Мотылек из стали - 2

Неважно, кто ты — из плоти ли ты и крови или твои кости выкованы из стали, а искра бьётся под цельнометаллической грудью, циркулируя лазуритный вулкан в своих сосудах, позволяя поднять небоскребы и разрушать миры. Она придёт. Не прося разрешения и приглашения. Не предлагает выбора. Замыкающая точка в каждом уравнении бытия. За героями и трусами. За богами и ничтожествами. За теми, кто любил, и теми, кто разучился чувствовать. Рано или поздно, но придет. Кроссхейрс понял — все пошло не по плану с самого первого чертового дня. Ей дано было страдать и мучаться с того момента, как их взгляды встретились в первый раз, там — на Земле. Он дал ей возможность выжить в тот миг, с крупицами знании и удачей Богов превратив плоть в металл, а кровь в энергон. Череда событий привели к этому — к концу. И только в дыхании Смерти, холодном, как забвение, он понимает все от начала и до конца — что всё это — всё, чем ты был, чем жил, во что верил, за что умирал — имело вес. И боль. И цену. И, быть может, смысл. И пока этот миг не настал, ты идёшь. Шагаешь по ржавым тропам судьбы, ломаешь себя, теряешь, забываешь. И лишь в конце, когда тьма наконец сомкнёт объятия — увидишь свет, который осветит твой пройденный путь. И ты поймешь, что уже поздно. Путь пройдет. Назад дороги нет. Кроссхейрс знает, что Смерть нема. Она не шепчет, не зовёт, не предупреждает. Она просто приходит. Без лишнего пафоса. Без фанфар. Но она говорит голосами других — криком боли, мольбой тоски и зовом отчаяния. И видел Смерть он много раз. В чужих линзах, в предсмертных агониях и в последнем желании. В руках, которые больше не сжимались в кулак от бессилия. В голосах, оборвавшихся на полуслове. Тело и корпус умирает одинаково. Искра гаснет так же быстро, как перестает биться сердце. — Нет… Постой! Нет. Нет. Нет! — ее голос кажется сломленным, теряющий последние крупицы здравомыслия. — Моя малютка! — Марни, — а свой голос слабым и ничтожным. — Я… Когда ты снайпер, ты видишь смерть раньше всех. И ты учишься не придавать ей значения. Твое зрение — инструмент. Ты щёлкаешь спуск — и Смерть делает своё дело. Холодно. Точно. Без следа. Так же, как однажды сделают и с ним. Бояться смерти — всё равно что бояться рассвета. Он всё равно наступит. Смерть — просто последняя точка. В файле. В бою. В жизни. И он не знает, когда будет его последней точкой и где. Но принял, что она неизбежна для всех. А ведь была надежда, что все будет хорошо. В кои-то веке ведь могло быть хорошо! Хотя бы раз! Хотя бы у кого-то, раз не у него! Но почему всегда так?! Он видел, но не успел. Видел своими чертовыми линзами раньше всех, но не успел. Проклятое зрение и реакция снайпера! Какая от него польза, если он видит неизбежное, но никак это неизбежное не может избежать! Ведь еще несколько часов назад… Всего лишь несколько часов назад он смотрел на друга, и хоть злился на себя за свое промедление когда-то, но все равно был рад, что эта семья воссоединилась. Дрифт был хреновым отцом в его глазах, но он не осуждал. Вряд ли такие ублюдки, как они могли бы сделать что-то дельное и воспитать нечто хорошее. Кроссхейрс не имел право осуждать. Никого. Никогда.

Несколькими часами ранее:

Кроссхейрса бросает в жар, когда реальность огромной кувалдой бьет по шлему, раздавив и оглушив его аудиосенсоры. Его оптика замерцала и закатилась вверх от тотальной слабости от контакта с миром, что ему видеть не дано, но воля случая дала ему эту возможность. Он не видел больше ничего, даже не слышал. Но кто-то его понес на себе, перевалив на спину. Он мучился в бреду своих видении. Эти огни, чувства и эмоции, что разом его захлестнули сбили с толку не только его эмоционально-волевые блоки, но и основные чувствительные сенсоры зрения, обоняния и осязания. Словно ему выжгли оптику раскаленной кочергой и ею же избили до измождения его процессора, растоптав в грязь. Таким опустошенным и уставшим он не чувствовал себя никогда. — Кросс!.. Кроссхейрс! Голос Дрифта чертовски далеко, словно добирался до него сквозь толщу воды. Реальность снова бьет по процессору больно. Того, кто его тормошит и приводит в чувства хочется избить и размазать по стенке. Неужели нельзя нежнее, черт возьми?! Но со временем, словно из него выпускают токсичный газ и он приходит в себя. — Отцепись, — промычал он и убрал чужие манипуляторы с себя. — Дай мне попить… Дрифт достает энергоновый порошок, спрессованный в небольшой ярко-голубой куб и пропихнул в энергоприемник друга, после чего туда же отправил небольшое количество воды в капсуле. Кроссхейрс немного давится, но перекрыв энергоприемник ладонью, не позволяет системам самоочистки организма сбросить содержимое без того пустого резерва корпуса. Лазурная оптика мерцает и горит ярким светом, но вот аудиосенсоры словно сошли с ума. Схватившись за зеленый шлем, снайпер прикрыл оптику и перекатился со спины на прессовую часть брони. — Все будет хорошо. Обещаю. Голос Марни он слышит четче, чем голос остальных. Кроссхейрс поднимает взгляд в ее сторону и видит, как она и Ева сидят близко друг к другу, держась за руки и обнимаясь. Мир вокруг них кажется ложным — неестественно нормальным, а они сами неотъемлемой частью этой нормальной жизни, словно они должны быть в этой вечности. Его друг — Дрифт, подходит к двум фемкам и стоит поодаль, но даже так, он стал частью этой идеальной картины. Сила в его стойке. Терпение в ее движениях. Будущее в ее руках. В каждой истории, что он раньше слышал, Кроссхейрс размышлял, что сделал бы так или по другому. Что это было глупо и даже безрассудно. Трусливо. Нелогично. Но что на счет его истории? Она кажется ему счастливой. Рядом с Дрифтом, держа за руку свое создание и успокаивая, ему кажется, что она идеальна в этой роли. Она кажется здесь целой и полноценной — с семьей. Хоть в их культуре нет таких понятии, но Марни внесла это слово в свой маленький мирок. Или ему кажется? Тоже хочу, — проносится в его голове. Что на счет его истории? Кроссхейрс так безумно и страстно желал чужую фемку, даже понимая, что это неправильно. Он смирился, что она никогда не скажет ему «да». И видя эту идиллию тишины их взаимодействия, даже рад, что Дрифт взял эту роль на себя, а не он. Он бы не справился. С ним счастье Марни бы не построила. С ним этой идиллии не было бы. Но даже зная все это Кроссхейрс не готов отпускать ее. Пусть он не будет частью этого мира, что так прекрасен в его глазах, он все равно будет где-то недалеко, чтобы просто быть и быть верным ей. Защитить, если нужно. Протянуть руку помощи. — Чего разлегся? — Голос Хаунда чертовски бьет по процессору. — Вставай. Нужно твое зрение. Идем! Кроссхейрс встает молча, не взирая не боль и слабость в корпусе. Идет со здоровяком по небольшому коридору. Огляделся. Они в бункере. Он знает это место. Но почему они здесь, а не в штабе? Хаунд задвинул небольшую плитку на стене, что являлась прорезью для оптики, и Кроссхейрс тут же прислонился к ней. Лазурная оптика сияет ровным светом. Боты вооруженные вместе ходили бок о бок, ища что-то в окрестности. Или кого-то. Их? А на стенах старых кварт появилась новая символика — перечеркнутый круг красного цвета. — Что здесь происходит? — Наконец-то спросил Кроссхейрс. — Почему все вооружены? — Мы проебали мир, — произнес Хаунд и его взгляд в одно мгновение стал грустнее. — Нас развели, как лохов. — Хаунд. Укоризненный голос Оптимуса вынуждает Кроссхейрса перевести на него взгляд. Прайм был налегке, без военной экипировки и дополнительной брони. Что значило для Кросса то, что их зажали не по плану, раз командующий даже не был готов к такому повороту. — Сбавь обороты. Ты не один, — произнес Оптимус и подошел к Кроссу ближе. — Как ты себя чувствуешь? Ты долго не приходил в себя. — Нормально, — отмахнулся снайпер. — Эй, Прайм, мы, что, снова на войне? Наступает тишина. Никто не отвечает. На него лишь смотрят. Взгляды разные. И они тяжелые. А в конце он уже не нуждался в ответе, поняв по долгому молчанию. — К сожалению, — после небольшой паузы отвечает Оптимус. — Десептиконы? — Предположил Кроссхейрс. — И автоботы, — ответил ему Дрифт. — Что?.. — И нейтралы, — добавил Хаунд. — Плюс мутанты эти. Кроссхейрс пытался переварить эту информацию. Но на трезвую голову это слишком сложно, отчего снайпер снова посмотрел через прорезь на стене на мир снаружи. Потом закрыл и посмотрел на Прайма. — Какого болта, Оптимус? Я сколько был в отключке? Месяц? Год? Больше?! — Нет. Меньше половины цикла, — отвечает командующий и переводит взгляд на притихших фемок. — В пещере ты ушел в стазис. И мы думали, что это продлится еще очень долго. Что произошло, Кроссхейрс? Ты впал в конвульсию, бился в судорогах. Это было ужасно… Он замечает на себе взгляд — Марни смотрит на него косо и с недоверием. С прищуром. И причина такой реакции Кроссхейрс понимает не сразу. — Это неважно, — решил оставить это явление без внимания он. — Расскажите уже с кем мы воюем на этот раз. — Объявился Старскрим, — Оптимус говорит медленно, словно