Жить

      Несколькими минутами ранее. Сигма видит перед собой влажный лес, затянутое тучами тёмное небо, опадающие от ветра листья — видит реальность, впервые за такое долгое время может дышать, волна новых ощущений оглушает и расфокусирует, выбивает его из колеи, выбивает из груди воздух, и может быть от этого всё окружающее кажется таким ненастоящим, может от этого он совсем не чувствует пресловутой «реальности». Ступает чуть дальше: под ногой хрустят старые ветки и это порождает волну непонимания, какого-то странного, отстранённого отрицания: в его комнате не было веток. Не было ничего, на что можно было бы наступить, что могло бы издавать такие «живые», реальные звуки. И всё становится ещё страннее. Сигма замирает посреди леса, дышит часто и неглубоко, так, что кружится голова, пытается понять и… Не понимает. Не понимает, что происходит, не понимает, что не так, но точно осознаёт: что-то случилось с миром, пока его не было. Мир, реальность, он сам — что-то из этого изменилось, что-то одно, а остальное осталось прежним и теперь им будет так тяжело ужиться вместе. А ещё — и это кажется нелепым теперь, этой ночью и в такой ситуации, но он всё равно не может отделаться от мерзкого ощущения где-то под сердцем, такого… Неправильного, чужого, совершенно неадекватного здесь и сейчас. Ощущения потери. И он, даже собрав все свои силы не может понять, что это такое и откуда пришло. Осознание не прорывается через расфокусировку, головокружение не позволит сконцентрироваться на тоске, уже начавшей сжимать сердце. Нет, он не может понять, что мог потерять теперь, когда у него и так ничего не было. Это неправильно. Он сжимает зубы. Понимает, что медлить нельзя, совсем нельзя, они могут передумать в любой момент, Фёдор вернёт его и тогда — снова темнота, временные скачки и страх. Но ещё… Искрящийся весельем смешливый взгляд. Светлые пряди, постоянно неряшливо спадающие на лоб и взмахи головой, следующие за ними… Театральные жесты, движения кистями, порхающие руки с длинными пальцами. Поцелуи, тёплая ладонь на своей щеке, его шёпот… Ох. Сигма сглатывает, и внешний мир внезапно меняет очертания: отступает эйфория, лихорадочное возбуждение сменяется растерянностью, и он вспоминает ещё кое-что. Он предпочёл бы забыть, но всё равно помнит абсолютно потерянный взгляд Гоголя, когда он проходит мимо. Помнит улыбку Достоевского. И знает, что это — о, это останется с ним. Забудется со временем та девушка, кровь на его пальцах, крик в лесу, нападение маньяка, холодный взгляд Фёдора. Всё со временем отпустит и потускнеет, всё уйдёт в прошлое, но этот его взгляд… О, он останется с ним навсегда. Сигма разворачивается медленно, поломано как-то. Отстранённо вспоминает похожие изломанные движения парня после тех таблеток. У него ломалась реальность? Может быть, он всегда живёт так? Позади — тёмный проём, спуск в подвал, после — тяжёлая железная дверь с замками, а за дверью — Гоголь. Он понимает, что не должен, что нельзя отпускать мысль, понимает, что нельзя, ведь стоит подумать, и… Это неправильно. Это неправильно. Но… Несмелый шаг вперёд — к тёмному проёму посреди леса, к его комнате и замкнутому кругу времени. В голове снова — вспышки эмоций, воспоминания и взгляды. Сигма уже не старается сопротивляться, и дыхание выравнивается, и сердце снова стучит медленно и гулко. «Разве ты бы не помог самому близкому человеку?» «Доверие — это способность не раздумывая отдать свой шанс на жизнь». Ещё шаг. «Закрыть глаза и шагнуть в пропасть, если он скажет, и знать, что не умрёшь, а если умрёшь — принять это». «Настоящая тюрьма — она здесь» — и подушечки пальцев касаются его лба, Сигма прикрывает глаза и… Застывает перед входом словно стоит на краю обрыва, смотрит в темноту, видит отсвет от дребезжащей лампочки где-то там, внизу, и мысли постепенно отходят на задний план, оставляя в голове звенящую пустоту. «Доверие», да? Сигма шагает вперёд.

