Жить

Достоевский стоит напротив. У него всегда прохладно и тихо, просторно, но всё равно как-то пусто, мрачновато, и теперь, в этот предрассветный час ещё темнее обычного. Гоголь сидит на высоком барном стуле, как-то по-домашнему прижимается спиной к столу и играется с картами. Не так, как в подвале при Сигме, не играет на конкретного человека — просто позволяет пальцам бездумно перебирать колоду даже не замечая, нервно вертит в руках, чтобы хоть чем-то их занять. — Скажи, Коля, я похож на шутника, м? — спрашивает Фёдор. В его руках чашка с кофе. Кофе он пьёт круглые сутки, это Гоголь осознал давным давно: казалось, его кофемашина работала в круглосуточном режиме, кружка не покидала его рук всё то время, что он был дома и бодрствовал. Лишь когда выходил — заменялась на термокружку побольше или энергетик. Даже теперь — четыре утра, и Гоголь смотрит на пальцы со сбитыми костяшками. Пальцы сжимают чёрную кружку с чёрным кофе. Достоевский смотрит так же темно. Костяшки сбиты — потому что ходил разбираться без него. Гоголь старается отмести эту мысль, но его всё равно грызёт что-то, похожее на чувство вины: он проебался, не пошел с ним, не сделал то, что должен и теперь… Конечно, с ним всё хорошо — с ним всегда всё хорошо, но ситуация всё равно оседает мерзким осадком под сердцем — не любил он подводить Фёдора. Хотя сейчас это — даже не первое, что его волнует. И это только больше бесит, и скребёт, и давит — то, что даже в такой ситуации он может думать о чём-то кроме Достоевского. О ком-то. Это, наверное, нормально, и он убеждает себя в этом, вот только убеждение работает далеко не всегда, а когда он с ним — что ж… Гоголь молчит. Он ещё не вполне вернул фокусировку реальности, только-только вернулся от парня. Не к себе домой вернулся — к нему, потому что — им нужно было поговорить. Он знал, что нужно. Ради Котика. Он думает об этом и пропускает момент, упускает допустимое время, в которое он мог ответить, и Достоевский замечает это — конечно замечает, Гоголь знает, как его бесит такое. Приближается, но пока не выпускает кружку из рук. — Похож? — с нажимом спрашивает он, глядит прямо в глаза, но Гоголь стойко выдерживает взгляд — не позволяет тьме давить на него, и живая, весёлая зелень его глаз защищает от холодного мрака взгляда Достоевского. — Нет, — говорит он, сжимая колоду в руке. — Я должен поговорить с тобой. — Верно, — подмечает Фёдор прохладно. — Должен. — Зачем он тебе? — Не твоё дело. — Федя… — Ты стал слишком неуправляемым от этих отношений, — замечает Достоевский. — Это становится проблемой. — Для тебя? — Для всех. — Я… — Хочешь, чтобы всё вышло как с Гончаровым? — спрашивает Фёдор, и Гоголь вздрагивает как от пощёчины. Взгляд, до этого стойко выдерживающий напор Достоевского, опускается, брови сосредоточенно сводятся к переносице. — Не выйдет. Это другое. Ты и сам знаешь. Ты ошибся. — О, да? Тогда хочешь выпустить его сам? — Хочу. Фёдор молчит, но ему и не нужны слова, пока есть это снисходительное превосходство в его взгляде. — Хочу, — повторяет Гоголь. — Он не уйдёт. Зачем он тебе? — Ты знаешь. Гоголь сжимает зубы: всякий раз, когда Фёдор заводит эту свою шарманку с «ты знаешь» он всё больше путается: уже не так уверен в реальности, в себе и своих мыслях: уж не обсуждали ли они этого раньше? Не был ли он под кайфом? Не должен ли действительно знать, а не догадываться? Но с Фёдором всегда так, и временами Гоголь действительно знает — знает, потому то они понимают друг друга, знает, даже если не сказали, и это тоже часть их связи, только вот в последнее время связь как-то сбоит. Достоевский утверждает, что особых причин искать не