Нельзя

      Томас проснулся от холода. Поёжился, с трудом сел и огляделся. В бёрдже было пусто, перед открытым трапом клубился туман, и по салону гулял холодный утренний ветер.       Где все? Вопрос даже не успел дозвучать в голове, как его заслонил следующий: Где Ньют? Он вообще был здесь, или ему всё приснилось?       Минхо ждал его снаружи, сидел под деревом прямо на земле и перебирал в пальцах травинку. Когда Томас показался на пороге, он отбросил её в сторону и, отряхивая руки, поднялся на ноги.       Томас еле сдержался от того, чтобы броситься к нему с вопросами, но ноги его почему-то не послушались. По-хорошему, нужно было задавать другой вопрос — было ли это всё вообще? Или ему все приснилось? Привиделось? Но для такого вопроса нужно было обладать гораздо большим запасом душевных сил, чем был сейчас у Томаса.       Минхо как будто услышал его мысли. — Где он, да? Где-то там, внизу, — он кивнул головой на видневшуюся сквозь подлесок Общую поляну, даже не представляя, какой ураган подняли в душе Томаса эти его простые слова. — Бренда, когда уходила, сказала, что отведёт его завтракать. Нам бы тоже пора, так что пошли, я умираю с голоду.       Уже? Жалобный детский вопрос, но Томасу действительно внезапно стало страшно. Он так сильно хотел возвращения Ньюта, но хотел так, как хотят чего-то невозможного. Свершение его безумной надежды сбивало с толку и ошарашивало.       Минхо направился было к спускающейся с холма тропинке, но, заметив, что Томас так и остался стоять, схватившись за шершавую кору, как за свою последнюю надежду на здравый смысл, вздохнул и вернулся. — В чём дело, Томас? — он сложил руки на груди и вопросительно посмотрел на друга. — От радости ноги отнялись?       Поддержки от него ждать не приходилось. Впрочем, это было известно всем и уже давно. — Ты его видел, — полувопросительно произнёс Томас, словно опасаясь, что Минхо в любой момент опровергнет его слова. — Как… он? — Почти не изменился, — как ни в чём не бывало отозвался Минхо. — Только волновался, как курица-наседка, за тебя и за ещё одну там… Ани.       Томас едва заметил, что Минхо произнёс незнакомое имя, настолько его потрясло это «не изменился». — Это же невозможно, Минхо… — Томас неуверенно посмотрел на друга и покачал головой. — Этого ведь не может быть… — Однако так и есть, — просто повторил тот, и Томас чуть не взвыл. Это ни черта не просто! — Тогда как?.. Как?!.. — Ты не узнаешь этого, если не спустишься туда и не спросишь, так ведь?       Томас отступил от Минхо на шаг и нерешительно покачал головой. Не так уж это и обязательно… В крайнем случае Минхо ведь сам ему расскажет? — Я… не могу. Я не знаю, почему, — потому что мне страшно, — но я не могу. Это слишком нереально. Как будто не по-настоящему, понимаешь? — Эй, — Минхо вдруг схватил Томаса за плечи и хорошенько встряхнул. — Соберись и слушай, что я скажу. Я объясню тебе, что это, Томас. Это твой шанс. Понимаешь? Тебе ни за что нельзя упускать эту возможность всё переиграть. Ты должен поверить в то, что происходит, потому что такое не случается просто так, Томас, такой шанс не дают просто так. Поэтому тебе нельзя его упускать. — Ты говоришь непривычно проникновенные и разумные вещи, Минхо, потому что хочешь есть? — Томас бледно улыбнулся.       Может быть, он снова окажется прав? Смелости у Томаса не прибавилось, уверенности тоже, но почему-то стало легче.       Минхо расхохотался и хлопнул его по плечу. — А ты, оказывается, не так плох, как я думал.       Легко было, пока парни не спустились на поляну, ровно до того момента, как они зашли под навес столовой. Народ уже вовсю завтракал, под плетеной крышей шумели разговоры, смех и стук ножей и вилок.       Томас, усиленно пытавшийся сдержаться и не метаться взглядом по сторонам, решился наконец поднять глаза и сразу же увидел растерянно стоящего посреди толпы Ньюта. Всего в какой-то паре метров.       Томас от неожиданности подался назад, но Минхо не дал ему выйти из-под навеса, и впихнул парня обратно.       Ньют обвел глазами незнакомое помещение, ища взглядом приведшую его сюда Бренду, а потом кто-то как будто тронул его за плечо. Он обернулся и тоже увидел Томаса.       Между ними словно прозмеилась молния, проводя нерушимую линию от одних глаз до других. потом как будто прогремел слышный только им двоим гром, оглушивший окружающие их звуки. Они оба замерли. Вокруг парней, не обращая на них внимания, сновали люди, а они стояли и не могли ни пошевелиться, ни оторваться друг от друга.