сам верил в это с трудом. — Но не в своем корпусе. Он стал тенью самого себя — электромагнитной силой, что не имеет тела, но может контактировать с внешним миром через все, что пропускает ток. Он стал, как вирус, способный пробраться до любой точки в одно мгновение. — Он пробудил Стронгбастера из стазиса я думаю, — вдруг говорит Марни. — Он говорил, что Старскрим обещал ему меня, но случайно спутал Еву со мной. Но за какую услугу, я не знаю. — За власть, — отвечает Дрифт. — Старскрим всегда желал править десептиконами или с теми, что от них останется. Мегатрона в живых нет, которого он боялся, как огня. Омикрон ему не соперник. — Все было спланировано, — хмыкнул Хаунд, делая глубокую затяжку сигареты. — Сучоныш! Навел шороху. Этому слизняку явно что-то нужно было от нас, поэтому и попытался отдалить тебя, Босс, от твоего оружия. — Может, ты, как оружие? — предположил Дрифт, обращаясь к своей фемке. — Но какой смысл, если только прайму дано владеть тобой? — Могу предположить, что… — начал было Оптимус, но его слово подхватывает Марни: -… тело — новый корпус. — Почему бы ему не взять обычную протоформу и не стать его хозяином в таком случае? — Спрашивает Кроссхейрс. — Тут что-то другое, помимо этого. — Протоформы слишком уязвимы и для укрепления нужны годы, — резко и четко говорит Марни и встал с места. — У меня есть дикое предположение, что, раз за этот период времени он не подчинил ни один корпус живого кибертронца, то он просто не может. — Или ему что-то мешает, — предположил Оптимус. — То, что есть у нас всех, но нет у него, помимо корпуса. — Искра?.. Голос Евы тихий и неловкий. Юная фемка сидит поджав сервоприды, держась за острые коленки пальцами манипулятора. — Возможно, — соглашается Оптимус с ее предположением. — И кто это у нас «не кибертронец», с сильным корпусом и без искры? — Хмыкнул Кроссхейрс и косо посмотрел на притихшего Дрифта, который смотрел на него немым вопросом. — «Не кибертронцев» всего три — Марни, Ева и Адам. Не в обиду твоим созданиям, дружище, но ни Ева, ни Адам не обладают сильным корпусом, тем более одна искра на двоих делает их неполноценными, как положено. — Тогда это ошибочное предположение, — говорит мечник и толкнул Кросса за плечевой сегмент. — И мои создания не неполноценные. Близнецы — это хоть аномалия, но явных минусом нет. — Адам — настоящее исчадие Юникрона. Ты ее хоть воспитывал? Настоящее чудовище! — Не спорю, немного с ней сложновато, но Ева ведь само очарование. Ты только погляди. Оптимус не стал дальше слушать их глупый спор, переводя взгляд на своего сателлита. Марни молчит. Обеспокоенность в ее взгляде сразу дает ему понять: — Ты что-то знаешь, — говорит Оптимус и прищурился, а голоса его солдат резко стихли. — Ты знаешь, о ком идет речь. -… — Говори. — Черт… — Шепчет фемка и ужас проскользнул по ее лицу. — Что я наделала? -… — Это Маринетт. Мы забыли о ней… Сильный корпус, отсутствие искры и не кибертронец. Я дала ей указание защищать Адама и она сейчас где-то снаружи, не знает, что… Старскрим этого и добивался. Он хотел отделить Маринетт от нас всех. Вся эта затея с похищением была направлена на ее поимку. Он предположил, что Маринетт пойдет к ядру Кибертрона и заполучит ее корпус там. Но я отправила ее на защиту Адама и она сейчас совершенно беззащитна. Что я наделала? Что я, черт возьми, наделала? — Стой-стой-стой! Ничего критического не случилось, — тут же берется успокаивать ее Дрифт, взяв за прохладные тонкие пальцы в свои ладони. — С искрой или без она чудовищно сильна и вряд ли позволит себя легко поймать. И с ней Адам. Вдвоем они уже команда. Бояться нечего. Ты ничего не сделала. — Но моя сестра… — Твоя сестра — предакон. Последний из ныне живых. Она за себя постоит и защитит Адама. Сейчас наша цель — найти союзников среди всей этой вакханалии и анархии. Соберись! — Д-да… Да. Ты прав. Кроссхейрс поджимает пластичный металл губ. Она слушалась его. Безукоризненно подчинялась и верила. Растерянная и испуганная Марни верила Дрифту — он не ошибается. Где-то внутри — в камере Искры, что-то кольнуло. Ревность? Зависть? Сожаление? Ведь это было бы его ролью, если бы тогда не отступил. — У нас сейчас есть неоспоримый союзник в лице Омикрон, — заговорил Оптимус. — Я уверен, что она никогда не подчинится Старскриму и не отдаст власть над десептиконами в его руки. А Дредвинг и Скайсквейк предпочтут смерть, чем служение ему. Нам нужно с ними связаться. Этим займешься ты, Хаунд. — Так точно, Босс. — Дрифт, ты предупредишь Ультра-Магнуса и Эпсилон, чтобы оба вернулись на Кибертрон в ближайшее время и взяли командование над рэкерами. — Есть, — отсалютовал двумя пальцами Дрифт, коснувшись ими своего шлема и, отойдя в сторону, стал выполнять приказ, пытаясь связаться по коммлингу. — Кроссхейрс, твоя первостепенная задача — охрана Евы, пока не доставим ее в безопасное место, — отдает приказ Оптимус, на что снайпер с уверенностью кивнул, принимая задание. — И найди других автоботов, которые верны старым убеждениям и против войны. Твоя оптика видит дальше всех. Дай мне примерное число наших противников. — Есть, босс. — Марни, — обращает Оптимус к своему первому солдату. — Мы расчищаем город. — Аякон? Но он… слишком большой. — До других городов мы не доберемся без боя и отдаляться от команды тоже пока не можем. — Ты готов их убить — кибертронцев? — Спрашивает прямо Марни. — Я хочу знать, насколько далеко мы пойдем тогда. — Будем действовать по ситуации, — отвечает Оптимус. — Ева не должна умереть. Я уверен, что Омикрон поддерживает союз с Магнетроном. Рано или поздно этот союз даст свои плоды. Нужно лишь немного времени. Марни посмотрела на Еву, которая слушала их молча. Никогда не перечила и не выходила против. Никогда. Покорная и спокойная. В кого она такая? Живет ради своей роли.

