Нельзя

      Анна проснулась от тревожного ощущения, что за ней кто-то наблюдает. Неприятное ощущение, как ни посмотри, захотелось срочно от него избавиться. Она с осторожностью огляделась… и сначала не поняла, где находится. Её окружала абсолютная темнота: вытянув перед собой руку, она не могла разглядеть даже очертания своих пальцев. Потом вспомнила.       Они сбежали. Сбежали из Последнего города. Она и хмурый задумчивый парень по имени Ньют спят в машине посреди степи. А непроглядная тьма объяснялась просто — видимо (ну, или «невидимо», если точнее), сейчас глухая ночь.       Анна перевернулась на спину и задумалась. Казалось бы, она во всём разобралась, но тревога не исчезла. Наоборот, ещё сильнее загрызла её, и девушка потянулась к дверце автомобиля. Там она вечером оставляла фонарик. Не нашла его там, вспомнила, вытащила его из кармана и зажгла. На секунду зажмурилась от яркого света, да так и замерла. Сердце охнуло и съёжилось в грудной клетке до размеров горошинки, по рукам побежали мурашки.       По металлической решётке с её стороны, которую они с Ньютом приделали вместо разбитого стекла вчера вечером, что-то будто дробно простучало. Как если провести палкой по металлическим прутьям забора. Как будто ветка или что-то наподобие задело решётку снаружи.       И всё бы хорошо, вот только Анна совершенно ясно помнила, что машина вечером стояла посреди пустыря, так что ни о каких ветках не могло быть и речи.       Снова этот дребезжащий дробный звук, тихий и ненавязчивый. Именно от его вкрадчивости Анна и не выдержала, приоткрыла глаза и едва не померла на месте от страха. Вместо этого она медленно протянула влево руку и, наткнувшись пальцами на плечо сидящего на водительском кресле Ньюта, слабо сжала его. На большее её шокированный организм был сейчас не способен. — Ньют, — прошептала она еле слышно. Звуки более вразумительные она бы из себя сейчас не выдавила, но, наверное, это было и хорошо. — Ньют, просыпайся.       Тот открыл глаза легко, будто и не спал, но Анна этого не увидела. Она огромными глазами смотрела на распластавшегося прямо на лобовом стекле, прижавшегося к нему лицом шиза, истекающего слюной, гноем и чем-то ещё, о чем девушка даже думать не хотела. Белые тусклые глаза поблескивали в дрожащем свете фонаря, как глаза слепой кошки.       Шизы облепили машину со всех сторон. Ещё несколько обезображенных лиц прижалось к прутьям решетки. Пальцы, ужасные, длинные, фиолетовые пальцы, покрытые мерзкими наростами, врезались в тонкие прутья, и из лопнувшей кожи сочилась вязкая слизь. Анна с отвращением видела, как один из зараженных раскрыл рот и, прижавшись к прутьям зубами, повел головой сверху вниз. Зубы снова тихо и дробно задребезжали. — Ньют, — хрипло прошептала она, — поехали уже, а?       Ньют, не отрывая взгляда от распростертого над ними буквально в полуметре человека, медленно поднял руку и вставил ключ в замок зажигания. Повернул.       Двигатель завёлся, тихо и мерно загудел, и шизы яростно завыли, выйдя из своего странного оцепенения. Ребята закричали одновременно с ними, но уже от страха.       Ньют судорожно вдавил педаль газа в пол, и машина, подпрыгнув, рванулась с места. Шизов с отвратительным хлюпаньем смело с окон.

***

      Они ехали и ехали, пока небо не начало светлеть. На очередном ухабе машина подпрыгнула, и Анна, до этого момента не шевелившаяся, почувствовала, как ей на колени шлепнулось что-то маленькое и мокрое. Она наконец решила оторвать взгляд от дороги, опустила голову и тут же пожалела об этом.       После секундного замешательства она наконец поняла, что видит оторванный палец. Один из тех запутавшихся в решетке ошметков. Резко выпрямилась на сиденье, замахала руками, прося Ньюта остановиться. Он затормозил, Анна, распахнув дверцу, с отвращением дернула ногой, стряхивая палец на улицу, и её с жалобным стоном стошнило. Она закашлялась и едва не выпала из машины, но Ньют успел ухватить её за куртку и втащил обратно.       Ещё несколько минут они сидели, ошарашенно глядя в пространство, а потом Анна слабо зашевелилась и, перегнувшись через спинку на заднее сиденье, вытащила флягу с водой и салфетки. — Ты как? — спросил Ньют, не решаясь отвести взгляд от дороги. Он не был уверен, что, если попробует посмотреть куда-то ещё, его не вывернет, как Анну. — В порядке. Вроде бы. А ты? — Да уж получше, чем ты.       Они ещё немного помолчали. — Нам лучше ехать дальше.       Ньют тряхнул головой, и они тронулись.