***

— Ты совершенствуешься с каждым днем, это правда. Твою стряпню теперь не тянет выкинуть немедленно, минуты две она может наблюдаться без ущерба для здоровья, — Галли проводил глазами руку Фрайпана с зажатым в ней стаканом, которым он обвел кипевшую столовую, и забрал у дежурного тарелку с кашей. — Но не пытайся убедить меня, что это твоя заслуга. Природа просто эволюционирует. Скажи еще, что это — тоже плод лично твоих кулинарных трудов. — Раньше тебя это не смущало, — старший повар поймал кинутое в него яблоко. — Ел и не жаловался. — Раньше вариантов не было, — отрезал Галли, отвернулся от раздаточного стола и врезался в широкую спину друга.       Яблоко выпало из его пальцев и откатилось под ближайший стол. Галли вопросительно проводил его взглядом и посмотрел на Фрайпана. Он огромными, совершенно круглыми глазами смотрел куда-то в сторону выхода из-под навеса. — Да что с тоб… — еще только договаривая фразу, Галли посмотрел в ту же сторону и осекся.       На другом конце столовой Арис внезапно перестал смеяться и, привстав на скамье, вглядывался в толпу. Соня и Гарриет, сидевшие напротив него, обернулись, все еще улыбаясь, и все трое замерли. Каждый из них выхватил из толпы знакомую светловолосую макушку и уже не мог от нее оторваться.       В следующее мгновение Галли, не глядя, сунул свою тарелку проходившей мимо девчонке, Арис резко отодвинулся от стола и вскочил на ноги, и они все начали спешно проталкиваться сквозь толпу.

***

      Минхо осторожно подтолкнул Томаса в спину, и тот сделал несколько неуверенных шагов, даже не заметив этого.       Вокруг продолжалась жизнь. Ничего особенного не происходило для этих примерно пятисот человек, которые привычно занимались своими утренними делами. Томаса в лагере многие знали в лицо, поэтому некоторые, проходя мимо, недоуменно оглядывались на него, но по Ньюту скользили равнодушными взглядами. А молчание между ними все продолжалось.       Разве можно так долго смотреть друг на друга и молчать?       Откуда-то сбоку появилась Бренда, и Минхо отчаянно замотал головой, призывая девушку молчать. Томасу нельзя было мешать сейчас, иначе он никогда не заговорит.       Как-то незаметно расстояние между ними сократилось до каких-то полуметра, и теперь все, на что Томас мог смотреть — на что хватало его взгляда, — были глаза Ньюта. Он вглядывался в них, пытаясь найти ответы на все вопросы, но видел лишь знакомый глубоко-карий оттенок, почти черный, напоминающий вкус свежего кофе, который Фрайпан выращивал отдельно у себя за хижиной.       Разве он когда-нибудь мог прочесть что-то в этих глазах? Или он всего лишь черпал в них спокойствие и уверенность? Он разве когда-нибудь пытался прочесть? — Привет.       Обычный его голос, хриплый и неподходяще-низкий, скользнул Томасу по ушам, и он опомнился. Недоуменно опустил глаза и посмотрел на чужие пальцы в своей ладони. Поспешно и растерянно отпустил их и прижал одну руку к груди, крепко перехватив ее за запястье. — Прости, я… — Томас не понял, как это произошло и почему он этого не заметил. Никакого непонимания, никаких вопросов или недовольства в глазах напротив не было.        Ньют коротко улыбнулся уголками губ и поднял бровь. — Ты… что? Договаривай, Томми.       Между их лицами по-прежнему было не больше тридцати сантиметров. Томасу были видны каждая его ресница.       Он ведет себя так, будто ничего не случилось! Он сам ни капли не изменился! Что он сказал?       Томасу стало жутко. Он переставал контролировать ситуацию, переставал понимать, что происходит, переставал улавливать. Переставал контролировать сам себя.       Я схожу с ума?..       Под легким, улыбающимся, таким по-обычному теплым взглядом Томас открыл рот, не представляя, что собирается сказать. Ему казалось, что Ньют может слышать, как колотится у него сердце.       Ньют тем временем с интересом рассматривал его лицо, и когда опустил глаза на его шевельнувшиеся губы, Томаса пробрало. Сердце резко подскочило к самому горлу, и он едва удержался, чтобы не отшатнуться. Ньют это заметил, нахмурился, и улыбка с его лица сошла. Ресницы, дернувшиеся, когда он поднимал глаза, заставили Томаса мучительно покраснеть. — Томас? — они находились достаточно близко друг к другу, чтобы у них не было необходимости говорить громко, но эти слова Ньют произнес буквально на пределе слышимости.       В следующую секунду, когда, казалось, еще немного — и щеки Томаса начнут светиться, гул голосов под навесом нарушили сразу несколько пронзительных счастливых воплей, раздавшихся с разных сторон. — Ньют! — тот оглянулся на крики, и в него врезались одновременно пять человек. Эта куча-мала удержалась на ногах только из-за того, что они все налетели на Ньюта с разных сторон.       Остальные жители лагеря с любопытством оглядывались на столпившихся в проходе друзей, которые почти погребли Ньюта под своими объятьями.       Когда он все-таки смог оглянуться поверх чужих голов и плеч, Томаса уже не было, но на протяжении всего этого дня, пока друзья с восторгами и радостями водили его по острову, Ньюту казалось, что он чувствует на себе его взгляд, и это тревожило его.

