Нельзя

      Они сидели друг напротив друга, между ними горел костер, но у Ньюта всё равно кровь стыла в жилах о того, что Анна ему рассказывала.       Она не умела бегать. Ну, то есть, все, конечно, умеют бегать, но метаться по многоэтажному зданию снизу вверх и сверху вниз в течение многих часов она была не готова. Шизов было мало, но от многочисленных сотрясений их клетки полопались, и они, выбравшись на свободу, отправились кормиться. И очень скоро зараженные догадались, что из всего П.О.Р.О.К.а в здании осталась лишь она одна. В конце концов Анна вообще перестала пытаться понимать, куда бежит, и просто бежала, спасалась, как сбегают от опасности животные — они бегут, пока есть куда бежать, а потом погибают, загнанные в ловушку.       Она не заметила, обо что споткнулась, так же как не заметила, что выбралась на улицу.       Просто внезапно асфальт вспучился перед ней, стремительно взлетел к её лицу, и она с разбегу шлепнулась на землю, да так, что клацнули зубы, и проехалась ещё фута два на животе.       Несколько секунд все плыло у неё перед глазами, а потом она, всё ещё оглушенная ударом о землю, неловко завозилась и, перевернувшись на живот, поднялась на колени.       Уже почти сорвалась с места, чтобы бежать дальше, но голова предательски закружилась, и ей пришлось сесть обратно. Кроме шума крови в ушах она не слышала ничего. Даже клекота шизов.       Так это же хорошо, разве нет? Это просто замечательно! Давай, поднимай свою задницу и убирайся с улицы, если хочешь, чтобы и дальше так было!       Она медленно, со вздохами и стонами, как древняя старуха, поднялась с колен и уже было направилась к дверям, когда её внимание привлек протяжный хриплый вздох откуда-то снизу. Она опустила глаза и как ошпаренная отскочила от распростертого на земле тела.

***

      Впоследствии Анна много, очень много раз спрашивала себя, какого черта она это сделала, но тогда она смогла без происшествий дотащить это полумертвое тело до подвала, найти все необходимое (П.О.Р.О.К. — просто кладезь всякого необходимого для выживания хлама) и стабилизировать его.       Выглядело это как ещё совсем свежий шиз, но пока не бросалось на людей, а просто лежало на кушетке и захлебывалось кровью. Сильно сомневаясь, что это сработает, но почему-то не отказываясь от своей идеи, Анна решила рискнуть.