***

— Эй, Томас! — утром Минхо окликнул его после завтрака. В тот день Томас появился на веранде столовой впервые после своего пробуждения, удивив и обрадовав жителей лагеря, и их радость при виде него приятно Томаса удивила. — Твоя голодовка окончена? Недолго же ты продержался. Или соскучился по стряпне Фрайпана? Он будет счастлив это услышать. — Привет, Минхо, — если бы Томас не слышал собственными ушами, как он рассуждал сегодня ночью, ни за что бы не поверил, что этот идиот может извергать из себя что-то кроме дурацких шуточек. — Словами не передать, как же я скучал по твоей кислой физиономии, — Минхо догнал Томаса и, взяв его под локоть, потащил к подъездной поляне. — У тебя есть планы на сегодня? — Если бы это спросил не ты, а кто-то другой, я бы сказал, что нет, а так — у меня дел по горло. — Я это вот к чему, — продолжал Минхо, не обращая внимания на слабые попытки Томаса отвязаться от него, — раз уж ты сегодня ничем не занят, не изволишь ли пойти со мной? Имею показать тебе что-то. — Иногда я тебя не понимаю, Минхо, — сопротивляться было бесполезно, и Томас покорно поплёлся за другом. — Хорошо, что сказал, а то у тебя обычно такое лицо, будто ты вообще ничего и никого не понимаешь.

***

      Они забрались в бёрдж, и Минхо направился к капитанскому мостику. Остановился перед ним, повернулся к Томасу и широко и торжественно развел руки в стороны.       Томас заглянул ему за спину и недоуменно поднял брови. — Что? — Наглядная демонстрация мозга мощностью в две лошадиные силы, — Минхо покачал головой, плюхнулся в одно из кресел и указал другу на соседнее, — это твоё. — Кресло моё? — Будешь задавать такие вопросы, и я передумаю, — Минхо закинул на пульт управления ноги. — Мы все подумали (видимо, плохо подумали) и большинством голосов решили сделать тебя вторым пилотом. Чтобы ты занялся делом, а не слонялся по лагерю и не смотрел на всех своими огромными жалобными глазами. — Я ни на кого так больше не смотрю, — Томас нахмурился, — и что значит «большинством»? «Больше не смотрю»? И что это значит? Зачем ты так говоришь, Томас, ты… — Да, — Минхо встряхнулся и попытался усмехнуться, — Хорхе считает — и я начинаю его понимать, — что тебе нельзя давать свободу передвижения, ты сразу рванешь вывозить с материка оставшихся и ненароком останешься там для… — Не рвану, — отрезал Томас, и у Минхо пропало желание шутить на эту тему, так просто и хлестко это было произнесено. А Томас, будто и не замечая того эффекта, какой произвели его слова, с интересом склонился над той частью пульта, что не скрывалась за чужими ногами, и разглядывал кнопки. — Когда ты успел стать пилотом? — Ты сначала валялся две недели в отключке, а потом ещё полторы слонялся по острову. У меня было время. Вот, взгляни, — Минхо пробежался пальцами по клавиатуре и ткнул в высветившуюся перед ними карту. — Что это? — Томас ещё не понимал, что видит перед собой, но живот предательски свело от волнения. — Это… — Минхо сделал драматическую паузу и многозначительно взглянул на него. — Это… да ничего особенного, на самом деле. Видел бы ты свое лицо.       Он хлопнул Томаса по плечу. Чтоб ты провалился, Минхо, за такие шутки! Ведь не могла моя интуиция настолько сбиться, что я начинаю трястись без причины?.. Томас тряхнул головой и попытался выкинуть из головы все лишние мысли. Сейчас уже не нужно постоянно полагаться на свое чувство опасности, дружище. Расслабься. Если бы он мог следовать этим прекрасным советам, что сыпались на него со всех сторон, жить было бы гораздо проще. — Карта с чипами всех иммунов. Вот здесь, смотри, — Минхо ткнул пальцем в густое скопление шевелящихся точек посреди океана, с удовлетворением отметив, что их остров не отображается на картах П.О.Р.О.К.а, — наш лагерь. Святое рагу Фрайпана, как их много здесь, оказывается, с ума сойти. А вот и я. Верно говорят, что хорошего человека видно издалека.       Это прозвучало тем забавнее, что чип Томаса вообще здесь отсутствовал. Томас фыркнул, наугад ткнул в несколько кнопок на панели, и карта вдруг завертелась, поплыла и, расфокусировавшись пару раз, собралась снова чёткой картинкой. Уже не в океане, а на материке. Томас сначала покосился на Минхо, но вдруг зацепился взглядом за кое-что ещё. — Эй, Минхо, — он ткнул в неё пальцем, — а это что? — А это… — начал было тот, но запнулся на полуслове и внезапно посерьезнел. — Какого черта… это тоже иммун! — он в совершенно несвойственной ему манере оттолкнул Томаса от пульта. — Как ты вообще его нашёл?! — Ты же говорил, что вы вывезли всех! — нервное возбуждение, словно зараза, передалось от него Томасу, он тоже повысил голос. — Ну и что с того, что говорил! — сварливо отозвался Минхо, склонившись над картой. — Подумаешь, пропустили одного!       Он набрал что-то на клавиатуре, и картинка расползлась перед ними, приблизив эту одинокую точку. Над ней высветилась карточка иммуна. Друзья уставились на миниатюрный портрет, но там сложно было что-либо разобрать. — В-10. Девчонка. Ну и волос у неё, целая грива… Что она делает так далеко от Последнего города? — Правильнее было бы спросить, как она туда попала. — Эй! — Минхо, вглядывавшийся в маленькую фотографию, внезапно стукнул кулаком по колену. — Я знаю её!       Он потряс ушибленной рукой, даже не замечая, что делает, и зашарил руками по столу в поисках карандаша, не отрываясь от пульсирующей точки. — Что? — Она была у П.О.Р.О.К.а, я видел её в башне, ей досталось почти так же, как и мне, — безразлично пробормотал Минхо, приблизил карту ещё больше и теперь записывал высветившиеся координаты. — В каком смысле? — Мы ненавидели друг друга, как могут ненавидеть друг друга подопытные кролики, — он дописал, бросил карандаш и направился к выходу. — Ты идёшь? — Почему ненавидели? Нет, почему она ненавидела тебя, я могу понять, но ты-то её за что? — Я потом объясню, а сейчас пойдем-ка к Винсу. Давно старик так не веселился.