***

      Далеко Томас не ушел, ему всего-то было достаточно перестать чувствовать на себе взгляд этих слишком нормальных, слишком обыденных глаз. Да, он понимал совершенно ясно, как глупо выглядит его побег, но так долго находиться рядом с Ньютом для него было почему-то тяжело.       Слишком просто Ньют вернулся. Томас дозвался его из таких темных глубин, что дух захватывало, а он ведет себя так, будто ничего не произошло.       Томас думал, что… точнее, он не думал, он и мечтать о таком не смел, но ему казалось, что их встреча должна была произойти как-то по-другому. Ньют не мог быть таким спокойным, несмотря на всю его пресловутую уравновешенность, а сам Томас не должен был так часто отключаться. Раньше такого никогда не было.       Эта обыденность, сквозившая в поведении Ньюта, настораживала Томаса, отдавала неправильностью и горечью, и это странное послевкусие, провожавшее его с момента их встречи, не давало ему полностью поверить в реальность происходящего. Расслабиться. Наконец, просто по-человечески обрадоваться. Он ведь так ни разу и не назвал его по имени.       Ни разу не обнял.       А разве можно? Что сейчас можно делать, а что нельзя?       Все происходило совсем не так, как, по представлениям Томаса, должно было происходить, и он чувствовал себя зыбко и неуверенно. Ньют, которого Томас знал, как ему казалось, повел бы себя иначе. Наверное…       Да черт возьми!..       Неуверенность раздражала мысли и пугала. Томас и так не представлял, как и что ему говорить, и нужно ли что-то вообще говорить, а эта зыбкость окончательно запутывала его. Он не знал, что ему делать, находиться рядом с Ньютом было пронзительно-неуютно и одновременно хотелось смотреть на него, хотелось каждую секунду убеждаться в его существовании, хотелось наорать за все пережитые страх и боль, хотелось обнять, хотелось просить и просить прощения, хотелось трясти за плечи и выяснить, наконец, как это возможно… почему это возможно, и как Томасу искупить свою вину. Что он должен сделать, чтобы заслужить прощение? Что ему можно сделать? Видеть его, слышать и вообще…       Томас провел на пляже в одиночестве целый день, терзаемый сомнениями и неуверенностью. Несколько раз он порывался пойти найти Ньюта и высказать ему все, что он о нем думает, и каждый раз останавливался, потому что не знал, что сказать. Что можно сказать, что стоит сказать, сделать, а что Ньют не поймет. Что никто не поймет, даже сам Томас…       Он исходил этот небольшой участок берега между двумя причалами вдоль и поперек, и так ничего и не понял, ни в чем не смог разобраться. То, что произошло, было слишком ошарашивающе, слишком невероятно, неожиданно, и это сбивало с толку. Томас не знал, что ему делать. Он был бы бесконечно счастлив, если бы знал, как, но теперь было гораздо сложнее, чем раньше.       Раньше нужно было очень мало, чтобы быть счастливым, потому что раньше выживать было труднее, чем думать и чувствовать. На это не было времени, не хватало сил. Теперь по-другому, наоборот. Но ведь мы уже говорили, что Томас не был готов жить обычной жизнью. Еще не привык к ней, не понял, как и что в ней нужно делать.       И просто встретиться с тем, кто насильно, против воли занимал все его мысли эти несколько недель, Томас не мог. Он не знал, как.