***

Достоевский покидает комнату, ничего не говоря. Хлопает дверь, снова щёлкают замки, но Сигма не думает об этом — и о том, что в этот момент своими руками похоронил свою свободу. Нет, он не может думать ни о чём, кроме растерянного лица напротив, шагает вперёд, ладонями ловит новый нервный жест головой и подаётся к его губам, вжимаясь в них своими. А потом, когда Гоголь отмирает, и, рвано выдохнув в поцелуй, притягивает ближе, вжимает в себя, понимает краем сознания: он сделал правильный выбор. Нельзя было оставлять его здесь. Гоголь столько раз защищал его, и он не мог, просто не мог поступить с ним так. — Ты… Почему? — выдыхая в поцелуй, спрашивает Гоголь, суматошно оглаживая ладонями прохладные после улицы и дождя щёки. — Не знаю. Не спрашивай. Я… Наверное пока не готов с тобой порвать, — почему-то смутившись, шепчет Сигма, опуская взгляд, не замечая меняющегося взгляда парня. — Котёнок… — Гоголь медленно выдыхает, придерживает пальцами его лицо, заставляя поднять голову и посмотреть ему в глаза. — Ты… Лучше бы тебе прекратить быть таким милым. Это незаконно, сюда ведь наверняка уже выехала полиция милостей и что ты будешь… Сигма не слушает: подаётся вперёд, приподнимается на носочки и прерывает весь этот растерянный поток новым поцелуем. Гоголь реагирует мгновенно: ресницы плавно опускаются, руки перемещаются ниже, и Сигма податливо выдыхает, прогибается, позволяя парню вжать его в себя, и теряет реальность вовсе. В какой-то момент — и он сам не замечает, в какой, Гоголь подхватывает его на руки, разворачивает, прижимает спиной к стене с новым жарким поцелуем, и Сигма понятливо скрещивает ноги на его талии, зарываясь пальцами в светлые пряди, вызывая новый рваный вдох в поцелуй. — Останови меня, если зайду слишком далеко, — сбивчиво шепчет Гоголь, облизывая губы, и в зелёных полуприкрытых глазах Сигма видит отражение собственного состояния. Безумие? О, наверное. Но здесь и теперь, одно на двоих, и он вполне готов сдаться ему. Плевать, разве не безумен весь этот день? То, что его выпустили. И то, что он вернулся. Не было смысла сходить с ума понемножку, и с Гоголем оказалось очень просто сделать это так — с разбегу и в омут, во тьму с головой. К чёрту всё. — Продолжай, — только и выдыхает он, в подтверждение своих слов чуть плотнее сжимая коленями талию парня. И только этого, одного поплывшего взгляда и просьбы в голосе достаточно Гоголю для того, чтобы кивнуть и отбросить контроль. Гоголь разрывает поцелуй, пару секунд глядит на него, тяжело дыша, и кажется, хочет что-то сказать, но не находит слов, и Сигма молчит тоже — его и самого хватает сейчас только на рваные вдохи и новые поцелуи. Парень, кажется, понимает это — поводит головой и опускается ниже, покрывает поцелуями щёки и скулы, Сигма кусает губы, дышит рвано и тяжело, запрокидывает голову, подставляясь под его губы. Мысли в голове вспыхивают и затухают мгновенно: он думает о том, как безумно всё происходящее, о том, что наверное глупо вот таять и рассыпаться от малейшего касания, но сделать ничего не может, и каждый новый поцелуй заставляет мысли растворяться в этой неадекватной, сюрреалистичной дымке, каждое движение — выдыхать и подаваться навстречу. — Ты и правда как кот, — шепчет Гоголь, утыкаясь губами куда-то в его висок, и от его ласкового, тихого голоса Сигме и правда хочется мурчать и прогибаться навстречу. — Такой тактильный… Сигма при всём желании не может покраснеть ещё больше, поэтому просто наклоняется и тянется к его губам, и Гоголь даёт ему его и даже больше: целует неторопливо и мягко, плавно раздвигая языком его губы, проникая внутрь, и Сигма снова забывает обо всём на свете, приоткрывает губы и протяжно стонет, отвечая на плавное движение его руки — парень пробирается под его байку, проводит ладонью по позвоночнику, оглаживает позвонки и рёбра. — Хочешь? — ещё раз спрашивает он, на миг разрывая поцелуй, и снова смотрит ему в глаза — долго и внимательно, и Сигма видит вязкое тепло, разливающееся в глубине зелёных глаз. Сигма чувствует, как горят щёки, как идут по спине мурашки, а потом смотрит на его лицо, растрёпанные волосы и припухшие губы, натыкается на взгляд парня и чувствует, как растекается в животе жар. Сглатывает и кивает. — Сними, — просит он, кусая губы, и чуть отстраняется, позволяя парню медленно стянуть с него чёрную байку, и даже не чувствует ожидаемой неловкости — каким-то образом Гоголь умудряется разом отключить у него стеснение и прочие ненужные эмоции. Только когда парень отстраняется и рывком скидывает с себя майку — позволяет себе судорожный вздох перед тем, как податься к нему, прижаться кожей к коже, ближе, плотнее, жарче. Отрываться от него не хочется: Гоголь действует на него как наркотик, да и самого парня ведёт, наверное, похуже, чем от всех прежних таблеток Достоевского, Сигма понимает это на каком-то новом, общем уровне, улавливая его эмоции, и зная, что и парень чувствует его тоже. Он не замечает, в какой момент раздевается окончательно: время