***

      Анну стошнило ещё два раза, пока они отмывали ошмётки с лобового стекла и с решётки, заведя машину в первую попавшуюся на пути реку по самые двери. — Эй, ты точно в порядке? — девушка позеленела и еле держалась на ногах, и Ньюту её состояние не нравилось. — Всё отлично, — она смахнула волосы со лба и, в последний раз проведя тряпкой по лобовому стеклу, швырнула её в воду.       Проводила её глазами, потом забралась на нагретый солнцем капот, села, скрестив ноги, и, откинувшись на лобовое стекло, со вздохом подставила лицо солнцу. Не глядя, сунула руку в карман лежащей на крыше машины куртки и вытащила очередную пластиковую баночку. Высыпала на ладонь горсть таблеток и закинула их в рот. — Ты так и не сказала, откуда узнала мое имя, — Ньют еще не закончил со своей стороной, поэтому остался стоять по колено в воде.       Анна приоткрыла глаза, скосила на него взгляд из-под слипшихся ресниц. — Я тебя почти в буквальном смысле слова разобрала и собрала заново. Я две недели сидела, выслушивая твой горячечный бред. Уж конечно, я знаю о тебе гораздо больше, чем просто имя. — Например? — не особо хотелось выслушивать все её комментарии на свой счет, но, может быть, это поможет ему что-нибудь вспомнить? — Ну, например, у тебя нет чипа. Тот, кто тебе его вырезал, явно не умел пользоваться скальпелем, — Анна пренебрежительно пожала плечами, — я бы сделала аккуратнее.       Ньют задумчиво провел рукой по шее, нащупал пальцами неровный шов. Почему-то перед глазами встала освещенная темно-красным светом призрачная церковь или часовня, как будто полностью составленная из цветных витражей. Ньют нахмурился, помотал головой, прогоняя неизвестно откуда пришедшее видение. — Ты не помнишь, кто это сделал? — Нет… — он покачал головой. — Ну, то есть, я знаю, что это была какая-то Тереза, но не могу вспомнить ни то, как она выглядела, ни кто она вообще такая…       В паре с этим именем почему-то снова шло имя Томаса. И тяжелая ноющая боль между ребер. Не от ножа, а от чего-то более острого и ранящего. — Тереза? Эта тварь?! — от этого неожиданного яростного крика Ньют чуть не выронил тряпку и удивленно поднял на Анну глаза. — Откуда ты её знаешь?! — Я не помню… А почему «тварь»? — это какое-то чувство. Определенно. Ну, или инфаркт. Так ныть может только метафорическое или больное сердце.       Ревность?       Странно все это. — Да эта… эта дрянь работала на П.О.Р.О.К.! Была их ведущим экспертом! Драгоценнейший сотрудник! Ох, как я же её ненавидела, даже сильнее, чем Минхо… — А Минхо… — Ты и те, кто с тобой пришел, заявились за ним. Я лежала в изоляторе, слышала ваши вопли. Тебя и еще одного парня. Ты не помнишь Минхо? — Анна зажала пальцами внешние уголки глаз и растянула их в стороны. — Азиат такой. Шальной.       Ньют качнул головой. Он не стал поправлять Анну, потому что не помнил, но ему казалось, что, если они и вламывались в П.О.Р.О.К., вёл их точно не он. Кто-то другой. Чёрт, моя память как бездонная яма! Я или знал очень много людей, или одного человека, но очень хорошо. Столько неизвестных, с ума можно сойти… — Почему ты его ненавидела? Минхо, в смысле.       Анна прикрыла глаза, пытаясь подобрать слова.       Как назвать или хотя бы описать чувство, когда уже от одного лишь звука шагов человека она приходила в бессильное бешенство напополам с паникой? Минхо был эффективен. Чёрт, он был очень эффективен. Но даже этого им было недостаточно. С него собирали не так много, как им бы того хотелось, а он был самым эффективным из них всех — ещё двадцати восьми подопытных крыс. Смешно, они собирались излечить всё человечество кровью одного иммуна.       Нет, конечно, была ещё и Анна, с которой можно было бы собирать и больше, но кому хотелось брать кровь у припадочной? Так что её болезнь, которую в прошлой жизни она ненавидела, на этот раз обернулась неожиданным плюсом.       