***

      Послушайте, этот парень мало что знал о нормальной жизни. Никто из них, по сути, не знал. Им было некогда и негде учиться просто существовать, не борясь за каждый следующий глоток воздуха с другими такими же людьми, доведенными до предела. Они жили с обрубленной памятью, которая не давала им ответы на вопросы о том, что такое нормальная жизнь и что с ней делать.       Им это было не нужно. Раньше. Раньше они учились выживать. Им пришлось, но эти уроки не проходили для них для всех даром, и они научились жить в мире, в котором не было места эмоциям. Чувствам. Мыслям. Они много раз видели, как расплачивались те, кто пытался проявить милосердие, и научились сами сдерживать его. В том мире не было места для милосердных.       Сейчас им нужно было научиться заново говорить, заново вести себя с остальными людьми, по-другому реагировать на ситуации, да и сами ситуации изменились. Теперь каждому из них приходилось сдерживать себя, одергивать и гнать подальше ставшую привычной мысль о том, что нужно постоянно быть начеку. Постоянно просчитывать риски. Сомневаться в окружающих людях, везде искать врагов. Жить, ожидая опасности, предвидя их. Теперь у них были другие проблемы. Теперь каждый раз приходилось напоминать себе, что это закончилось.       Им пришлось перестать делить окружающих их людей только на друзей и врагов, потому что это деление стало слишком грубо и неточно. Друзьями перестали считать всех, кто не пытался их убить, а врагами — тех, кто не соглашался с их убеждениями. Стало одновременно проще и сложнее. Теперь о людях нужно было судить по их мыслям, а никто из них пока этого не умел.       Сейчас им приходилось всем заново учиться жить. По другим законам, ради других целей, и труднее всего было тем, у кого не нашлось таких навыков, которые давали бы им возможность приносить пользу и в таком мире.       Много было у них вопросов, которые оставались без ответов. Какой должна была быть дружба? Что такое счастье, как его достичь и что с ним делать? Не было того, кто бы объяснил им это, а сами они не понимали. Они пытались вести себя как раньше, но это было слишком грубо и однобоко. Помогало лишь то, что они оказались в такой ситуации все одновременно.