***

Огромный предакон собирает крылья за спиной и после плавной посадки, слегка наклоняется в сторону, позволяя небольшой фемке на ней аккуратно скатиться и встать на свои сервоприводы. Трансформировавшись в свою настоящую форму, Маринетт потянулась манипуляторами в небо, разминая все сложившиеся друг на друге пластины, раскрывая их путем смены положения корпуса, чтобы энергон быстрее разогнался по конечностям. Адам смотрела по сторонам. Они долетели до Тайгер-Пакса — родины Оптимуса. Остановились на старой заброшенной резиденции на краю города. Внизу уже много военных, больше, конечно, десептиконов. Вряд ли их заметили снаружи, потому что Маринетт летела на огромной высоте внутри облаков, чтобы скрыться по возможности от чужих взглядом, хотя если у них были сканеры, то по любому смогли их засечь. — Может, найдем своих? — Предложила Адам. — Я волнуюсь за Еву. — Сейчас ты должна волноваться за себя, — дает совет огромная фемка. — Марни что-нибудь придумает. — Что, например? — Усмехнулась Адам. — Марни в одиночку слаба, только в подтанцовку с Оптимусом может сыграть роль в битве. Она просто оружие. — Она — оружие любого вида и радиуса поражения в руках Оптимуса, — с нажимом говорит фемка. — Не обязательно быть сильным, чтобы победить в войне, достаточно предоставить свою помощь тому, кто может это сделать. Адам фыркнула и отвела взгляд в сторону. — И что нам делать? — Спрашивает юная фемка. — Прятаться? — Я отвезу тебя на остров, как и договаривались. Береги силы. Адам провентилировала системы и собрала манипуляторы в бок — «недовольна». Почему она должна убегать? Она может драться! Может показать, на что способна! — Нет. Я сама найду ее. Маринетт не успевает схватить глупую фемку, а та успевает спрыгнуть с крыши. Трансформируясь в воздухе, взмыла снова в небо и рванула в сторону центрального квартала Иакона. Маринетт шипит проклятия и бежит за ней, зная, что сможет ее догнать без проблем, но они теряли время. Время, что у них нет. И подставлялись огромному риску.