Но недолго она уберегала Анну от шприца и скальпеля. Раз из неё нельзя выжимать и сцеживать сыворотку, почему бы не использовать её как экспериментальный полигон?       Мучения Анны начались, когда Минхо в первый раз перестал приносить П.О.Р.О.К.у столько сыворотки, сколько они хотели. Её забирали не так часто, как других иммунов, и некоторые недалекие люди в итоге начали ей завидовать, но каждый раз эти сеансы интенсивной шоковой психотерапии затягивались на сутки, на несколько суток, и обратно в камеру её везли на носилках. Каждое появление в камере истощённого Минхо означало, что П.О.Р.О.К.у нужен новый способ, и Анна до хруста кулаков ненавидела Минхо за его появления. Они означали, что наступал новый виток её пыток. — Я ненавидела не его, — наконец медленно и с расстановкой произнесла она, — …а скорее то, что сулили его появления в камере. П.О.Р.О.К. разрабатывал на мне новые методы стимуляции организма иммуна, которые были ему нужны, когда прежние способы переставали работать. Они использовали нас по очереди, и каждый раз появление одного сулило начало мучений для другого. — Почему они не брали сыворотку у тебя? — Я порченая. У меня врожденная болезнь. Кому захочется делать сыворотку из крови той, которая обеспечит чудесное существование и тебе, и, возможно, всем твоим детям и внукам?       При этих словах Ньют тревожно посмотрел на неё, но, встретившись с ней взглядом, опустил глаза. Анна покраснела и закусила губу. — Ну, да, извини, тебе я перелила всё ту же кровь, — огрызнулась она на его взгляд. — Мне стоило сначала подождать, пока ты шизонёшься, и спросить твоего мнения, стоит ли? — Нет, я не имел в виду… — Ньют смутился, но Анна тут же перебила его. — Не парься, у меня судороги случаются, только если я слишком нервничаю, — она смущенно потёрла лоб и усмехнулась. — Ну, и иногда просто так. Но редко. А тебе, может быть, и не перепадет узнать, каково это. Я всё же не генетик.       Они немного помолчали. Анне было неуютно. Она рассказала постороннему человеку что-то настолько личное, о чём не говорила даже со своим отражением. Ей казалось, Ньют начнёт испытывать к ней отвращение, а он сейчас был ей просто жизненно необходим. — Слушай, я понимаю, ты не в восторге от всего этого… — Эй, — Ньют оторвался от протирания бокового стекла и поднял на неё глаза, — ты мне жизнь спасла. Не нужно это обсуждать, по крайней мере, пока, договорились?       Они бегло, но светло улыбнулись друг другу и отвернулись. Ньют снова взялся за тряпку.       Все, кто так жаждал возвращения его памяти, могли немного расслабиться. Сейчас он впервые с момента пробуждения взглянул на мир своими обычными глазами. Спокойными и понимающими. — Что ты ещё обо мне знаешь?       Анна слабо махнула рукой. — Ладно, я соврала. Ты говорил мало вразумительного, только постоянно просил прощения. У Томаса. Иногда ты называл его «Томми», — Ньюта мурашки пробрали от произнесенного имени. Именно от этой вариации. В мозгу что-то шевельнулось. — Не помнишь его?       Ньют произнес это имя одними губами, будто на вкус попробовал. Оно болезненным эхом отдалось в голове. Он знал этого человека, он… очень дорожил им. И он ничего о нём не помнил! От неожиданной злости к глазам подкатились слёзы, и Ньют с силой зажмурился, загоняя их обратно. Это так глупо… Как она там говорила, неконтролируемые вспышки? — Нет, — ответ на вопрос, на который можно было и не отвечать. И так всё ясно.       Анна, опустив голову, чтобы спрятать взгляд, исподлобья наблюдала за ним. Эх, если бы это парень знал, как много о человеке могут сказать глаза. Тем более, такие большие и красивые. Анна заметила, как Ньют испугался, испугался реакции своего собственного организма. И неожиданно для самой себя пообещала, что поможет ему вернуться в свою память. И вернуть туда всё, что было оттуда украдено. — Жаль. Мне кажется, этот человек был важен для тебя, так что ты обязательно вспомнишь. Я уверена.