***

      Риск себя оправдал, хотя насколько надо было рехнуться, чтобы в таких условиях согласиться на переливание своей крови другому человеку, сказать сложно. Она была совершенно не уверена, что сработает, она была уверена, что это не сработает, но это тем не менее работало.       Они с этим парнем оказались на очень долгое время связаны тонкой силиконовой трубкой, и лишь эта трубка удерживала его в мире живых. А её — в этом проклятом П.О.Р.О.К.е.       Почему это сработало — уже другой вопрос. Потеря крови мешала Анне ясно мыслить, она часто теряла сознание и особо по зданию не перемещалась, пока не набрела на склад медикаментов, где — о чудо! — был запас препаратов железа. С этими маленькими зелеными таблетками стало гораздо легче.       В конце концов синие разводы на коже парня рассосались, радужка пришла в норму, и он начал метаться и бредить. Он просто сыпал именами, много имен, названий, мест, но ни одно из них Анна не смогла найти на карте. — Я была иммуном в П.О.Р.О.К.е, как и многие другие, но в тот знаменательный день, когда Последний город был захвачен, а все дети вывезены, мне сказочно повезло, и я осталась. — Вывезены? Кем? — Теми, с кем ты пришел. — Я пришел? — Ты не помнишь?       Ньют только головой качнул. — Может быть, вспомнишь, — девушка немного помолчала. — В тот день вообще многое шло не так, как обычно. Сначала Минхо вернули раньше времени, а меня не забрали, потом… — Ты знала Минхо? Откуда ты его знала? — Ньют вздрогнул от знакомого имени незнакомого человека, он резко поднял голову на девушку и буквально впился в неё глазами. — Кто он такой? — Он… да, конечно я его знала, он был одним из иммунов, которого захватили во время разгрома Правой руки… — Анна непонимающе смотрела на Ньюта, замершего и с устремленным в пространство взглядом. — Ты в порядке?       Он моргнул, выходя из задумчивости, покачал головой и сел обратно, привалившись спиной к стене их импровизированного убежища. — Я уверен, что знал его. Я это чувствую. Знал, но не могу вспомнить. Почему я его не помню? — Наверное, потому что ты был заражён? Чем не причина? — при виде застывшего лица Анна слегка нахмурилась. «Не мог же он забыть и это?».       Но он смог. И всё равно реакцией Ньюта был лишь пораженный взгляд его темных глаз, казавшихся огромными на бледном лице, освещаемом лишь отблесками костра. Просто каменное спокойствие. Анна еле сдержалась, чтобы не улыбнуться. Если бы такое заявили ей, она бы как минимум две минуты бегала вокруг человека с воплями ужаса и неверия. — Я… нашла тебя, когда пряталась от шизов и оставшейся охраны. На парковке. — Нашла меня?.. — О, да… всего в крови, ну, знаешь, в их темно-синей крови, с выступившими венами, глазами и все такое. И с ножом в груди.       Ньют бездумно обхватил пальцами запястье правой руки, и Анна воодушевленно проводила это движение взглядом. Парень заметил это и нахмурился. — В чём дело? — Заражение началось через порез на руке. Да-да, на этой руке, — кивнула девушка, когда Ньют опустил глаза на свои пальцы, обхватившие предплечье правой руки, и спешно закатал рукав. — Если ты помнишь это, значит, вспомнишь и остальное. — Почему я не… — он сглотнул и начал заново. — Почему я не умер? — Ну, тот, кто воткнул в тебя нож, спас тебе жизнь, сам того не ведая. В течение этих двух недель я, если не сидела над тобой и не собирала вещи, то пыталась найти как можно больше о вирусе. Лучше места для этого, чем башня П.О.Р.О.К.а, сложно придумать. Так что я узнала кое-что. Вирус, или Вспышка, попадая в тело человека, первым делом поражает мозг, но не уничтожает его, а изменяет. Отключает связи с остальным телом, поэтому оно начинает мутировать или разваливаться. Но сам мозг остается живым. Человеческое тело живет, пока живет мозг, поэтому шизы так долговечны и уроноустойчивы. Вирус живет в человеческом мозге, и ради этого сохраняет мозг в целости. — А при чем тут нож? — Вот тут-то и начинается самое интересное. Тот, кто попытался тебя убить, нарушил функции твоего организма, он повредил тебе сердце, и, если бы ты не был заражен, ты бы умер. Но вирус в твоем теле не дал тебе этого сделать. Ему чихать было на нож у тебя в груди, он не избавлял твой организм от заразы, но ты был ещё не настолько заражен, чтобы вирус успел перестроить твой мозг на функционирование независимо от всего остального. Не та стадия, понимаешь? Твоему мозгу по-прежнему была нужна кровь, и, когда она перестала поступать, вирус погрузил твое тело во что-то, похожее на анабиоз. Пока ты не дошел до нужного состояния. — И что это значит? — невероятно, но Ньют сумел нахмуриться ещё сильнее. — Вирус, если можно так выразиться, усыпил тебя до тех пор, пока ты не «дозреешь». Поэтому-то не было смысла отстреливать недавно зараженных. Ты помнишь вторую вспышку заражения в прошлом году? — Нет, — Ньют покачал головой. — Кажется, в прошлом году я ещё был в Лабиринте. — Ну, ладно, — неуверенно протянула Анна, — дело в том, что в Канаде была повторная вспышка вируса в городе, где уже, вроде бы, эпидемию остановили. Оказалось, они отстреливали всех зараженных и сваливали в общие могилы. А этого было недостаточно. Они просто лежали там до тех пор, пока вирус не изменял их слишком сильно, а потом повылезали и просто уничтожили тот городок. — Анна передернула плечами. — Жуть, да? С тобой бы произошло то же самое, если бы ты просто остался лежать на той парковке, но тебе повезло, что я на тебя наткнулась.       Ньют задумчиво смотрел в огонь, пока Анна говорила, но теперь поднял на неё глаза. — Как ты меня вылечила? — О, это было долго и мучительно. Я иммун, это правда, но просто быть иммуном недостаточно. Тебе нужно было заменить поврежденные органы. Нужны были препараты, хирургические инструменты. Донорская кровь, — она невольно вздрогнула. Это словосочетание доставляло ей не самые приятные воспоминания. — Много крови. Вообще-то куча всего, и многое я не знала, где взять. Никого, кого можно было бы спросить, в П.О.Р.О.К.е на тот момент уже не осталось, так что я сделала лишь то, что смогла.       Девушка усмехнулась. — У них там были обширные склады, где можно было найти почти все. Например, там я нашла тебе новое сердце. Синтетическое. Извини, они были только одного цвета, так что оно у тебя теперь нежно-салатовое. Розовых не было. Ньют нахмурился. — Ты смогла поменять мне сердце? — Анна в ответ лишь утвердительно отсалютовала ему термосом. — Но… как? Ты же иммун, а не врач. — Здесь все зависит от того, кем я была до того, как П.О.Р.О.К. обнаружил, что я иммун. Я этого не помню, но я могла быть кем угодно. Может быть, я была хирургом.       Девушка вытащила из кармана уже знакомую Ньюту баночку, выкатила на ладонь несколько таблеток и, швырнув пустую банку в огонь, запила горошинки оставшимся в термосе чаем. Ньют проводил глазами её закинутую голову. Не то чтобы это было его дело, но не нравилось ему, в каких количествах она принимала… что бы она там ни принимала. Разве сегодня днем она не была ещё почти полная?       Анна тем временем допила, заглянула в свой термос, вытряхнула оставшиеся на стенках капли в костер и встала. Сходила к машине и, вернувшись куском ткани, набросила его на оседающее пламя. И совершенно непринужденным голосом произнесла: — Конечно, ничто из этого не сработало бы так, как надо, если бы я не убрала из тебя заразу. Так что я перелила тебе свою кровь, — и, не обращая внимания на вытянувшееся лицо Ньюта, продолжила, — пора спать. Завтра нам предстоит долгий путь.