***

      Кто-то громко что-то прокричал прямо за плетеной стеной лазарета, и Анна открыла глаза, сразу же зацепившись взглядом за висевшую у нее над головой капельницу.       Девушка нахмурилась и, с трудом приподнявшись на локте, развернула пакет, наполненный прозрачной жидкостью. Неужели они сделали именно то, что было нужно? Анна опустилась обратно на подушку.       Нельзя было сказать, что это пробуждение было ужасным, нет, бывало и похуже, но, когда Ньют говорил про Правую руку, она представляла себе что-то вроде сопротивления или армии. То, что она проснулась в хижине, причем даже не из дерева, освещаемой одной мерцающей сороковаттной лампочкой, как-то совершенно не вписывалось в то, что она ожидала увидеть.       Разумеется, сначала она предположила самое худшее, и поэтому попыталась задушить первого появившегося в шалаше человека. Она была еще слишком слаба, но это незнакомцу не сильно помогло, так как, к несчастью для него, способность говорить не потеряла, так что ему пришлось нелегко. Но на то, чтобы ее успокоить, ему понадобилось на удивление мало сил. Всего лишь сказать, что с Ньютом все в порядке, и весь ее пыл прошел. Хотя недоверчивость осталась.       Но П.О.Р.О.К. вряд ли бы держал их всех в таких-то невообразимых лачугах, так что на этот счет она могла не беспокоиться.       Парень оказался терпеливым и веселым — как он только сумел выжить с такими-то позитивными взглядами на жизнь? — Как тебя зовут? — спросила Анна его, пока медик делал ей инъекцию антибиотиков. — Льюис. — Как ты узнал про дефероксамин? — он оторвался от шприца, наполненного молочно-белой жидкостью, поднял на нее глаза и удивленно улыбнулся. — Ньют сказал. Мы же не дикари, — парень пожал плечами. — А он очень о тебе беспокоился.       Надо же. — И где же он тогда сейчас? — Я не знаю, где-то на острове, — Льюис аккуратно вытащил иглу и прижал комок ваты к выступившей на коже капле крови. — Ты ему …согни руку и держи… нет, вот так… Ты ему нервы потрепала, конечно. Отравление железом это не шутки, знаешь ли.       Льюис укоризненно покачал головой, и Анна поспешила перевести разговор в другое русло. — Где мы находимся? — В Тихой Гавани.       Анна подняла брови, и Льюис неопределенно махнул рукой. — Ну, знаешь, типо рай. Море, пальмы, песок и козы — обычный набор. У этого места нет нормального названия, так как здесь поблизости нет населенных пунктов, а на картах П.О.Р.О.К.а оно не отображается. Так что называй как хочешь.       Льюис искоса наблюдал за Анной, пока она, сев на кушетке прямо, расчесывала пушащиеся волосы, отбрасывающие на стену у нее за спиной рыжие тени, но, когда она повернулась к нему лицом, быстро отвел глаза. — Что? — девушка вскинула брови, и медик смущенно улыбнулся. — Можно тебя спросить? — Спросить-то можно, но я не буду отвечать, если вопрос мне не понравится. — Ты правда хирург? — Анна нахмурилась, и он пояснил, — Ньют сказал.       Девушка ответила, хоть вопрос ей и не понравился, чем привела парня просто в неописуемый восторг. Ее осторожное сомнение по поводу своей профпригодности из-за того, что она не держала скальпель в руках около семи месяцев, он благополучно пропустил мимо ушей.       Льюис, который, оказывается, не был хирургом «ни в коем случае!», настолько воодушевился открывшимися перспективами, что был готов нагрузить Анну сразу десятком разнообразных и, несомненно, очень нужных обязанностей. Она не была особенно против, при условии, что ей дадут человека, который будет держать ее в вертикальном положении, но, когда Льюис в нездоровом медицинском ажиотаже дошел от удаления чипов до акушерства, девушка все-таки запротестовала. — Эй, притормози! Я надеюсь, акушер здесь еще долго не понадобится, сейчас как бы есть, чем еще заняться! И я, между прочим, еще даже на ноги не встала, а ты на меня уже свалил функционал целого госпиталя!       Льюис ничуть не смутился. — Так вставай.       Анна опешила и возмутилась: — Ты что, смерти моей хочешь? Или ты сам будешь капельницу за мной носить? — Не-а. Я тут пораскинул мозгами и придумал, как ее закрепить. Будешь носить ее здесь, — он похлопал девушку по плечу и вытащил откуда-то из-за спины моток узких ремешков.       Анна обреченно вздохнула и покорно протянула ему руку, а медик с удовлетворенной миной стал прилаживать кожаную вязь ей на бицепс.       Не меняя своего по-дурацки довольного выражения лица, Льюис затянул последний ремешок и аккуратно засунул в переплетение креплений пухлый мягкий пакет, наполненный прозрачной маслянистой жидкостью. Ободряюще улыбнулся и, отступив от кушетки, оглядел Анну с ног до головы. — Ну, что ж, теперь ты полностью готова к знакомству со своим новым домом. — Не готова, — буркнула девушка. — Эй, тебе нужно встать и пройтись. Это медицинский приказ. Заодно… — Ой, тоже мне, светило медицины, — сварливо перебила его Анна, — твой потолок — накладывание шин, ты сам сказал. — …заодно и осмотришься. Ты же и не видела даже, где находишься, — Льюис совершенно не обращал внимания на ее подколки. — Давай, попробуй встать на ноги.       Анна посмотрела на него взглядом «за что мне это все» и, в последний раз недовольно вздохнув, спустила ноги с кушетки на дощатый пол. Широкие штанины скользнули по лодыжкам и прикрыли ее пальцы, которые она поджала от неожиданности при соприкосновении с колючими досками пола. — Я не уверена, что это хорошая идея, — Анна смотрела прямо перед собой глазами, остекленевшими от сосредоточенности на внутренних ощущениях, и поэтому не видела, как Льюис ободряюще кивнул.       Наконец, девушка собралась с духом, для большей решительности взъерошила волосы на затылке. Искоса взглянула на наблюдающего за ней Льюиса, поджала губы и резко встала.       Ее колени даже не пытались удержать ее в вертикальном положении, и Анну тут же повело в сторону. Льюис подхватил ее и помог выпрямиться. — Не торопись, солнце еще высоко, — поддерживая ее за пояс, он ждал, пока Анна восстановит равновесие. — Ну что, готова? — Нет, — Анна закинула руку ему на шею. — Ну, пошли, что ли?