***

      Они снова заночевали в машине.       Анна быстро заснула, приняв перед этим свои неизменные три таблетки, а Ньют ещё долго сидел, наблюдая за стремительно темнеющим небом.       Воспоминания никуда не делись, не стерлись, не ушли. Они всё ещё были с ним, скрываясь за парой поворотов, дразня своим эхом, своими маячащими тенями. Ньют чувствовал, как они роем кружатся в его голове, задевая стенки черепа крыльями, но не мог ухватить ни одно. Ньют помнил, что что-то в его жизни было важно. Что Минхо был важен. Что Томас был важен. Всё, что он помнил — что готов ради них умереть.       Ещё он помнил Глэйд. Как-то незаметно, за прошлую ночь и за сегодняшний день вернулись образы Алби и Чака. Ребята из Лабиринта. Они погибли, когда остальные пытались выбраться. Ньют помнил, что их кто-то вёл. Помнил, что был готов идти за этим человеком куда угодно. Помнил, что пошёл.       Имя Томаса, кем бы он ни был, зудело у него в голове, задевало своими трепещущими крыльями невидимые струны, и Ньют напрягал все силы, чтобы выхватить хоть намёк на воспоминание из этого мутного круговорота, поднявшегося в голове, но не мог.       Прости, Томми!.. Прости… прости…       Он мог вспомнить даже чёртову интонацию, с которой он это говорил. Мог вспомнить, что тогда перед глазами уже стояла почти кромешная тьма, и как страшно было ему в этой темноте. Мог вспомнить, что позволяло ему не потеряться в ней и не утонуть. Что он чувствовал. Ньют в полусне сжал пальцы в кулаки, прогоняя призрачное ощущение чужих запястий. Биение чужой крови, чужого сердца.       Ничего… ничего…       Эта фраза обожгла, взорвалась в его голове, вышвырнула из полудремы, с таким надрывом, с такой болью она была произнесена. И с такой нежностью. Ньют согнулся пополам и сжал голову руками.       Это даже хуже, чем не помнить вовсе! Слышать слезы в чужом голосе, который язык не поворачивался назвать чужим. Ньют, очнись!.. Очнись!.. Очнись… — …Ньют! — вполне реальный голос выдернул Ньюта из этого кошмара. Он резко выпрямился на сиденье и отпрянул от чужой ладони.       Анна смущенно убрала руку. — Ты стонал во сне, я подумала… — Извини, что разбудил, — Ньют сел обратно и отчаянно взъерошил волосы. Мысли в голове всё равно было уже не успокоить. — Ладно, — секунду она неуверенно смотрела на него, а потом вздохнула и отвернулась. Достала из бардачка всё ту же (а может быть, уже и другую) баночку, выудила пару таблеток и положила в рот. Кинула загремевшую банку себе под сиденье и, повернувшись на другой бок, подложила под голову локоть.       На улице, невидимый в темноте, шумел дождь, напоминая о таких же тихих и мокрых прикосновениях, которыми по машине скользили шизы. Капли стучали по лобовому стеклу и по крыше, и этот мерный звук действовал на Ньюта успокаивающе. Усыпляюще. Ему впервые за очень долгое время было страшно засыпать. Он не был готов встречаться со своей памятью. Она, как оказалось, скрывала в себе слишком много боли.

***

      И они ехали и ехали, и отражения облаков лизали им лобовые стёкла, а на колёса всё наматывались мили пыльной, занесённой песком дороги. А что им ещё оставалось делать? Только спасаться, бежать навстречу горизонту, пока что-нибудь не укажет им другое, лучшее направление.