снова сбоит, реальность ломается, вспыхивает снопами искр от поцелуев в шею, тёплых ладоней на его теле и сбивчивого ласкового мурлыканья Гоголя в поцелуи, заставляющего его вспыхивать и сгорать моментально. — Ты невероятный, ты в курсе? — шепчет Гоголь, и горячее, тяжёлое дыхание опаляет кожу, уходит под неё теплом, и Сигма точно знает, что ещё долго будет греться и жить этим. Воспоминаниями о нём, отголосками тепла — и может так удастся пережить всё это и пережить осень. — Молчи, — выдыхает он, и просительно поводит бёдрами, вжимается в парня поплотнее, не в состоянии контролировать происходящее, не зная, что делать с возбуждением и собственными мыслями. Снова отстраняется и глядит на него потемневшим взглядом, покусывая губы. — Давай… Давай уже. Пожалуйста. Парень не заставляет просить себя дважды: снова кивает, оставляет лёгкий поцелуй на его щеке, кусает губы и подносит пальцы к его губам. Сигма с готовностью забирает пальцы в рот, прикрывает от смущения глаза, но молчит, послушно обводит их языком и почему-то возбуждается ещё больше. В какой-то момент всё же решается приоткрыть глаза, встречается с абсолютно невероятным теперь взглядом Гоголя и рвано выдыхает, выпуская бледные пальцы изо рта и поспешно подаваясь ближе, скрывая смущение новым поцелуем в его шею, который заставляет парня вздрогнуть и плотнее вжать его в себя. Сигма утыкается носом в его шею и прикрывает глаза, стараясь успокоиться, дышать тише и свободнее, что не так-то сложно на самом деле — несмотря на то, что должно произойти, он прекрасно знает, чувствуя на их новом, общем уровне, что Гоголь не причинит ему боли, не сделает ничего плохого. Только не сейчас, нет. Парню не нужно озвучивать очевидного, не приходится просить его расслабиться или спрашивать о прежнем опыте — всё понятно без слов, и оба знают это, и Сигма без лишних разговоров чувствует происходящее и чувствует парня. Наверное поэтому всё проходит так — безболезненно почти, плавно, с долгими, отвлекающими поцелуями и безопасными объятиями. Гоголь не спешит, снова ласкает его губы своими, выбивает из реальности. В какой-то момент он привыкает к пальцам внутри себя, в какой-то момент от этого ведёт достаточно для того, чтобы их стало мало, и всего стало мало, и Гоголя с его поцелуями, и касаний, и… Всего. Сигма поводит бёдрами — плавно насаживается, и Гоголь ловит губами новый стон в поцелуй, а потом вдруг прижимает к себе поплотнее и одним плавным движением укладывает его на кровать, нависает сверху и снова дышит глубоко и тяжело. Только теперь Сигма понимает, отвлекаясь от собственной бури эмоций, что держаться парню всё это время было, кажется, совсем не так просто. Понимает по тёмному от возбуждения взгляду, перебитому дыханию и искусанным губам. Гоголь хочет — но всё равно медлит, сдерживается, целует неторопливо и как-то по особенному нежно, пока Сигма закидывает ноги на его талию, просительно трётся членом о живот парня и обвивает руками его шею. — Котёнок… Одно твоё слово и мы прервёмся, — сообщает Гоголь между поцелуями, и всё же приподнимается на локтях, чтобы посмотреть внимательно ему в глаза. — Я хочу, — выдыхает Сигма, совсем теряя голову от этого взгляда и хриплого от возбуждения голоса, от привычного ласкового «Котёнок», от… него. — Я в порядке. Гоголь кивает и неровно дышит сквозь сжатые зубы, наклоняется, утыкается лбом в его лоб, медленно скользит членом между ягодиц, не входя пока — лишь надавливая, и Сигма закрывает глаза, зарываясь пальцами в мягкие волосы, сжимая их в кулаке и притягивая к себе, заглушая общий их стон, когда он всё же не сдерживается и входит одним плавным, медленным толчком. — Котик… — шелестит где-то над ухом голос Гоголя, и Сигма сквозь пелену вязкого жара и удовольствия чувствует мягкое прикосновение губ к своей скуле. Гоголь начинает двигаться. Сигма прогибается навстречу, сжимает рукой его волосы, другую — плавно ведёт вниз, находит руку парня и Гоголь подхватывает, сжимает его пальцы в своих, переплетает и реальность выравнивается совсем, и ближе уже некуда, а значит так и надо, и Сигма чувствует, что всё теперь так, как и должно быть, и всё — правильно и тепло. — Коля… — шепчет он в ответ. Это срывается как-то само собой, просто как дыхание, и ничего больше нет в голове кроме него и этого момента. А потом время снова ускоряется — вместе с движениями Гоголя, судорожными вздохами и всхлипами, и раскалёным от жара пространством. Сигма больше не сдерживается: вскидывает бёдра навстречу, плотно сжимая коленями талию парня, целует горячо и жадно, давая парню разрешение на дальнейшие действия. И Гоголь послушно отбрасывает контроль следом, целует с диким напором, придерживает за талию, срывается на рваный и быстрый ритм, но рука парня всё ещё в его руке, и близость доходит до своего пика — уже не различить, где чьё дыхание и чьи стоны, не отличить желаний одного от желаний второго. Сигма всегда боялся потерять себя здесь, в подвале. Но теперь… Теперь это уже не кажется такой плохой мыслью.