***

      Они добрались до скамеек вокруг Общего костра, когда Анна попросила Льюиса остановиться. Медик помог ей опуститься на лавку и сам присел рядом. — Ну, ты как? — Нормально, — она уткнулась лицом в ладони и пыталась отдышаться.       Было тяжело. У нее как будто отказала половина нервных окончаний, и ноги слушались ее с опозданием в несколько секунд, да и то не всегда правильно. Она почти не могла стоять сама, а каждая попытка удержать равновесие оборачивалась острой колющей болью в бедренных мышцах. Она старалась не сильно опираться на плечи Льюиса, чтобы ему не приходилось тащить ее на себе, но, кажется, получалось плохо.       Ей не хотелось смотреть, сколько она уже прошла, чтобы не расстраиваться. Чувствовала она себя так, будто пешком обошла землю по экватору, да и не один раз, хотя на деле вряд ли прошла несколько десятков метров.       Все до единого люди, которые попадались им на пути, и мимо которых они проходили, провожали Анну глазами, и ей было неуютно. Неприятно. Она не любила обращать на себя внимание, потому что мало ли кто ее заметит. Не стоит задерживаться в памяти у незнакомцев, потому что даже если они и не окажутся врагами, могут сообщить о тебе тем, кто тобой заинтересован.       Льюис заметил — не мог не заметить, — как Анна опускает глаза от каждого взгляда, и он понимал ее и молча сочувствовал — слова эта девушка от него не приняла бы. Все, кто попадал в Тихую гавань из Жаровни, поначалу вели себя так. — Эй, Льюис! — громкий неожиданный окрик заставил Анну вздрогнуть. Парень поднял голову и оглянулся.       К ним спешила раскрасневшаяся от быстрого бега девочкой лет семи, с двумя жидкими белыми косичками, которые болтались у нее за спиной, и поцарапанным носом. Она затормозила, со всей силы врезавшись в Льюиса и едва не сбив его со скамьи. Тот, смеясь, прижал ее к себе и потрепал по голове. Та из-под накрывших ее рук с нескрываемым любопытством рассматривала сгорбившуюся на скамейке девушку с ног до головы. Анна ответила ей злым взглядом исподлобья, и та спешно отвела глаза. — Там у Марка проблемы, — она вытерла руками нос, — они с ребятами пошли рубить дальнюю рощу, и, кажется, у него заноза. Большая такая, вот здесь.       Девочка постучала себя по щеке под глазом. — Он сказал, что это ерунда, но Галли велел позвать тебя. — Эм, я сейчас немного занят, Эмили… — Льюис неуверенно взглянул на Анну. — Ты можешь передать, что я подойду минут через двадцать? — Не пори чушь, — Анна посмотрела на него, — за двадцать минут я максимум до того камня дотащусь. Иди давай, раз тебя зовут. — Но как же ты? Ты сама не сможешь даже вернуться в лазарет! — Погромче нельзя? — прошипела она в ответ, оглядываясь вокруг. — Эмили, подожди меня вон там, — медик махнул себе за спину, и девчушка отошла — ровно настолько, чтобы все слышать. Анна проводила ее глазами. — Слушай, именно ты мне не нужен. Просто найди мне человека, который сможет мне помочь. — Но я… — парень неуверенно оглянулся и заметил поднявшегося с пляжа на поляну Минхо. — О, вот! Эй, Минхо, иди-ка сюда!       Тот оглянулся на голос и, приветственно махнув рукой, направился было к Льюису, но на полпути замер на месте, не сводя глаз с сидящей рядом с ним девушки. Анна подняла голову при звуках знакомого имени, но оглядываться не стала. — Привет. Ты не видел Ньюта? Нет? Ладно. Слушай, ты сейчас ничем не занят? — наскоро представив их друг другу и не замечая взгляда, каким бывший бегун сверлил упрямо опущенную рыжую голову, остановившись перед их скамейкой, медик отдал Минхо необходимые указания, ободряюще хлопнул Анну по плечу и поднялся на ноги. — Ты уверена, что не хочешь вернуться? — девушка в очередной раз покачала головой, и Льюис обернулся на переминающуюся с ноги на ногу Эмили, — Ладно, как хочешь. Но только до пляжа и обратно, ты поняла? Никаких рекордов не надо ставить. Поможешь, Минхо?       Тот медленно кивнул, и Льюис повернулся к Анне. — Минхо хороший парень, ты, главное, всерьез его не воспринимай. — Не буду, — Анна прямо взглянула на Минхо, и на этот раз тот выдержал ее взгляд и не отвел глаза. — Ладно, тогда я пошел.       Он попрощался и направился к Эмили, которая дожидалась его у другого конца скамейки. Она взяла его за руку и, Анне было хорошо слышно, спросила: «Кто это, Льюис?». Что ответил медик, она уже не слушала.       Повисла вязкая тишина, и в течение двух минут они рассматривали друг друга, смущаясь, краснея, но не отводя глаза. А потом Минхо опустился перед девушкой на корточки, чтобы не заставлять ее смотреть на него снизу вверх.       Анна прищурилась и подняла брови, а потом не выдержала и улыбнулась первая. Минхо улыбнулся в ответ. — Ты снова приходишь мне на помощь, — девушка сдула выбившуюся на лоб легкую прядь волос, и она задела Минхо по носу, — это очень любезно с твоей стороны, знаешь ли. — Остается надеяться, что в этот раз у меня получится лучше? — он сморщил нос, поднялся на ноги и протянул ей руку, помогая встать.       Поддерживая ее за талию, он дождался, пока она найдет равновесие и обхватит его за шею, и они не спеша двинулись к пляжу. И теперь ей уже не хотелось опускать глаза, прячась от назойливых взглядов незнакомцев. — Это точно.