***

— Этого не может быть, — Винс тревожно крутил пальцами левый ус, держа в другой руке оборванный клочок бумаги с горящими на нем координатами. — Как она смогла уйти так далеко от города? — Да какая разница? Мы должны забрать её, она не протянет долго одна, — Томас вышагивал перед ним по залу Совета, Минхо перебирал карты на столе, исподлобья наблюдая за ними. — Кого забрать, armano? — в беседку поднялся Хорхе и остановился на пороге. Он приветственно кивнул Минхо и Винсу и, сложив руки на груди, серьезно посмотрел на Томаса. — Иммун на заброшенном шоссе. В двенадцати милях… — В двадцати, — поправил его Минхо от стола. — У последней перед Городом железнодорожной развязки. — …в двадцати милях от Последнего города. Минхо знает её, так что никаких угроз это не несет. Мы должны её забрать. — Это правда? Откуда ты её знаешь? — все присутствующие оглянулись на Минхо, и тот пожал плечами. — Мы часто встречались в П.О.Р.О.К.е. На ней разрабатывали все, что потом тестировали на мне. Поэтому я её и… ненавидел, до определённого момента, — посмотрел он на Томаса, — каждый раз, когда её увозили, сулил мне очередную экзекуцию. — Так мы вернемся за ней или нет? — Томас повысил голос. Неопределённое, не вызванное ничем молчание начинало раздражать. Винс и Хорхе переглянулись. — Это не Последний город, Томас, ты понимаешь это? — Винс пристально посмотрел ему в глаза. — Да, — он смог не отвернуться. Он понимает. Он не надеется. Он и не начинал надеяться. — Вы едете за иммуном под номером В-10. Только на побережье, дальше пешком, если понадобится, бёрдж нельзя светить далеко на материке. — Да. — Мы едем? — подал голос Минхо. — Ты с нами не полетишь?       Винс отмахнулся от него. — У меня и так дел по горло. Возьми какого-нибудь медика и этого зеленого заморыша, и, так и быть, слетайте подберите девушку. Идите, идите.       Друзья переглянулись и направились к выходу из беседки.       Хорхе пропустил Томаса и удержал Минхо за локоть. — Он в порядке? — он понизил голос и кивнул на спускавшегося по ступенькам беседки брюнета. — Насколько это возможно, — Минхо оглянулся на друга. — Ты следи за ним, armano, — мужчина покачал головой, — мало ли, что ему в голову взбредет.       Минхо непривычно серьезно кивнул, чем заставил Хорхе нахмуриться. Не нравилось ему, когда парень строил из себя такого тихоню. — Ты идёшь? — Иду, любовь моя, — тот мгновенно вернулся к своей дурацкой манере разговаривать, и Хорхе немного расслабился. Всё тот же Минхо.       Он и подошедший к нему Винс наблюдали, как Томас дал другу подзатыльник и они начали спускаться на общую поляну. — Томас приходит в себя, — Винс покачал головой, — а то раньше на него смотреть было жалко. Парень ведь никого ещё, наверное, не терял вот так. Всё на ходу, на ходу, некогда было задумываться… — Не нравится мне их затея. Как бы они не рванули куда-нибудь на радостях.       Винс прекрасно понимал, что тот имеет в виду под своим «куда-нибудь», но в ответ лишь пожал плечами. — Томас сам должен понять и принять то, что на него обрушилось, а если ты так волнуешься за него, слетай с ними. Парню нужно возвращаться к жизни, а то он скоро рехнётся здесь. Да и нам забот поубавится.       С этим Хорхе спорить не стал. Томасу действительно необходимо было чем-нибудь заняться.