***

— Ты спал с ним? — спросил Сигма уже немного после — устроившись на плече парня, позволяя векам расслабленно опуститься от его пальцев в своих волосах и тихого, размеренного стука сердца. — Действительно хочешь это обсудить сейчас? — повёл бровью Гоголь, не прекращая, тем не менее, расслабленно перебирать его волосы. — …Нет, — подумав, сказал Сигма, и понял, что и правда — нет, он не хотел. Не сейчас. А может не хотел вообще — не нужно было ему этого знать, он и так многое подозревал. Гоголь помолчал немного, и Сигма придвинулся ближе, устроился удобнее, укладываясь на его груди. — Но тебе… Понравилось? — осторожно спросил он, выводя узоры пальцами на светлых плечах. От собственного тупого вопроса к щекам снова прилила краска, но он всё равно упрямо поднял глаза на парня, встречаясь взглядом с изумлённым взглядом напротив. — Котёно-ок, — тянет Гоголь, не замечая как губы растягиваются в улыбке. — Ты же не серьёзно сейчас, да? Сигма молча поджал губы, сосредоточенно сводя брови: он знал, что для него это было нечто особенное. И на самом деле не сомневался в том, что для парня тоже, но… Нужно было услышать это от него. Может и глупо, но почему-то хотелось. — Детка, мне ведь не нужно объяснять тебе таких очевидных вещей, — пробормотал Гоголь с прежней расслабленной улыбкой. — Я не против обсуждать с тобой наш секс, тем уж более — ты ни от чего так мило не краснеешь, но ты ведь о другом узнать хочешь. Верно? Сигма молча поднял на него взгляд, даже не удивляясь такой проницательности — Гоголь уже наловчился видеть его насквозь, ему не нужны были намёки и обходные вопросы. — Ты прав, — осторожно сказал он. — Так что? — Если хочешь спросить, спал ли я с теми, кто был здесь прежде — нет, — сказал Гоголь. А потом помолчал и добавил словно нехотя, и его слова прозвучали неожиданно и тихо: — Но вообще говоря… До тебя тут никого не было. Сигма молча поднял на него взгляд, приподнялся на локтях, глядя на парня из-под растрепавшейся чёлки растерянно и прямо. До него в комнате никого не было… Не то чтобы это был минус, нет, он был по-своему рад тому, что никто другой не сидел в холодном подвале, но это значило, что… — Ты не знаешь, зачем я ему, — понял он. Гоголь медленно кивнул. — И никто до этого не жил достаточно долго для того, чтобы остаться здесь, — пробормотал Сигма и получил новый кивок, медленно приподнимаясь и садясь на парне верхом. Почему-то стало холодно, до смерти захотелось отстраниться, но он прекрасно понимал, как это будет выглядеть. — С тобой всё будет в порядке, Котёнок, — сказал Гоголь, видимо, истолковывая его молчание по-своему. — Я не знаю о его плане, но точно смогу… — Сколько… Сколько человек ты убил? — перебил он парня, и на этот раз голос даже не дрогнул, не опустился на фразе о смерти. — В адеквате? — на всякий случай уточнил парень, и Сигма явно уловил волнение, полыхнувшее в спокойном до этого взгляде. Парень, до этого мирно обнимающий его за талию, теперь убрал руки, позволяя себе только едва уловимые, осторожные касания пальцами кожи. — Можешь не отвечать, — сжалился Сигма, пересиливая себя — снова улёгся сверху, успокаивающе касаясь его губ своими. Подумал: зря начал всё это. Даже если он был убийцей, даже если жертв больше, чем казалось — судить его по прошлому, по тому, что он делал даже нехотя, по приказу Достоевского… Конечно, всё могло быть не так — действительно ведь могло. Может он был убийцей по своей сути, может быть был маньяком, психопатом — пусть так, ладно. Он не верил в это, но даже если такой вариант был… Любой мог измениться — Сигма знал это, как никто другой. Он знал, как может быть тяжело: тьма клубилась внутри у каждого, но