Жить

Гоголь молчал: пространство рассыпалось, шли трещинами стены, это место, комната, которую он знал столько лет, крошилась на глазах, не выдерживая всего происходящего, казалось, разом потеряв опору и всё то, что годами держало эти старые стены. Он смотрел на них и не понимал, как мог не замечать этого раньше, не понимал, откуда взялся этот неприглядный холодный бетон и мигающий тусклый свет. Впрочем… Это был не такой уж сложный вопрос, ведь всякий раз, когда он переступал порог комнаты… Всякий раз, когда приходил — смотрел только на него. И теперь его не было. Фёдор что-то говорит, но он мало улавливает содержание. Белый шум в голове, виски пульсируют болью — как тут осознать пространство, как понять значения слов?.. Впрочем… Он знает, что Федя говорил это уже не единожды. Да на самом деле — постоянно. С тех самых пор. «Он не останется с тобой» «Ты не нужен ему» «Ему нравишься не ты, а свобода в тебе» Гоголь весело смеялся с каждой такой фразы, шутил выкидывал это из головы тут же, но теперь… Нет. Нет. Это не так — и он знал, что не так, нет, он чувствовал происходящее, нет, где-то в его словах была ошибка, нет, замолчи, хватит, это неправда, не думать об этом. Не думать, и тогда, возможно, ничего не случится. Но теперь, кажется, поздно. И теперь, кажется, случилось. Достоевский приближается. Он поднимает глаза и видит его прямо перед собой, чувствует холодные пальцы у себя на подбородке, заставляет себя сфокусировать взгляд, пытается хоть как-то включиться в реальность и понять происходящее. Хоть как-то ему ответить, но ничего не приходит на ум: шум в голове усиливается, резонирует боль, перед глазами пляшут тёмные пятна. Как хорошо было бы сейчас отключиться. И может быть окажется, что всё это — не настоящее. Фёдор был прав. Каким-то образом всё снова вышло так, как он и говорил, в очередной раз реальность подчинилась ему, а может быть он и сам был реальностью, потому мог строить её как угодно, может только Фёдор был реален. Гоголь не был уверен в этом, как не был уверен ни в чём больше, и единственное, что оставалось настоящим и неизменным — его тёмный взгляд напротив. И думал, что наверное только он был реален теперь, когда нереальным оказалось всё то, что он видел до этого. «Ты всегда будешь нужен только мне» «Тебе не нужен никто больше» «Ты не сможешь быть ни с кем больше» Он был прав. Гоголь знал, что он был прав. Что никто кроме Фёдора его не потерпит, что никто больше не сможет его понять, и только ему он нужен, что никто не останется — да, может и так, но… — Не расстраивайся, — с обманчивой участливостью говорит Достоевский. — Он ничего не значит. Гоголь молчит. «Не значит» — звучит как-то неправильно, не по-настоящему. Наверное потому, что совсем не похоже на правду, наверное потому, что когда «не значит» — не горит, не жжёт болезненно, не давит так в груди и не подкатывает к горлу. — Ты знаешь, что значит быть свободным, — его голос обволакивает, заполняет собой всё пространство и Гоголь чувствует, как прохладная рука Достоевского вкладывают в его руку что-то тяжёлое и холодное. Он привычно находит пальцами курок и щёлкает предохранителем, прекрасно понимая, чего от него хотят, но… Сомневаясь. Нельзя сейчас отпускать реальность, нельзя теряться. Не теперь. Нет. Достоевский хочет, чтобы он убил Котёнка. Но ему этого не хочется. Даже после всего — нет. Он не хочет его убивать. Ловушка. То, о чём предупреждал его Достоевский, то, чего опасался он сам. Привязаться к чему-то достаточно для того, чтобы позволить ему подобное и отпустить. Позволить вырвать кусок из себя и не иметь возможности разобраться. Довериться кому-то кроме него и проиграть. — Сомневаешься? — вкрадчиво спрашивает Достоевский, жёстко сжимая пальцами и вздёргивая его подбородок. — Ты уже убедился: он ушёл и ему нет до тебя дела. Только до своей жизни. Он опасен для тебя, и разве это не ограничивает твою свободу? Гоголь молчал. На фоне этой ломающийся реальности голос Достоевского — твёрдый, холодный и уверенный — единственное, в чём сомневаться не приходилось. И холод оружия в его руке — тоже вполне реален. Привычен даже. Только вот… Совсем нереальным казалось то, чего от него хотели. То, что происходило. Он знал, что так не должно было быть. И знал своего Котёнка. Поэтому не думал, что до такого дойдёт, никогда не думал, нет… — Избавься от него, — железным тоном произносит Достоевский, наклоняясь ближе, и Гоголь чувствует его дыхание на своих губах, медленно закрывает глаза, слыша ожидаемое предложение: «съешь конфетку?» Он не хотел — и без того мир сходил с ума, и без того никакой осознанности и контроля. Но теперь совсем не было разницы. Не было больше причин держать контроль. Смысла тоже не было — ни в чём. А потом… — Извините, что так резко прервал разговор — такие новости, мне нужно было подышать воздухом, — сообщает знакомый голос, и Гоголь распахивает глаза, резко разворачивается и неверяще смотрит на вошедшего парня. Бледная кожа. Чудесные, весёлые, замечательные, двухцветные волосы. Поджатые, постоянно искусанные, но всё равно такие мягкие (он знал) губы. Тонкие, чуть сведённые брови. Тяжёлое дыхание и плотно сжатые кулачки. И… Взгляд — этот упрямый, светлый, стойкий взгляд, действительно напоминающий ему взгляд Котёнка с самой первой их встречи. О, это определённо был он, и Гоголь чувствует, как совсем путается и теряется в этой реальности, уже совсем ничего не понимает. Он ведь ещё не съел таблетку, его не могло так накрыть, он ещё не… Не могло такого быть. Но, кажется, было: потому что сердце предательски задребезжало в грудной клетке — как и всегда от него, потому что расширялись зрачки, потому что снова хотелось смеяться, искрить весельем, шутить с ним и для него, снова хотелось быть и жить — и значит реальность была правдива. И значит он был здесь. Сигма стоит в дверях — с влажными от дождя волосами, прямым взглядом, уперев руки в бока, и тяжело дыша, а потом подходит к нему, требовательно тянет за запястие в свою сторону, заставляя отстраниться от Фёдора, разрывает эту связь, своим прямым взглядом перебивает тяжёлую, тёмную силу во взгляде Достоевского, и впервые в жизни Гоголь на секунду замечает в глазах Фёдора нечто, похожее на замешательство.