***

      Той ночью было душно и тихо, как внутри огромного кома старой, слежавшейся ваты.       И снова Ньют блуждал в лабиринте своей памяти. Сегодня днём он вспомнил Уинстона. Произошло это не в самый подходящий момент — готовясь проезжать один из заброшенных туннелей, они разбирали коробки с заднего сиденья, чтобы добраться до ящика с оружием, который, естественно, оказался в самом низу. Тогда это и случилось.       Незамысловатое движение — Анна сунула ему в руки пистолет, — тряхнуло Ньюта не хуже электрического разряда, причём сначала он даже не понял, что произошло.       Внезапно перед глазами как будто пронеслась песчаная буря, и вот уже Ньют не видит разверзшуюся арку туннеля и растущие по краям сухие деревья — их замело желтым горячим песком. Через секунду песчаный буран опал, открывая взгляду нагромождённые под углом друг к другу бетонные плиты, чьи-то тени, взволнованно повскакавшие с мест, как птицы, спугнутые внезапным выстрелом, и дрожащее от боли тело на земле. Его собственные пальцы с зажатым в них пистолетом, который он вкладывает в руку умирающего. Ньют помнил, что знал Уинстона — ещё с Лабиринта, и, так как Алби погиб, чувствовал ответственность за жизнь всех, кто там был и сбежал вместе с ними. И Уинстона он не уберег.       Убейте меня…       Воспоминания хлынули ему в голову, и Ньют вдавил тормоз в пол, чтобы никуда не врезаться. Они заполнили его голову до краев, размыли окружающую реальность, и он несколько минут не чувствовал её — не видел, не слышал, — он вернулся в тот момент и заново пережил его. Перетерпел его.       Анна, к удивлению Ньюта, не задавала вопросов. За последние сутки она вообще произнесла от силы несколько предложений. Тот поток язвительных ругательств, которые выплёскивался из неё в день побега, по-видимому был вызван страхом и адреналином, но теперь она почти не говорила. От резкой остановки машину сильно тряхнуло, и девушка, не удержавшись на заднем сиденье, врезалась головой в подголовник водительского кресла. Но так ничего и не сказала.       Когда Ньют пришел в себя там — перед разинутой пастью туннеля, она уже вернулась на своё сиденье и просто сидела, уперев локти в колени и уронив на руки голову. Услышав, как Ньют втянул в себя воздух, вынырнув из омута памяти, она качнулась и выпрямилась. Тяжёлым взглядом мазнула ему по лицу, и Ньюту показалось, что за усталостью и напряжением он смог увидеть понимание. Этого было достаточно.       Теперь это воспоминание вернулось, снова прокатилось по нему оглушающей волной, и Ньют ещё раз пережил эту сцену. Это прощание. Он должен был ему помочь, должен был сделать то, что никто не решался сделать. Он сделал то единственное, что было правильно. Но легче от этого не становилось.       Прошу… Я не выживу…       Ньют отвечал за них. После смерти Алби он за них за всех отвечал. Он не справился.       Из этого смутного, дурманящего песчаного вихря, поднявшегося в его памяти, Ньюта вернул в настоящее короткий, резкий, как выстрел, вскрик.       Анне снился кошмар, она металась на своем сиденье и то кричала, то глухо кого-то о чем-то умоляла. Ньют еле растормошил девушку.       Она проснулась — будто вынырнула из тёмного омута, тяжело хватая ртом воздух, и сразу же зашарила руками под сиденьем, ища заветную пластиковую банку. Их уже много валялось там, на полу, и они почти все были пустые. Наконец она нашла нужную, дрожащими пальцами открутила крышку и, не глядя, высыпала в рот всё, что там было.       Потом просто разжала пальцы, и пустая банка скатилась на пол, присоединившись к ещё десятку таких же. Белых, маленьких и пустых.       На предложение пересесть к разбитому и поэтому всегда открытому окну Анна ответила еле слышным согласным писком. С трудом перебралась на его место, свернулась на сиденье в комок, поджав колени к груди, и, обняв их руками, затихла. В машине надолго воцарилась тишина, и Ньют думал, что Анна снова уснула, когда она вдруг заговорила. — Ты долго не спишь ночами, — она не спрашивала, она знала. — Как твои воспоминания?       Ньют искоса посмотрел на неё. Девушка сидела, всё так же поджав ноги к подбородку, и, положив на руки голову, бездумно смотрела в невидимое в темноте лобовое стекло.       Он пожал плечами. — Тяжко, — она посмотрела на него взглядом, который с некоторой натяжкой можно было назвать сочувственным, но Ньют этого не заметил. — Вспоминать урывками. Я не помню ни одного лица, вот почти никого. Только тени и голоса.       Которые говорят слишком печальные вещи. — Ты вспомнил Глэйд, так ведь? — Да, — он удивленно посмотрел на Анну, — откуда ты знаешь? — Ты говорил о нём вчера ночью. — Прости, что помешал, — Ньют смутился. — Почему ты меня не разбудила? — Я и так не спала. А ты улыбался, — просто ответила она. — Жалко было тебя прерывать.       Ньют отвернулся, уставился в пространство перед собой, и Анне оставалось только молча наблюдать за его осветившееся глупой счастливой улыбкой лицом. — Расскажи мне о Лабиринте. Пожалуйста. Хоть буду представлять, что это вообще такое, — вдруг захотелось тоже улыбнуться.       Ньют задумался. Что он вообще помнил о Глэйде? Он прикрыл глаза и постарался сгрести в кучу всё, что накопилось в его памяти за эти дни.       Ньют уже понял, что, если хочешь что-то вспомнить, лучше не пытаться самому вытянуть это воспоминание из подсознания. Оно увязнет там и будет мешаться, застрянет, и его нельзя будет вытащить никакими силами. Нужно на минуту забыть о том, что ты хочешь это именно вспомнить, и подумать об этом так, будто ты всегда это знал. Память сама — незаметно, ненавязчиво, — вставит потерянные фрагменты на место, будто они и не пропадали.       И Ньют вспоминал. Мелочи: например, как солнце освещало глэйд перед тем, как скрыться за стенами. Вспоминал рагу Фрайпана… Тихо всплыло в памяти это широкое темнокожее улыбчивое лицо. И он вспоминал ещё.       