пока можно было держаться и не давать ей выхода она ничего не значила. — Тебя это пугает? — спросил Гоголь, плавно перемещая руки с талии и выше по спине, заставляя его в очередной раз шумно выдохнуть от стайки мурашек, которые поднялись по позвоночнику вместе с пальцами Гоголя. Сигма задумался: вопрос был не из лёгких. Возможно раньше — да, но теперь… Он был в безопасности с ним — сомневаться в этом не приходилось. Был, конечно, ещё Достоевский, и он не зависел от Гоголя и их отношений, но всё же… Что-то подсказывало ему, что всё не закончится так просто — парень защитит его, не даст убить, не позволит ничего сделать. — Нет, — сказал он после недолгого молчания. — Это ведь прошлое. Он уложил голову ему на грудь, не замечая, как вздрогнули его брови, не видя задумчивого взгляда в сторону. Однако слова, которые не сказал Гоголь или он, но о которых они оба подумали, всё равно повисли где-то в пространстве, одной мыслью на двоих, невысказанные и тяжёлые. «Прошлое остаётся прошлым только пока не переходит в настоящее». «Останешься со мной, если я продолжу жить так, как живу?» «Продолжишь убивать даже теперь?» «Ты надеешься изменить меня?» — Я не собираюсь тебя переделывать, — сказал Сигма неожиданно, поднимая голову. Озвучивать мысль было тяжело и странно, страшно немного, но он вырос достаточно для того, чтобы знать: недосказанность — тёмная туча, давит на плечи, оседает неприятным осадком в лёгких и перекрывает в итоге всякую способность разговаривать. Нет, он не хотел такого для него… Для них. — Я не Фёдор, — медленно продолжил он, тщательно подбирая слова. Чертовски сложно: один шаг в сторону — вниз, в пропасть непонимания и обид, домысливания. — И может быть не так хорошо тебя понимаю. Но думаю ты сам должен решить, как хочешь жить. Я уже влюблён в тебя, поэтому могу не обращать внимания на прошлое. Но я не знаю, что будет, если мне нужно будет видеть это в настоящем. Гоголь молчал: несколько секунд глядел растерянно и удивлённо, и даже руки, до этого размеренно поглаживающие его спину, остановились и замерли на коже. А потом — и на бледной коже парня это выделялось особенно — на щеках Гоголя вспыхнули яркие красные пятна. И Сигма готов был поклясться, что не видел ничего более милого и забавного, чем это смущение парня, которое, тем не менее, сразу же скрылось за завесой прежней расслабленной улыбки. — Милашка, — сказал Гоголь, но с голосом всё же не совладал, — я бы с удовольствием… То есть, нет. Не так. Мне… Если мы говорим о тебе… Да что ж такое, — сбился парень, и сам удивляясь тому, что впервые в жизни не может свести всё в шутку и сформулировать мысль. — К чёрту, иди сюда, — выдохнул он, и плавно привлёк его за подбородок к своим губам. Сигма послушно закрыл глаза и подался чуть ближе, вновь позволяя теплу растечься в груди и накрыть с головой, отпустил ситуацию, забил даже на то, что Гоголь не договаривает — и снова слова просто висят в воздухе, но… Он не против, чтобы пока оно осталось так. Не всё ли равно, если мысли и чувства одни на двоих? И если он не может пока… «Я тебя тоже люблю, Котёнок». Подумал: пусть останется недосказанным, пусть висит в воздухе, пусть его заменят новые поцелуи — не так уж и плохо. Это он может ему позволить. А потом — и для него стало это полнейшей неожиданностью — погас свет. По меркам комнаты день закончился, и это, наверное, был самый долгий их день вместе. — Очень вовремя, — хрипло усмехнулся Гоголь в его губы. — Как насчёт ещё одного раза, м, Котик? Сигма улыбнулся, плавно соскользнул рукой по горячей щеке парня, коснулся носом его носа и снова отпустил, позволил этому теплу затопить пространство. О, он был не против.