***

— Неужели ты не понимаешь, как это важно?! Вы вообще сами должны были это сделать!       Томас не понимал, как это вообще можно было не сделать?! И если тело Терезы вряд ли уцелело при обвале, его-то они были просто обязаны забрать! — Нет, Томас, черт возьми, мы не полетим в Последний город! — Винс грохнул кулаком по столу и тоже встал. — Ты уже был там вчера! Тебе было недостаточно того, что ты там видел? — Но мы же не нашли тело! — Мы обшарили ту парковку и все оставшиеся целыми здания вокруг, и я рад что мы его не нашли, потому что мне совершенно не хочется смотреть на то, во что шизы его превратили! — Не смей так говорить! — Томас, — Винс вздохнул и положил руку парню на плечо, — его больше нет с нами. Мне очень жаль, но это так, и, если ты будешь мотаться на место его смерти каждый день, это ничего не изменит, а лишь привлечет к тебе внимание того, кого не надо. П.О.Р.О.К. все ещё существует, хоть он и лишился своей головы…       Томас поморщился. К этому он тоже приложил руку, так ведь? Многие ставили это ему в заслугу, но он физически не мог этого слышать. Винс продолжал его убеждать. — …а ты собираешься привести их прямо сюда, после всего, что мы сделали для того, чтобы этого не случилось. Это опасно, и я тебе уже говорил. Я не позволю тебе рисковать всеми ради одного человека. Тем более, мертвого.       Томас вскинулся, хотел что-то сказать, но махнул рукой и вышел из беседки.       И наткнулся на своих друзей, рядком стоящих поперек тропы, ведущей из зала Совета. Он остановился перед ними и угрюмо потупился. — Ты уж прости, Томас, мы не хотели подслушивать… — начал было Фрайпан, но Минхо перебил его. — …Но не делать этого было невозможно, — Галли ткнул его под ребра, и азиат замолчал. — Простите, — Томас опустился на ступеньки беседки и обхватил голову руками. Бренда подошла и присела рядом с ним. — Тебе стоит заняться чем-нибудь, Томас, а то ты… — начала было девушка, но он вывернулся из-под её руки и отшатнулся. — Я в норме, — потом развернулся и, протолкавшись мимо загораживавших тропинку ребят, направился обратно на общую поляну. Друзья проводили его глазами. — Я же говорил. Ему нужно время, — произнес Минхо, и на этот раз никто не заставлял его замолчать.