***

Как-то раз Оптимус спросил у Марни: — Что ты ощущаешь, когда становишься оружием в моих руках? Тебе бывает больно? — Нет, — тихо рассмеялась тогда фемка. — Я словно стою за тобой и смотрю на 360 градусов, видя твоими и своими глазами. Это очень трудно объяснить. — Понятно. — Но когда ты сопротивляешься собственной воле, а наши мысли разнятся, то появляется чувство, будто на шее натягивается петля и… останавливает меня. Оптимус прорывался через толпище повстанцев, стараясь не задеть никого смертельно. Огромного размера клинок с яркими-энергоновыми полосами на лезвии с каждым взмахом создают энергоновый поток, словно поток ветра, откидывая окружающих дальше. Он хотел думать, что быстро подавит это восстание и восстановит мир на своей планете. Он хотел в это верить. Все ведь было хорошо. Что случилось и как это произошло? Неужели все так желали этой войны, что при первой возможности и слове Старскрима, те, ради которого он строил этот чертов мир, так быстро взялись за мечи? Может, это все зря? Главнокомандующий автоботов простонал от боли, когда плазменный заряд прожег его висок. Огромный меч в манипуляторе тут же распадается на частицы трансформиума и создает из себя длинный толстый щит, за которым Оптимус стал защищаться. — Все хорошо? — Спрашивает Марни. — Да. Оптимус берется за выступ внутри щита и он снова распадается, принимая форму плазменного оружия. — Надо идти дальше. — Ты уверен, что там есть корабль? И где гарантия, что его не собьют? — Спрашивает Марни. — Никакой гарантии нет. Но по воздуху мы сможем перенести Еву в безопасное место. Кроссхейрс не может бесконечно защищать ее. Прайм замирает, когда знакомое мощное электромагнитное поле ощущается откудато сверху. Задрав голову к небу ввидит, как высоко над облаками пролетает предакон. Это Маринетт. — Вперед! Она не понимает, почему и зачем, но приказ дан. Трансформиум снова парит вокруг него и черная пыль ставится реактивным ранцев на спине Оптимуса, цепляясь за его выступы брони, становясь одним целым. И Прайм резко взлетает. Надо ее догнать и предупредить. Кроссхейрс воровато оглядывается и ищет врагов. В первую очередь снайпера, если они есть. Он укрывал Еву своим корпусом, нависая над ней и прижимая к небольшому выступу, ставший им щитом. Ева смущенно отводила взгляд, чувствуя чужое эм-поле. Хотя ситуация и была жизнеугрожающей и опасной, фемка не любила лишние контакты с кем-либо, так как будучи эмпатом она ощущала все слишком ярко. Как и сейчас. Чужая тревога, скрытая за семью паролями дисциплины, выдержки и терпения, сочилась из зеленого корпуса. Но вдруг она ощутила в смеси этого коктейля эмоции что-то чуждое такому кону, как Кроссхкйрс. Это было что-то стоическое и упрямое. Верное. Маленькое, правда, но неописумо сильное. На первый взгляд хрупкое, но на деле совершенно обратное! Это что-то белое и мягкое, но в любой момент способная стать красным и шипастым. Что-то мягкое и теплое, но одновременная твердое и холодное. Что-то вкусное… Приятное на нюх. И вдруг она поняла… Поняла! — Вы любите ее! — словно открыла тайну всей Вселенной выкрикнула Ева. — Че? — Маму. Вы любите ее. Кроссхейрс застыл на месте. Он опустил голову и всмотрелся своими лазурными линзами в совершенно изнеженный фейсплейт Евы, не тронутый ни горем, ни печалью. Ее светло-голубые линзы смотрят на него с удивлением, без презрения и даже восхищением. Впервые ему говорят об это прямо. И это ощущается чертовски ужасно, словно облили его грязью. Дикий стыд и ужас покрывает его лицевую. То, что он скрывал так легко раскрылось. И так легко влепили ему в лицо. — Серьезное обвинение, милочка, — попытался выкарабкаться из этой ситуации автобот. — Я вас не обвиняю. Но я чувствую… По запаху. — Хах! Воняю, что ли? — Хотел было перевести все в шутку. — Нет, вы не поняли! Моя эмпатия отличается от таковой, что все знают и… Если Марни и другие видят оптикой электромагнитные поля и при близком контакте ощущают эм-поле, я чувствую запах. И вы… — Сейчас не до этого, — отмахнулся снайпер и резко пригнулся от точечного выстрела. — Вот же ж!.. Может, ты забыла, но нас пытаются убить, дорогуша. — Да, но… Даже сейчас в таком ситуации все ваши мысли только о ней. Дерьмо…. Кроссхейрс всегда боялся, что какой-то эмпат догадается о его тайне. Стыдно ему? Еще бы! Какое это унижение — желать чужую фемку, которая ни одним взглядом не готова его окинуть. Но почему… Почему он не может просто забыть и забить? Схватив Еву за предплечье, Кроссхейрс резко дернул ее к себе и ринулся вперед, грубовато и не слишком аккуратно ведя за собой бегом. Фемка была уверена, что он ее защитит. Даже не так — она не верила, что может умереть. Кто угодно, но не она. Она ведь была избрана. У нее есть миссия и цель. — Извините, но я… Я хочу знать, — не унималась Ева, чувствуя, что если спотыкнется, то этот мех оторвет ей манипулятор. — Можете ли вы сопротивляться ей? — Что?! — Гаркнул тот, отстреливаясь от врагов. — Или вы не в силе сопротивляться? Или как вы терпите? Скажите мне! Я должна знать! Кроссхейрс разозлился. Он в целом не желал говорить об этом. Тем более с бэтой той фемки, по которой он сходил с ума. И тем более не сейчас, когда они бегут под дождем из пуль. И увидев первое здание впереди, резко свернул за угол и тут же швырнул фемку за манипулятор к стене. Ева сильно бьется всем корпусом об стену и застонала от боли. Кроссхейрс менял патроны и бросал на нее гневный взгляд. Не только Адам была исчадием Юникрона. Ева тоже была далеко не сладкая. — Сэр! — Заткнись! — Рявкнул снайпер. — Ты совсем тупая?! Нас пытаются убить, а ты мне ебешь процессор прямо в эпицентре перестрелки! — Лимеренция. У вас есть лимеренция? — Что ты несешь?! — Психанул Кроссхейрс, понимая, что полностью стал обножен своими чувствами перед ней. — Что ты, шлак тебя дери, несешь?! — Но… — Я тебе не твой папаша, чтобы терпеть ебучие закидоны! — Выбросив пустую обойму, как псина гавкал Кроссхейрс, теряя контроль над собой. — Заткнись и не мешай мне! — Вы больны ею?! — выкрикнула Ева и Кроссхейрс застыл. — Лимеренция — это эмоциональное состояние, в котором зараженный охвачен сильным, почти одержимым влечением к эмпату. Но это не просто тяга или влечение — это неконтролируемый порыв Искры к Искре, не взирая на логику и здравый смысл. Кроссхейрс смотрит своими яркими лазурными линзами на юную фемку, как на идиотку. — Какого болта ты мне это говоришь, дура?.. — Почему вы не с ней? — Спрашивает Ева, неотрывно смотря на него. — Как вы держитесь на расстоянии, зная, что у нее есть конджукс-эндура и бэты? Как вы позволили, будучи больны ею и зависимы от нее? -… Кроссхейрс смолкает. Не то, чтобы не было чем ответить. Просто… он будто обножился перед этой фемкой. Словно она видела его насквозь! Ужасное чувство сканирования, будто под прицелом. И за столько лет Кроссхейрс словно впервые нашел того, кто понимает его — его желание быть рядом не взирая ни на что. Быть. Просто быть. — Потому что… я не достоин. Признаться себе в этом было тяжело. Никто не был достоин. Никто. Ни он, ни Дрифт. В какой-то момент Кроссхейрс решил: Марни — венец эволюции в его понимании бытия. Такой жалкий смертный, солдат и головорез не может быть рядом с той, кто стала мостом от мира живых к мертвым — посланником Праймов. Глубоко внутри он ненавидел всех — Дрифта, Оптимуса, Еву и Адама. Ненавидел себя. За то, что позволил другу забрать ее. За то, что командующий узаконил их союз. За то, что эти близнецы появились на этот свет не от его искры. За их существование. За то, что они есть. И себя — за свое жалкое существование. И это все разом будто вытащили из него. — Вы должны быть с ней, — неотрывно смотря на ошарашенного снайпера, говорит Ева. — У каждого эмпата свой защитник, который должен заземлять и возвышать ее эмоции. Я думала, что у Марни это… Дрифт. Как никак они мои создатели. — … — Но их связь… — Касаясь своей грудной пластины, за которой горела ее искра, говорит Ева. — Их искровая связь не такая сильная, как у вас с ней. Вы 100 из 100 подходите ей. Потому что вы ее боготворите. — … — Вы ее любите. Вы готовы ее прощать бесконечно. И так же бесконечно понимать ее… Быть на ее стороне. Что делать с этой информацией Кроссхейрс не знает. Он обескуражен и растерян. Он напуган и рад. И запутался настолько, что так и стоял с растерянным видом смотря на создание своей любимой от другого меха. Порой кажется, что Смерть не коснется определенных личностей. Как это — умереть главному герою? Такого не может быть. А ведь Смерть может быть на конце одной шальной пули. Оптимус выкрикивает ее имя. В шуме ветра предакон не сразу различает знакомый голос и электромагнитное поле. Да и развернуться в воздухе огромной металической ящерице не так просто. Увидев Прайма Маринетт решает опуститься на высоком здании, что еще не было захвачено повстанцами. Трансформируясь в фемку, ростом с самим Праймом, она тут же озвучивает: — Адам сбежала. Чертовка оказалась быстрее, — с злостью на себя говорит Маринетт. — Я понятия не имею, где она. Простите… Я виновата. Марни появляется из облака трансформиума и замирает. Паника тут же закрадывается в искру, но аккуратно приложенная ладонь на плечо со стороны ее «хозяина» возвращают ей спокойствие. — Все будет хорошо. Нельзя поддаваться панике, — говорит Оптимус. — Как быть? — Тут же спрашивает эмпат. — Стронгбастер тоже еще жив. Надо его уничтожить и немедленно. Он опасен для моих девочек! — Марни, успокойся. Я тебя прошу, — с нажимом и жестко говорит Оптимус. — Я не меньше тебя за них переживаю. Фемка светло-бурого оттенка брони сжимает кулаки и отводит взгляд в сторону. Она не может сосредоточиться на задании. Не может думать о чем-либо, когда ее создания не в безопасности. — Маринетт, ты в опасности не меньше, — предупреждает Оптимус предакона. — Старскрим объявился в нашем мире. Ты знаешь, кто это? — Да… Не от первых источников. Я ведь все-таки архивист. — Он не имеет тела, представляя собой смесь электричества и электромагнитных полей. — И что? — Недоумевает фемка. — Я тут причем? — У нас есть предположение, что ему нужен корпус без искры, — отвечает Марни. — Сильный и выносливый корпус. — Он хочет заселиться во мне? — Нахмурилась Маринетт. — Звучит отвратительно. Хорошо. А как мы убьем того, кто не имеет тела и буквально является электричеством? — Камень бьет молнию, — вспомнила вдруг Марни фразу из игры «камень, ножницы и бумага». — Но камня на Кибертроне нет. — Я придумаю что-нибудь, — берет на себя ответственность Оптимус. — Маринетт, будь осторожнее. Мы с Марни…