нужно, винит во всём его котика, но всё равно это не звучит теперь так убедительно. — Ты не должен убивать его, — произносит он твёрдо, и заставляет себя поднять взгляд. — У тебя всегда есть другой план. — И ради кого мне отступать от первого? — насмешливо откликается Достоевский, а потом отходит на шаг: опускается на узкий кухонный диванчик. Гоголь чуть сводит брови: он не любит этот диван — гладкий, чёрный, с кожанной обивкой, оттого и прохладный постоянно — ничего хорошего в нём нет, но дому Фёдора подходит. — Ради меня, — всё же озвучивает очевидное он, хотя вопрос явно риторический. — Я прошу тебя. Достоевский молчит, но смотрит в глаза. Долго, изучающе смотрит, и Гоголь знает этот взгляд: точно так же он смотрел в первую их встречу, в ебанутом карцере, где ему пускали всякую дрянь по вене, ломали реальность и обездвиживали, когда от лекарств хотелось блевать, а без них — сдохнуть, когда… Когда он нашёл его. И каждый раз, стоило Фёдору посмотреть так — он снова видел это, проваливался во тьму воспоминаний: уже не различить, прошлое или будущее, не понять, где верх, где низ, не отличить света от тьмы, и во всём этом только и остаётся, что он и этот взгляд — сковывающий, но отрезвляющий холод. И всё же теперь… Теперь, когда он смотрит ему в глаза и слышит ожидаемое «иди сюда», теперь, когда он уже знает, что будет дальше, ему не хочется всего этого — хочется рассмеяться, пошутить, перевести тему, фокус показать, но только это не сработает теперь. Он понимает и выбора не остаётся. — Я не хочу, — всё же предупреждает он. Нет, нельзя, сейчас нельзя, но Фёдор глядит долго и молча, и это — давление, и это становится реальностью, перед которой притупляются все остальные чувства. — Не хочешь? — поводит бровью Достоевский. — С каких пор? Гоголь молчит: уже проиграл, ничего не сказать, и тьма разрастается, контроля нет ни над чем. — Ты знаешь, что делать, — говорит Фёдор. Гоголь сжимает зубы, но всё же кивает чему-то, садится к нему на колени. Быстрое раздевание. Фёдор входит без подготовки и предупреждения. Гоголь роняет голову ему на плечо, позволяет себе лишь один болезненный стон, а потом всё же берёт себя в руки — приподнимается и начинает двигаться. Без смазки и растяжки идёт сложно, и каждое движение сопровождается неровным выдохом через плотно сжатые зубы, он жмурится и сильнее сжимает пальцами его майку, хотя его на самом деле раздражает, что парень забивает на раздевание: прижиматься кожей к одежде — сомнительное удовольствие. Но Фёдор не интересуется подобным и теперь не особо помогает: ждёт совсем немного, а потом опускает руку ему на талию, заставляет опуститься и принять полностью, вызывая новый стон боли и ругательства сквозь зубы. — Чёрт, ты… — хрипит Гоголь, сводит брови у переносицы и пытается выдохнуть, расслабиться и улыбнуться, но выходит не слишком хорошо. Фёдор наказывает его совершенно открыто: как бы там ни было, жестокость совсем не в его духе, и то, что он делает теперь — лишь редкие моменты воспитания. Заслуженного. Потому что он проебался, не пришёл на встречу, зато пришёл после — со своими условиями. — Что? — спрашивает Фёдор настолько ровно и холодно, словно ведёт светскую беседу. Не выдаёт дыхание, ни на тон не понижается голос. Он выходит почти полностью, а потом входит так же резко как и впервые, вызывая у него новый болезненный стон. — Есть какие-то комментарии? — Нет, — выдавливает Гоголь, упирается руками в его плечи, поводит бёдрами, пытаясь найти менее болезненный угол, но Фёдор плотно держит за талию, не особо даёт сменить позу, словно и не замечая сжатых от боли зубов и резко выделяющихся на бедном лице