***

      Томас просидел на берегу весь вечер — как вчера, как позавчера, — и уже в который раз задавался одними и теми же вопросами. И все равно он не понимал. Он пытался разобраться и не понимал. Почему они не забрали его? Это было так сложно? Почему?       Почему остановился и слушал? Как он только мог позволить себе остановиться? Томас был уверен, что это непростительное промедление лежало теперь темным налетом на всей его жизни. Он не должен был останавливаться.       Ещё Томас был одновременно благодарен Минхо и зол на него за то, что тот выбил имя Ньюта и не дал сделать это ему. Он не был уверен, что сможет. Он не мог это имя даже в мыслях произнести. Но это не мешало ему хотеть этого до зуда в пальцах.       Почему они не вырезали имя Терезы? Нет, ясно, она предала их, но она спасла ему жизнь…       Почему он сам решил его вырезать? Чтобы оставить в этом мире хотя бы напоминание о ней? Тереза бы согласилась жить в таком их мире, укрытом ото всех ужасов Вспышки, или назвала бы их эгоистами? Они делали всё, что могли, собрали всех выживших беженцев из Последнего города, но они не могли спасти всех. Спасти… Томас нащупал капсулу в кармане, и, не вытаскивая её, сжал в кулаке. Он так никому, кроме Минхо, и не рассказал о ней. А ведь сегодня он сам назвал Винса эгоистом…       Он любил её? Он не знал. Он любил хоть кого-нибудь из них? Раньше он не знал. Теперь — определенно да, если бы любовью можно было назвать чувство, будто он постоянно задыхается, только не из-за недостатка воздуха, а недостатка встреч. Голоса. Взглядов. Но это не любовь. Это горе.       Пока Тереза была жива, он заставлял себя ненавидеть её за предательство, и это было не так уж сложно. Теперь ненависть к ней отдавала мучительной болью, потому что она спасла ему жизнь и погибла ради этого. Смерть ради кого-то способна заставить забыть все прежние обиды. А можно ли считать её виновной в той череде событий, которая привела к его смерти? Томас испытал бы огромное облегчение, если бы смог избавиться от этой ужасающей вины, давившей на его плечи, но не хотел. Он не имел права на облегчение. Чего он действительно хотел, так это просто привезти его сюда.       Томас где-то слышал, что величайшее испытание мужества — потерпеть поражение и не пасть духом. Черта с два. Он победил, и ему сейчас так паршиво, жутко и одиноко, как не было никогда.       Пока он был жив, Томас и не замечал, сколько всего в его жизни связано с этим человеком. Который всегда был рядом, всегда молчаливый, рассудительный, надежный, и Томасу казалось, что так будет и дальше. Что о смерти можно будет не думать ещё долго, очень долго. Что, даже если весь мир рухнет, он всё равно останется с Томасом. Всю его осознанную жизнь (не берём в расчет время, проведенное в П.О.Р.О.К.е, потому что его он помнил смутно, урывками) они прошли вместе, и, как оказалось, Томас был не готов идти дальше один.       Возможно, он съехал от чувства вины. Было похоже на то, что эта мысль становилась его идеей-фикс, его манией, потому что Винса тоже можно было понять. Потому что она призраком преследовала его, и не имела под собой ничего, кроме нежелания смиряться. Потому что он видел то самое место, и там никого не было. А это значило, что он уже не существует. Да, я тоже не хочу видеть, во что шизы его превратили…       Мысль пришла ему в голову в одну из первых ночей, и Томас проснулся ошарашенный и напуганный. Мог ли тот факт, что там никого не оказалось, означать что-то кроме того, о чем они думали все? Сейчас мысли снова свернули к ней. Мог ли…       Может, его похоронил кто-то другой? И, если наведаться к людям, которые ещё могли там оставаться, они смогут рассказать ему об этом? А может… но эту мысль Томас отогнал от себя ещё яростнее, чем Бренду сегодня вечером. Он. Не будет. Надеяться. Нельзя. Иначе он действительно сойдет с ума. Может быть, Бренда права. Может быть, надо просто снова чем-то заняться. Да. Если бы только это помогло…       С самого первого дня после своего пробуждения Томас старался что-то делать, постоянно был чем-то занят. Кому-то помочь, что-то принести, собрать — в обустраивавшемся лагере было много дел, где нужны были свободные руки. Томас мог мало где помочь, потому что не много умел — строить дома, как Галли, готовить, лечить, шить, он вообще мало на что годился, но его напускной энтузиазм восполнял это неумение, пока ему не опротивело притворяться, что он в норме.       Он умел бегать. Он умел убивать. Умел стрелять, читать карты, прятаться, скрываться, водить машину, разводить огонь. Всё, что он научился делать — выживать.       Такое было нужно, более того, необходимо, когда люди балансировали на грани жизни и смерти, когда они не видели, куда идти — да, тогда Томас действительно мог помочь.       Но сейчас пора смертей прошла, жизнь налаживалась, и Томас не видел в ней своего места. Сейчас его навыки, много раз спасавшие его раньше, не были никому нужны, и он часто чувствовал себя мешающимся. Выкинутым. Он не вписывался в эту жизнерадостную картину, не видел в ней своего места. Он знал, что не должен так думать, потому что его с радостью принимали везде, куда бы он ни приходил, его были готовы научить всему, если бы он попросил.       Томас не хотел, чтобы так говорили и думали, но ему все равно постоянно говорили о том, что, если бы не он, многие не добрались бы до этого места, да и самого этого места не существовало бы. Томас не мог спокойно это слышать. Он помог многим, всё так, но ведь не всем.       Как они все вообще могли закрывать глаза на то, что он натворил. Как можно забыть о том, что он виноват практически во всём. Сам Томас не мог думать о чём-то, кроме своей вины. Да, он мог думать только о своей вине, потому что иначе перед глазами тут же вставало это истерзанное, несчастное, жуткое лицо. Лицо того, кому он обещал, что спасет. Он ведь обещал. Он обещал всё исправить. Он обещал ему, обещал этим серьезным темным глазам.       Он не сдержал обещания.       Он жил, потому что другие хотели этого. Хотели настолько сильно, что готовы были за его жизнь отдать свои. И он-таки довел дело до конца — все, ради чего они сражались, наконец было завершено. Они победили. Но облегчения это не приносило. Он не был готов победить любой ценой, что бы он ни говорил.       Сегодня он заговорил с кем-то впервые за неделю. Он не мог — не умел, никогда не умел скрывать свои эмоции, и не любил, когда его жалели. Он не был единственным, кто потерял многое — если не все, — чтобы добраться сюда, и не хотел, чтобы остальные видели, что он не справляется со своими потерями. Другие же как-то справлялись. Может быть, кто-то потерял больше, чем он.       Минхо, например. Он не выставлял напоказ свои эмоции, а Томас был уверен, что бывший бегун знал… Минхо наверняка знал его гораздо дольше, и он значил для него гораздо больше, чем для Томаса. Но он ведь справляется со своим горем. Значит, и Томас должен. А раз он не может, он уйдет от людей подальше. Чтобы не раздражать их своим несчастным видом, чтобы не напоминать тем, кто всеми силами стремится забыть, о перенесенных ужасах и боли. И чтобы они не напоминали ему.