И что-то пошло не так. Так не должно было быть.

Словно сам Бог поразил их гневом молнии, пронзая корпуса насквозь электричеством, что даже Прайм теряет связь с миром и на секунду канул в стазис.

Они должны были спасти Еву и Адама. Подавить восстание. Восстановить мир между двумя фракциями и заключить союз двух сторон.

Шум в аудиосенсорах единым звоном стоял в голове. Перед оптикой все рябит. Корпус от боли не может даже дрогнуть.

Они должны были победить. Убить Старскрима. Убить Строгбастера. Вернуть инсектиконов в строй автоботов.

Марни тяжело выдохнула и скорчилась. Ее отбросило далеко. Немного придавило сервоприводы развалинами после оглушающего взрыва. Но даже в таком состоянии она видела их — Праймов. Как наблюдатели, которым надоел этот фильм, оба перекидывались своими мнениями, после чего Вектор Прайм издал фырканье: — Попробуем через какое-то время снова. Правду ведь говорят, что если вам не дано что-то сделать, то как бы вы ни старались у вас ничего не получится. В тот момент с уходом Праймов в забвение на еще десятки тысяч лет, Марни ощутила и уход всей удачи, что ее преследовало до этого дня. И дуновение Смерти у себя на затылке она ощутила так же остро, как боль электричества, что пронзило ее корпус. — Мнгрх! — толкается кто-то с боку. — Грхт! — Г-Гексап-п-пед… — слишком жалко прозвучал ее собственный голос. Шестипалый кибер-жук трется об ее бок и требует подняться. Но сил нет. Она устала. Бороться. Устала постоянно пытаться. Ей больно. Обидно. Может, то, что она делала было недостаточно, но она сделала все, что могла и до конца. Марни с усилием заставляет себя принять сидячее положение, опираясь об бок инсектикона, что жался к ней. Перед оптикой все плыло. В процессоре стоит шум и звон. Благо, ничего из конечностей не оторвалось, хотя… Один сервопривод остался под толстой плитой. Не вытащить. Фемка дергает конечностью и морщится. Больно. Кончик своего сервопривода она чувствует, значит, все хорошо. — Оптимус! — Зовёт Марни, не найдя его рядом. — Маринетт! Тишина стала ей ответом. Но она не верила, что так просто они бы погибли, раз даже она осталась в живых с слабым корпусом. Гексапед долго ходит вокруг своей Королевы, словно пытается что-то сказать. Когда инсектикон трансформировался в робо-форму и взялся поднимать обломки, что придавили серво фемки, Марни с благодарностью выдохнула и вытянула раненую конечность. — Ты мой хороший, — с улыбкой хотела было поблагодарить и погладить его она, но Гексапед начинает издавать череду быстрых звуков из щелкания своими желваками. — Я не понимаю. Что? Гексапед силой заставляет ее подняться на серво, но Марни не может принять вертикальное положение из-за боли в корпусе и в одной конечности. Но инсектикон словно не обращал на это внимание и толкал ее вперед. Стрекотал и настойчиво что-то пытался ей донести. — Ты слишком возбужден и я не могу прочесть твое эм-поле, — прося его успокоиться, говорит Марни. — Любовь моя, не бойся. Но Гексапед не позволяет себя гладить и, трансформируясь в кибер-жука, толкает фемку. Она падает прямо на его спину и, даже не успев ухватиться за него, инсектикон взлетел. — Я должна быть с Оптимусом!.. — Пытаясь докричаться до инсектикона под собой, Марни вцепилась в стыки его брони. — Гексапед! Да что с тобой?!

Они должны были победить. Должны! Так всегда бывало! Добро побеждает зло.

Когда чувствительные датчики на спине подали сигнал о чужом присутствии, Марни дрогнула всем корпусом и посмотрела себе за спину. Не так далеко, но и не близко… Небольшой отряд инсектиконов-мутантов летели в их сторону во главе со Стронгбастером.

Оптимус — он Прайм. Он должен победить. Всегда побеждал. Но что-то пошло не так. Что-то пошло не по той траектории.

Гексапед резко снижается и, трансформируясь на лету, хватает фемку за пояс. Бежит внутрь здания. Марни недоумевает. Ей страшно. Их окружают повстанцы. Началась перестрелка.

Почему все так… резко изменилось?