скул. — Блять, погоди немного, — просит он не сдерживаясь, хотя знает, что особого смысла просьба не имеет: Фёдор не в настроении идти на компромиссы, да и он проебался слишком сильно для таких комментариев. — Ты же знаешь, что я единственный, кому ты всегда будешь нужен? — произносит он, и от новых резких толчков перекрывает дыхание, в глазах темнеет от всполохов боли, но приходится снова сжимать зубы и сдерживаться — он сам виноват. — Подожди, стой, дай секунду… — хрипло выдыхает он, цепляясь пальцами за плечи Фёдора в тщетной попытке притормозить, замедлить и прийти в себя немного. — Что, прости? — этот тон — как озеро с ледяной водой, заставляет поднять голову и открыть глаза, пусть даже перед ними всё расплывается. — Я знаю, — соглашается Гоголь. — Ты… единственный… кому я буду нужен. — Молодец, — хвалит Фёдор, и немного замедляется, и становиться чуть легче. Гоголь дышит рвано, хватает губами воздух и думает, что в ином случае мог бы даже возбудиться, наверное, но сейчас… Нет, не хочется. Не из-за боли даже, а… — Думаешь он простит измену? — спрашивает Фёдор, и это — куда болезненнее, чем новые толчки. — Думаешь поймёт? — Это не измена, — находит в себе силы Гоголь. — Я не хотел. — Правда? — улыбается Фёдор. А потом опускает руку на его член. — Не нужно, — просит Гоголь, но и это не имеет значения: Фёдор всегда делает, что хочет. Проблема только в том, что обычно их желания совпадают. И когда его пальцы соскальзывают вниз и вверх, а толчки почти прекращаются, давая ему возможность немного передохнуть, когда Гоголь шипит, напряжённо сводит брови и колени, когда пытается приподняться и отстраниться — это не имеет значения, потому что заранее обречено на провал. Потому что Фёдор знает, как лучше. Фёдор знает, чего он хочет. Фёдор знает его. Фёдор не сделает ничего плохого, не причинит ему боли. А о доверчивом лице, поджатых губах и упрямом, светлом взгляде можно хоть постараться не думать. И вскоре возбуждается достаточно для того, чтобы действительно не думать — ни о последствиях, ни о боли… ни о нём. У него почти получается, но тревога маячит где-то на фоне, боль резонирует по всему телу, но он старается отвлекаться и отвлекается, закрывает глаза и облизывает губы — Федя не фанат поцелуев, иногда с ним можно договориться, но теперь и пытаться не стоит, да и не нужно это. — Всё ещё не хочешь? — уточняет он, и это уже явная издевка — потому что Гоголь, немного отойдя от боли, выдыхает уже тише и чуть приподнимается навстречу его руке — продолжения хочется, но не так, как с его Котёнком. И в голове — пусто и темно. Эмоций нет, и он знает, что это — лучший вариант сейчас, и лучшая защита. — Ты знаешь, — откликается он, снова чуть хмурясь: Достоевский почти останавливает движения, смотрит со внимательностью змеи — совершенно обескураживающей в сексе, выбивающей из колеи. Но он почти привык. — Не знаю. — Федя… — Ну? Снова это ледяной тон. Фёдор убирает руку, и Гоголь бессильно выдыхает. — Хочу. — Что, прости? — Я хочу. Продолжи, — просит он, роняя голову ему на плечо. Дышит тяжело, сжимает зубы и закрывает глаза, надеясь, что Фёдор не заметит, как его потряхивает от унижения. — М? — Блять, дай мне кончить, — загнанно рычит Гоголь, приподнимаясь, пытаясь насадиться самостоятельно, сделать хоть что-то возбуждение тянет, пульсирует кровь в висках, и в этот момент ничего больше не хочется, на всё плевать — боль, унижение, тревога — похуй. Но Фёдор не позволяет и этого — снова удерживает за талию, не двинуться, никак не закончить с этой пыткой. Только и остаётся, что… — Пожалуйста. Прошу. Давай. Это работает, потому что только этого и ждёт Фёдор. Поэтому