***

      День для Томаса пролетел совершенно незаметно, потому что он не привык так много думать. Даже не думать — он не привык так много сомневаться, и, хоть это и звучало странно, он устал. Неуверенность вымотала его, как будто он целый день камни на плечах таскал. Хотя тяжело было и на самом деле. На душе.       Сейчас ему нужно было восстановить душевное равновесие, поэтому брюнет отправился на свое излюбленное место — на противоположный конец острова, подальше от остальных ребят.       Он нашел его, когда в клубах отчаяния и боли метался по острову в первые дни после пробуждения. Он нигде не находил себе места, а там нашел.       Ничего особенного оно из себя не представляло — открывающаяся к океану лесная поляна и большой гранитный валун на самой кромке песка и травы. Томасу полюбилось приходить сюда и, прижавшись спиной к нагретому дневным солнцем камню, сидеть и смотреть на острую лиловую линию морского горизонта.       Томас был уверен, что единственным, что действительно не изменилось за все эти ужасные годы катастроф и разрушений, был Океан. Да, почти все моря и реки на материках обмелели или вовсе пересохли, но Океан был слишком древним и обширным, слишком настоящим, чтобы исчезнуть.       Океан помогал Томасу смириться с мыслью, что все закончилось. Рябь на поверхности его жизни разгладилась, поглотив и приняв сброшенные в нее обломки, и теперь его душевные силы обтачивали, смягчали их, как вода оглаживает углы рухнувших на дно камней. Со временем они становятся ровными и неопасными, лишаясь своих углов, зарастая липким гладким илом и врастая в дно человеческой души, сливаясь с ним, в конце концов почти не принося боли.       Появление Ньюта прервало процесс заживления. Полупринятые дном его души камни — осколки их прошлой жизни — были грубо, резко, без предупреждения вырваны со своих мест, раскорежив, разорвав, растрескав окружавшую их землю, нарушая эту липкую гладкость, нарушая кажущуюся гармонию. Уже однажды пронзившие толщу его воды обломки, они были подняты сквозь его душу еще раз, прорезая себе путь острыми, еще не сгладившимися краями, вметнув за собой шлейф грязи и боли, и вышвырнуты из Томаса, оставив после себя чистые рваные дыры, не занимаемые больше этой болью.       Как вырвать кривой зуб, который мешает всем остальным, но мешает так долго, что к этой боли привыкаешь, и стараешься только не шевелить его лишний раз, чтобы не нарушить это мнимое равновесие. Все заживет.       Но не скоро.       Надо было перестать думать. Надо было расслабиться и отдать себя океану и ветру, поэтому Томас и пришел сюда. Но расслабиться не удалось.       Когда Томас еще только подходил к поляне, видел ее лишь изредка мелькающей сквозь редеющую рощу, ему казалось, что там кто-то есть, но он неуверенно отмахивался от этой мысли. Кроме пары людей, никто вообще-то не знал об этом месте. Но мог узнать.       Томас досадливо поморщился. Не хотелось сейчас ни с кем встречаться, притворяться, что все в порядке, что он в порядке, улыбаться и объяснять, что он тут делает.       А потом он вышел из-за деревьев и как будто врезался в невидимую стену.       В душе взметнулся настоящий ураган боли и мыслей. Сначала привычная глупая надежда «Это он!», потом привычная же, но от этого не становящаяся легче хлесткая мысль, как пощечина самому себе: «Это не он! Ты прекрасно знаешь, что это невозможно!»; привычная боль. А потом как будто Томасу со всей силы врезали под дых. «Это он».       