Увидев Еву, которая пряталась за спиной Кроссхейрса, который менял обойму, Марни почувствовала облегчение. — Мама?.. — Ты что тут забыла? — Вспылил Кроссхейрс. — Ты же должна зачищать город с Оптимусом. — Взрыв… Нас разделил взрыв, — отвечает Марни, прижима к себе свою фемку. — Все пошло не по плану. Мы даже один квартал не зачистили. — Нас окружили. Я не знаю, как вас отсюда вытащить, если город кишит новыми революционерами, — говорит снайпер. — Поддержка от рэкеров будет не скоро. Хаунд призывает отряд Омикрон. Выходить наружу — самоубийство. Оставаться — тоже. — И в нашу сторону летел Стронгбастер с инсектиконами, — шепчет Марни. — Адам пропала. Кроссхейрс хотел спросить: «что нам делать?» Он хочет сказать: «ты же приближенная Прайма. Прикажи мне хоть что-нибудь.» Но он не может. Кроссхейрс видит, как она ломается, становится неуверенной и теряется в самой себе. Как он посмеет вешать еще больше груза на плечи, что тряслись от усталости? — Что-то случилось? — Спрашивает он, на что фемка молча подняла на его свои светлые линзы. — Мы выберемся. Из передряги хуже выбирались. Марни молчит. Отводит взгляд. Не выберемся, — читается в ее опущенным оптиках. — Марни, соберись, — произнёс Кроссхейрс с нажимом, привлекая ее внимание. — Прикажи своему большому чудищу защищать чудище поменьше. Гексапед дрогнул желваками и посмотрел на Еву. — Я буду зачищать путь. Ищешь безопасное место, где нет врагов. Ты же эмпат в конце концов, — напоминает снайпер. — Делаем то, что умеем. Марни кивает. Смотрит на Еву, которая светится радостью, что будет рядом с создателем.

Все идет не так… Не так. Не так!

Они бегут. Прячутся. Защищаются. Марни не может связаться с Оптимусом. Все идет задом на перед. Кроссхейрса ранили. Он отстал от них, взяв на себя тыл. Не так. Все не так! Гексапед, ее небольшой шестипалый друг, совсем крошка по сравнению с мутироваванными собратьями, защищал изо всех сил. Он пытался дать хотя бы еще немного времени. Его кусали. Рвали его броню. Отрывали конечности. Но он сопротивлялся, не сдаваясь. Марни бежала, держа Еву за руку. С одного здания в другую. Звала Оптимуса. Звала его громко, как потерявшая отца девочка. Ведь ей страшно, держа свое создание за руку. Внутри все сжимается от ужаса и страха, что… конец близок. Те, кто накладывали ей путь отказались от нее, как ненужного мусора. Она не оправдала их ожидания. — Моя Прелесть… — Голос Стронгбастера слишком близко. — Ты — моя. От усталости внутри все горит, системы перегружены. Марни волокла Еву за кисть с такой силой, будто хотела оторвать ей манипулятор. Не взирая на боль в сервоприводе, что был раздавлен и не обращая внимания на слезливый страх своего создания, она бежала только вперед. Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста! Кто-нибудь! Кто угодно… Помогите мне… Прошу. Марни не успевает посмотреть себе за спину, продолжая тянуть манипулятор Евы вперед, чтобы она обошла ее. Чтобы… чтобы ее не задели выстрелы. Чтобы она… вы-жи-ла? Длинная тонкая клешня, выпущенная в полет со спины Стронгбастера летела, как стрела, вылетевшая с титевы, разрывая воздух и мчась к своей цели. Марни понимает. Понимает… И Ева тоже. Оба смотрят друг на друга в это мгновение, не сбавляя темпа, но мир словно замедлился. Взгляд у них один кричащий «я тебя люблю». Кто-нибудь… Помогите. Я так больше… не могу. И Марни видит, как длинная стрелаобразная клешня пробивает шлем Евы насквозь, вылетев из лба наружу. Энергон брызнул на светлый фейсплейт альфы, а вес корпуса Евы вдруг становится непосильным для создателя и оба падают.

Нет главных героев. Избранных тоже нет. Смерть решает — кому жить, а кому умереть.

Марни застыла, сидя на четвереньках, все еще держа теплый манипулятор Евы, чьи линзы потухают слишком быстро и пустой взгляд застывает на потолке. Под ее шлемом появляется лужа из энергона и масел внутренних систем. Корпус перестает издавать ритмичный гул. Начиная медленно остывать. Почему… никто не откликнулся? Марни не двигалась продолжая стоять на четвереньках и смотря на свое создание. На свою дочь. Еву. И она… мертва. Я ведь делала все ради этого мира… — Нет, — отрицает Марни и подползает ближе, держась за хрупкие плечики. — Ева? Ева? Я отдала все свое и всю себя для чужой расы… Но в ответ лишь тишина. Гробовое молчание. — Ева? Ева? Ева?.. Марни продолжает звать. Тянет за манипулятор. Просит ее посмотреть. Молит ее. Моя девочка… Моя светлая девочка… — Зачем ты вынудила меня это делать? — Слышится голос Строгбастера. — Я не хотел ее убивать, но ты начала убегать. Зачем? — Ева?.. Ева? — Продолжила тормошить она. — Ева! Не поступайте так со мной!.. Это же моя девочка! Как так можно?.. Смерть всегда приходит не так, как её ожидаешь. Всё, что она видит — это свет. Слишком резкий, слишком белый. Он разрывает сознание, выжигая образы, сжигая реальность до пустой оболочки. И мир теряет краски. — Нет… Так не должно быть, — словно в бреду говорила Марни, начиная плакать. — Ева! Моя Ева! Моя хорошая… — Это ты виновата, моя прекрасная. Не надо было бежать. Ты ведь моя!.. Я сделаю тебя счастливой. Мир перестал существовать в тот миг. Ее пронзает крик, полный боли и мольбы. Отчаяния. Она плачет. Зовёт ее. Трясет за плечи. Стронгбастер морщится, но не отходит. Когда огромная тень падает на мертвый корпус и Марни поднимает на него свой взгляд — лишенный разума. Огромная волна обдает назодящихся рядом инсектиконов чувством ярости. Гнева. Неконтролируемого презрения и ненависти. Марни кричала и била кулаком и ладонью по полу. И инсектиконы, и Стронгбастер застывают, ощущая силу чужой ауры. Она слышит шаги. Но не смотрит на них больше. Она успокаивает свое дитя. Марни неотрывно смотрела на умиротворенный фейсплейт Евы, поглаживая ее за остывающий белоснежный металл. Слышит голос Кроссхейрса. Узнает рев мотора Дрифта. Ощущает эм-поле Оптимуса. Все затихает. Затихает слишком быстро. И эта тишина давит в процессор и в искру. Больно. Очень больно. Тяжело… Кто-то плачет. Вначале тихо, потом громче. А потом и вовсе кричит во все вокадеры. Понимание, что это она сама, приходит лишь в тот момент, когда взгляд снова падает на свое дорогое создание. А её ладони в энергоне. Ева лежит перед ней неподвижно, смотря потухшими линзами в потолок. Шлем у лба пробит насквозь и истекал энергоном, образовав лужу под собой. А Марни не двигается. Всё внутри неё останавливается, и вдруг мир делает то же самое. И в этой остановке… …что-то ломается. Стена, которую возвели, пала. Барьер, что установили, снят.