Вспомнил, как все ждали, когда наконец поднимется лифт, а потом толпились вокруг шахты, чтобы увидеть очередного новичка. Он помнил, как стоял там, среди остальных мальчишек, и яркое солнце нещадно светило им в затылки. Помнил, даже нет, заново почувствовал эту жару, чувствовал, как солнце нагрело ему шею и плечи за долгое стояние под его прямыми лучами.       Видел, как одним из первых заглядывает в лифт и рассматривает сжавшуюся наряжённую фигуру.       А потом парень там, внизу, убирает от глаз руку, и от одного взгляда на него, на его лицо, это такое знакомое (чёрт, чёрт!), такое невыносимо знакомое, такое потерянное и напуганное, такое отчаявшееся и такое (ЧЁРТ!) родное лицо становится почему-то очень больно. Будто ему выстрелили в спину, или нет, даже не так — вскрыли грудную клетку и насильно, грубо всунули на место потерянное сердце. Ньют вроде как даже чувствует, как каждая деталь, каждая черта этого лица, каждая мельчайшая линия, каждая его проклятая родинка выгравировывается на внутренней стороне век, отпечатывается там горящими линиями.       Томас. Так вот ты какой.       Очередная волна воспоминаний, невероятно высокая, невероятно тёмная, как цвет этих глаз, этих ослепительно-знакомых глаз (Томас!) вышвыривает Ньюта из его прошлого, из его памяти (Это Томас!), из машины, он вываливается из неё в темноту, не заботясь о том, что может ожидать его в ней, скрываясь, падает на колени и обхватывает голову руками. Остановить поднявшийся в голове вихрь невозможно уже никакими силами. Его взгляд, его руки, его глаза, снова его руки, снова ищущий взгляд, снова руки, защищающие, поддерживающие, прикрывающие, снова глаза, потемневшие до черноты, снова руки, широкие и теплые, снова глаза, так близко, снова руки, его лицо, покрытое этими такими дурацкими родинками, его губы, его горящие щёки, его глаза, его руки… его слезы.       Его отчаяние, его страх, его жалость, его… он сказал, что не позволит ему сдаться.       Томас!..       Он выжил? Он смог уйти? А если Ньют на самом деле убил его?!       Томми! Убей меня!.. Конечно, он не смог. Ньют просил слишком много. Но что тогда произошло? — Ньют!       Он не заметил — ему было совершенно наплевать, — как у него над головой вспыхнул свет, как Анна перебралась на водительское сиденье и беспокойно осматривает окружающую их степь.       Девушка спрыгнула на землю и, в последний раз обведя пространство вокруг их машины фонарем, растерянно остановилась над ним. — Ньют, нужно вернуться в машину, — она попыталась поднять его на ноги, но сил ей явно не хватало. Парень сгустком боли обвис у неё в руках, притягивая к земле, и Анна его не удержала, даже едва не повалилась на колени следом за ним.       Ньют замер, дрожа, скорчившись у колеса автомобиля, с силой вжавшись затылком в холодный металл. Еле сдерживая желание начать биться об него головой, подтянув колени к груди, зажав ладонями рот. Он задыхался, рыдания рвались из его лёгких на свободу, заглушая друг друга, так что он не мог выдавить из себя ни звука.       Анна замялась, стоя над Ньютом и не зная, что сказать или сделать. Ещё раз тревожно оглянулась на тёмную степь, потом опустилась рядом с ним на землю и, помедлив немного в нерешительности, осторожно погладила его по плечу.       Это простое прикосновение вернуло Ньюту способность двигаться. Грудная клетка наконец разошлась, и он сипло втянул в себя воздух — для того лишь, чтобы он весь вырвался из него истеричными всхлипами. Слёзы выплеснулись у него из глаз, он оставил безнадёжные попытки сдержаться, со всей силы вцепился руками в волосы и почти беззвучно разрыдался.       Пожалуйста, возьми это… Возьми это!.. Пожалуйста… пожалуйста, Томми… пожалуйста… Сколько раз он его об этом попросил?       Анна испуганно отпрянула от Ньюта, когда тот вдруг затрясся, но столько боли сквозило в его полузадушенных всхлипах, что она не выдержала. Подобралась ближе к нему, с усилием разжала судорожно сведенные руки и, обняв его за трясущиеся плечи, прижала к себе.       Ньют этого даже не заметил поначалу, по-прежнему все силы тратя на то, чтобы втягивать в себя воздух, потом всё-таки поднял руки и обнял Анну в ответ. С каким-то отчаяньем прижался подбородком к её плечу, и она могла почувствовать, с какой силой свело его челюсти, как Ньют скрипит зубами в попытке сдержаться, как он напряжён и ошарашен.       Внезапно воздуха стало не хватать, и Анна сначала подумала, что это из-за сомкнувшихся у неё на спине рук. Потом задрожали и запульсировали болью веки, и она в панике сунула руку в карман. Вытащила белую пластиковую банку, неловко открутила крышку и, неловко запрокинув голову, вытряхнула под язык две таблетки. Дрожь докатилась ото лба до рук и груди и затихла, как последняя приливная волна. Ещё несколько минут, и на глазах у неё выступили слезы.       Анна сняла со спины Ньюта одну ладонь, подняла перед лицом и где-то минуту с тоской наблюдала за своими трясущимися пальцами. Плохо. Очень плохо. Можно сказать, паршиво.       Это, как и слезы, как и излишняя эмоциональность — побочные эффекты от передозировки. Ей надо меньше пить эту дрянь. Ну, то есть надо бы, но без неё она и недели не протянет, других вариантов ведь нет. Захочет Ньют и дальше тащить её за собой, если судороги останутся единственным, на что она будет способна?       Когда чужие рыдания наконец начали стихать, Анна подняла шатающегося Ньюта на ноги и заставила его залезть в машину. Забралась сама, заперла двери — просто чудо, что никто не наткнулся на них, пока они сидели на улице. Чужие рваные всхлипы постепенно разгладились, дыхание выровнялось, но в себя Ньют больше так и не пришёл.       Похоже, он действительно многое пережил. Сегодня ему пришлось пройти через всё это ещё раз.