его поражения с просьбами хватает для того, чтобы он отпустил его. И реальность — это тягучее, мрачное болото — оживает снова с резкими толчками и рваными вздохами. Достоевскому больше не нужно двигаться. Гоголь делает всё сам: запрокидывает голову, упирается руками в его плечи, насаживаясь самостоятельно резко и рвано, ненасытно, насколько хватает сил и выдержки, кусает губы и жмурится, не позволяет мыслям уйти далеко и снова всё испортить. Гоголь не знает, сколько это продолжается. Окончание с долгожданной разрядкой как-то расплывается: оргазм накрывает яркой, болезненной волной, но затухает почти сразу, и после — когда он одевается, не остаётся и следа от удовлетворения, лишь сожаление, чувство вины и тревога на фоне. Но это нормально. Боль, всё ещё резонирующая в теле, нервные жесты и это мерзкое, тоскливое бессилие — всё это вскоре отойдёт на второй план, он знает. Пульс боли всегда стихает, когда слишком силён. И всё пройдёт. Только вот боль — последнее, что волнует его теперь, самое незначительное и мелочное, пока в подвале остаётся его Котик. Но пока он не ушёл — только и остаётся, что сжимать зубы, не позволять этой волне накатить, не позволять отчаянию сдавливать горло, сжимать зубы и пытаться вернуть на лицо улыбку и былую лёгкость. — Всё ещё хочешь его отпустить? — спрашивает Фёдор. Гоголь не смотрит на него. Начинает шуметь кофемашина, он снова делает кофе, полпятого утра, словно и не собирается спать… Он молчит. Достоевский спрашивает сейчас — хотя знает, что сейчас вопрос приобретает новый оттенок: Сигма никогда не останется с ним, если отпустить сейчас. Узнает о том, что произошло, не важно, от него или Фёдора, но узнает и уйдёт. Больше никогда, ничего у них не будет. И всё, что делает Достоевский — снова заставляет его решать, ставит перед моральным выбором — просто смеха ради. Игра в его стиле: поставить на краю пропасти, заставить прыгнуть и смотреть на падение. Вот и теперь он спрашивает. Думает, знает, что дальше. Только вот… — Да, — тихо, почти неслышно откликается Гоголь. Плевать. Пусть так. Поступить правильно хотя бы раз, даже… Даже если это будет стоить ему всего. Даже если больше ничего не будет, даже если придётся снова остаться одному, а Фёдор будет прав — на всё плевать. Он не оставит его там, потому что в следующий раз Фёдор убьёт его. Как бы там ни было это последний шанс отпустить его. Всё исправить. Хоть раз поступить так, как нужно. Он знает, что если бы озвучил это сейчас, непременно бы получил в ответ насмешливое движение бровей и вопрос «кому нужно» от Достоевского, последующие рассуждения о том, что мир устроен иначе и нет ничего «нужного», и есть только конкретные желания конкретных людей — не хорошие и не плохие. Всё это он знает наизусть, потому и не стремится обсуждать. И ещё… «Думаю ты сам должен решить, как хочешь жить». Ещё он знает и другую точку зрения. Котёнок верит ему. Достоевский всегда принимал его — да, но видел в нём только убийцу, которым он мог бы быть, монстра, оружие, пусть и своё, но... Такое нельзя любить. А Котёнок увидел что-то ещё, несмотря даже на то, что он сам о себе такого не знал. Пусть даже он предал его — это станет первым и последним разом. И если Сигма смог влюбиться в него… Может, стоит хотя бы постараться быть тем, кого он видит. Он может попытаться. Если ещё не поздно. — Да, — уже твёрже повторяет он. И получает в ответ равнодушное пожимание плечами, от которого грудную клетку сдавливает неясное ощущение: то ли паника, то ли радость — не понять, хотя с Фёдором всегда так, не отличить одно от другого, боль от удовольствия, страх от веселья, падения от взлёта. — Выпускай.