***

      Порой Томасу казалось, что он сходит с ума. В лагере было много светловолосых людей, и он в каждой склоненной русой макушке видел того, кого здесь не было. В каждой девушке с длинными каштановыми волосами он видел ту, которой здесь не было. Их не было, не было! Об этом кричали каждый камень, каждый солнечный зайчик, которого они не увидят, кричали имена на камне. В какой-то момент он понял, зачем написал его. Он думал, так будет проще смириться. Если он оставит его на камне, в голове его держать уже не будет смысла, но, разумеется, это не помогало.       Томас уже давно нормально не спал. Он не мог спать, он не был готов встречаться с ними в кошмарах и заново переживать все это. Вместо этого он слонялся по лесу или по берегу ночами, выматываясь до смерти, чтобы у него не оставалось сил на сновидения. Благо он жил один и мог не задумываться над тем, какое впечатление производит, возвращаясь в постель глубоко за полночь.       Он возненавидел Соню настолько, что не мог смотреть на неё. При взгляде на неё Томасу хотелось завыть, потому что каждый брошенный в её сторону взгляд заставлял его вздрагивать и напоминать себе, что тот, кого он теперь так жаждет увидеть, мертв. Каждый раз. Каждый раз было мучительно больно видеть не то лицо. У неё были его волосы.       Он сравнивал с теми, кого потерял, всех окружающих его людей. Переносил их в существующую реальность из своей головы. Он ненавидел себя за это, но продолжал искать и с завидной регулярностью находил в окружавших его людях отражение тех двоих.       Хорошо, что Томас очнулся уже после того, как они все переехали сюда. В старом лагере, на материке, было бы слишком много напоминаний о том, что у него было. Буквально на каждом шагу. Его пребывание здесь пока выливалось лишь в то, что на каждом шагу ему встречались напоминания о том, чего у него больше нет. Иногда он, правда, переставал понимать, чем одно такое чувство лучше или хуже другого. Ему почти всегда было одинаково плохо.       Время ни черта не лечит.