Глаза не обманывали его, спиной к роще и всему острову, прислонясь бедром к наверняка теплому граниту и, сложив руки на груди, на поляне стоял Ньют и задумчиво разглядывал линию горизонта. Ветер шевелил его светлые волосы, и отдельные пряди изредка вспыхивали под светом садящегося у них за спиной солнца.       Первым порывом Томаса было желание как можно скорее сбежать из этого места. Целое мгновение он думал, что это место, его место, осквернено чужим присутствием, а потом невольно усмехнулся этой мысли. Разве может разве может бог осквернить свой собственный храм?       Глупо! Глупо-глупо-глупо! Желание сбежать нарастало вместе с взвинченным сердцебиением, но тут Ньют внезапно оглянулся и буквально пригвоздил Томаса к месту своими карими глазами.       Блондин порывисто дернулся ему навстречу, сделал несколько торопливых шагов, но как только брюнет сделал шаг тоже, остановился. Томас отшатнулся от него сегодня утром. Томас не ожидал его увидеть сейчас, и хотел сбежать сейчас, Ньюту это было очевидно. Не очевидно лишь, почему.       Томас был не рад его возвращению? Ньют отбросил эту мысль сразу же как глупую и жестокую. Нет, не поэтому, конечно, не поэтому. Но почему тогда?       Томас вел себя странно. Выглядел странно. Ньют не мог вспомнить, когда еще он видел его таким. Вроде бы никогда. Если только в тот день, когда они с Галли пробрались в Последний город, чтобы выяснить, как проникнуть в П.О.Р.О.К. В тот день, когда Томас увидел в Последнем городе Терезу. Если только тогда…       Тогда он не знал, что делать. Что должен делать, что может сделать. Почему он так неуверен сейчас? Почему он не говорит? Чему он не верит?       Сердце Томаса на мгновение сжалось и замерло, когда Ньют сошел с места. Оно застонало еще болезненнее, когда Ньют остановился. Всего в нескольких шагах, но, казалось, сейчас они дальше друг от друга, чем были когда-либо. — Томас, — он вскинулся на чужой голос, на такой обычный, такой знакомый голос, такой долгожданный и уместный, — Томас, прошу тебя, поговори со мной. Я не понимаю, что происходит.       Я не понимаю, что происходит с тобой.       Достучаться до него. Дозваться. Да почему он так напуган? Чем он так напуган? Черт тебя дери, Томас, да что с тобой такое?!       Томас глубоко вздохнул и на мгновение прикрыл глаза. потом, не глядя на блондина, обогнул его и добрался наконец до камня. Сполз по нему на теплый песок и спрятал лицо в ладонях.       Ньют проводил его глазами, а потом, немного помедлив, тоже подошел к камню и, опустившись рядом с Томасом, заглянул ему в опущенное лицо. Тот вздрогнул, но не отодвинулся.       С момента появления Ньюта в его жизни (опять) в Томасе родился еще один страх, как будто прежних было мало — даже не страх, а навязчивая мысль, которая возникала в его голове всякий раз, как он закрывал глаза. Мысль, что, когда он откроет их в следующий раз, Ньют снова исчезнет. Такое уже случалось раньше, во снах, и тогда Томас как-то справлялся с этим, но теперь все охранные механизмы были перегружены, выведены из строя. Он действительно балансировал на грани.       Если такое случится, он, наверное, окончательно съедет с катушек.       Ньют ждал, терпеливо и внимательно, ловя каждый вздох и каждую мысль, судорогой пробегавшую по лицу сидящего рядом с ним человека. Волны тихо шелестели в нескольких метрах от них. Сквозь их шелест еле пробилось это тихое кровоточащее слово. — Прости меня…