моргание в экран телефона с переписками, вкус попкорна, шелест ветра — увидел всю жизнь точечно, в этот момент и в этом пространстве. А потом всё навалилось разом — осознание, радость, свобода и недоверие, растерянность, паника, отрицание и удивление, бешеный вихрь из эмоций, непонимания и дикого, ничем не перебиваемого желания. Жить. Сигма сглотнул, завороженно глядя на длинный тёмный коридорчик и лестницу, чувствуя даже из комнаты, как оттуда, сверху, доносится ветер. Он и забыл о нём. Забыл, что снаружи может быть что-то ещё. Забыл, что в мире может быть что-то кроме этого подвала, страха и Гоголя в нём, как он мог забыть?.. Сигма медленно повёл головой, разворачиваясь и вдруг встречаясь с парнем взглядом — совершенно отстранённым, пустым, потерянным. Гоголь смотрел на него и ничего не говорил, стоял у своей стены, обхватив себя руками за рёбра — тихо и молча, почти не дыша, и Сигма не знал, что должен сказать ему, и не знал, скажет ли что-то парень. И наверное стоило подождать, но Сигма чувствовал себя так странно: больше не было тишины и затхлого воздуха, больше не было запертой двери, запахи, звуки и воздух оглушили, потому даже собственные мысли воспринимались странно — как сквозь толщу воды, и он уже совсем ничего не слышал и не понимал, воздух опьянял, в голове стоял гул, и его самого, казалось, здесь и не было, и от всего человеческого остался только один инстинкт: он должен был выжить. Выбраться отсюда. Туда, наверх и наружу, скорее, пока он не передумал. Сжав кулаки и ни на кого не глядя, не видя потерянного взгляда Гоголя и ухмылки Достоевского, Сигма на негнущихся ногах переступил порог. Шаг, второй, ещё один — и сорвался с места, несясь прочь от комнаты. Вверх и наружу.