***

— Эй, Томас, — он вздрогнул, когда незаметно подошедший Минхо опустился на холодный песок рядом с ним. — Ты как? — Да, привет, — он постарался произнести это как можно обычнее. Правда постарался. — Я в порядке. — И кого ты пытаешься этим обмануть? — Минхо хмыкнул и хлопнул его по спине. — Конечно, ты не в порядке, это только слепой не увидит. Никто просто не может больше смотреть на твою кислую рожу, и я тем более, так что я пришел разгрузить твою несчастную спину.       Томас коротко глянул на него и снова уткнулся взглядом в сцепленные в замок руки. — Это не обязательно. Я пока справляюсь сам. — Ты ни черта не справляешься, а сидишь на берегу моря посреди ночи и… — Может, дашь мне самому решить, в порядке я или нет?! Да, ты прав! Да, мне чертовски плохо, но помочь ты мне с этим не можешь, как и никто другой! Так что хватит без конца задавать мне вопросы! Пожалуйста! А теперь оставь меня в покое.       Вместо того, чтобы повести себя как разумный человек, то есть встать и уйти, Минхо со вздохом наслаждения вытянул ноги и откинулся на согнутые в локтях руки. Томас угрюмо отодвинулся и обхватил колени руками. — Ты думаешь, что потерял всё, Томас, — произнёс он внезапно серьезным голосом. — Но это не так. — Не нужно меня утешать, Минхо, это бесполезно! Я уже по сто раз слышал всё, что ты собираешься сказать, так что не трать-ка ты своё и моё время! — меня нельзя утешать, я не заслуживаю, я не должен… — Ты не понимаешь, если бы не я они бы оба… он был бы жив! — Я понимаю.       Томас задохнулся на полуслове и сник. — Да, прости, — он обхватил голову руками. — Прости, — перед кем он сейчас извинялся? Он не знал. — Ньют не хотел бы, чтобы ты так корил себя за то, что произошло.       Томас вздрогнул от произнесенного имени. — Я уже никогда не узнаю, чего он хотел, — глухо проговорил он сквозь прижатые к лицу ладони. А то письмо было... просто прощанием. Никто по своей воле не захочет снова умереть. — Что я точно знаю, так это то, что Ньют хотел, чтобы мы добрались сюда, — Минхо кивнул на мерцающий огнями лагерь за их спинами. Там ложились спать. — И благодаря тебе мы добрались. — Но какой ценой, — проговорил Томас еле слышно. Он долго гнал от себя эти мысли — о том, что, возможно, эту боль можно перетерпеть и жить дальше, но он не мог позволить себе забыть о том, что... — Никто не собирается закрывать на это глаза, Томас, — произнес Минхо, будто прочитав его мысли, — это же была, ну, знаешь, война, а на них обычно не получается спасти всех. Для этого мы и поставили тот камень на пляже. Ньют останется с нами, я сам об этом позабочусь. Но он ведь хотел бы отдать жизнь за то, чтобы все — и мы с тобой тоже, Томас, — все остальные могли жить спокойно. Он заплатил за твою жизнь, за твое счастье, и ты хочешь, чтобы его жертва пропала впустую?       Это действительно были те самые слова, в которых Томас нуждался. Но он не смог бы произнести их сам, убедить себя в этом сам. Для самого себя у него не было таких легких и простых слов. Сам себя он простить был пока не готов. — Ты должен принять его выбор, Томас. И жить той жизнью, которая так дорого тебе досталась, а не убиваться здесь. Думаешь, Ньют был бы рад узнать, как ты используешь его дар?       Томас помотал головой и вытер щеки. — Ну, так перестань расстраивать его, салага, — Минхо удовлетворенно кивнул, увидев впервые за долгое время скользнувшую по губам Томаса улыбку. — И твоих друзей. — Да. Хорошо, — действительно лучше. Это было так просто? Всё, что ему было нужно, чтобы успокоиться? Нет, не просто, нет, не успокоиться. Томасу просто дали возможность жить ради и во имя кого-то дальше. Дали возможность найти в себе силы для этого. — Так, и что ты сейчас сделаешь? — Пойду спать? — Томас посмотрел на Минхо и улыбнулся ещё шире, увидев, как тот просиял при его словах. — Молодец, Томас, — Минхо хлопнул его по спине и поднялся на ноги. — Пойдем. И не уходи от своих друзей больше. Мы тоже что-то да понимаем, и можем помочь. — Да, ты прав, — Томас отряхнул руки от песка и, взявшись за протянутую ему руку, поднялся на ноги, — я вел себя как идиот. — Не кори себя за это, все мы иногда так делаем.       Томас коротко рассмеялся. Впервые за очень долгое время.