Она видит Кроссхейрса…. Нет. Это Дрифт. Потом еще лица. Он улыбается. Но это не сейчас. Это не здесь. Это не этот день. Она видит его в прошлой жизни. Разговоры. Просьбы. Мольбы.

Она смотрит на Кроссхейрса, который не в силах даже подойти, заставший в промежутке между «помочь» и «не навредить», и вдруг… она вспоминает. Она помнит, как его голос когда-то был первым, кто позвал её в этом мире. Помнит, как он ловил её, когда она падала. Образы вспыхивают перед глазами, разрывая реальность.

Вот она смеётся.

Вот она плачет.

Вот он смотрит на неё так, как будто в ней весь мир.

Вот Баррикейд, скалится, говоря что-то ядовитое, но за этим — забота.

Вот Дрифт, говорит спокойно, рассудительно.

Вот Эпсилон.

Вот Маринетт.

Вот её дом.

Её дом.

Она помнит…

Землю.

Дом.

Семью.

Помнит, что когда-то была человеком. Помнит, что когда-то её мир был другим. Помнит, что её любили. И помнит, что у неё это забрали. Глаза её широко раскрыты, пустые, без огня. Но потом она делает вдох, хоть и не нуждалась в воздухе физически. Глубокий. Хриплый. Как у утопающего, что наконец вынырнул.И тогда она понимает. Всё.

Каждую ложь.

Каждую тень в её голове.

Каждое слово, что её заставили забыть.

Она вспоминает. Она вспоминает всё. Его — Кроссхейрса, поганую лягушку в болоте. Как же она любила его! Как же сильно она желала его! Но она ошибка все свела на «нет». Ради мир? Мира?.. Мира больше нет. Гексапед воет и трескочет рядом. Не рыкал, не щёлкал дентами, не издавал тревожных сигналов — он выл, как умирающий зверь, ощущая, как ему подобных один за другим истреблял Оптимус. Ещё вчера инсектиконы склонялись перед ней, как перед Королевой. Ещё вчера их связь была нерушимой. Но новый голос позвал их. Даже их у нее отобрали. Но Шестипалый оставался рядом, глядя, как Марни сидит над корпусом Евы, застывшая, сломленная, лишённая смысла. — Марни… — тихо произнёс кто-то за её спиной. Она обернулась услышав голос своего конджукс-эндура, а намокшие линзы словно искали утешения. Встав, она подходит к нему медленными шагами, держа манипуляторы перед собой, излитые в энергоне. Дрожащая. Напуганная. Уставшая. Дрифт не знал, что сказать. Как сказать. Он не мог и не умел плакать, но боль ощущал такую, что казалось будто… раскаленную кочергу вводили в камеру искры. И видя, как Марни шла к нему шатающейся походкой, плача навзрыд, опустив плечи и держа руки перед собой, словно говорила «посмотри, что стало», он сгорел от этой боли до пепла. Марни готова рухнуть на колени, но удерживается тонкими пальцами об белоснежную броню Дрифту, испачкав энергоном. А сам мех быстро подхватывает за плечи и обнимает. Держит. Чувствует. Он должен сказать. Должен. Обязан. — Марни, — собственный голос кажется чужим. Он слабый, тихий и дрожащий. — Маринетт больше нет. Адама не стало. Мы проиграли. Нить рвется. Последняя капля переполняет чашу. Марни опускает голову и корчится от боли. Плачет. Ее светлый фейсплейт искорежен гримасой неописуемой боли. Отчаянием. И все голоса мира замолкают. Марни слышит только крик. Собственный протяжный вой. Она кричит в его руках. Бьется в истерике. Рыдает. Кричит во весь голос, пытаясь унять эту боль внутри. Эту потерю — бэты и сестры. И бьет Дрифта за чейсплейт. Маленькие фемские кулаки пытаются пробить толстую броню меха, но лишь болезненно стучат.

Нет больше сил.

Она не слышала. Не видела. Только чувствовала, как сгорает в огне. — Почему ты не был рядом?! — спрашивает она. — Ты так был нам нужен! Дрифт не мешал, не говорил ничего. Сидел с ней на грязном полу, обнимая, пытаясь утешить ее. Себя. Но как найти утешение, когда потерял самое дорогое? Принимал ее такой, какая она есть. Позволял себя бить, пинаться и вырываться, но продолжил обнимать. Вокалайзер разрывается. Голос уже хрипит. Манипуляторы тряслись от переизбытка эмоций. И Дрифт прижал ее к себе сильнее, обнимая искра к искре, сильно-сильно. Зажмурился. Позволил себе слабость зарыться в ее плечи и прикрыть оптику. Перед взором никак не уходит ужас, что пришлось пережить. Он бы закричал «Пожалуйста». Он бы упал ниц и попросил не делать этого. Он бы умолял… Если бы это имело хоть какой-то смысл. Но он понимает, что не успеет. Что опоздал. И крик дикой боли и агонии вырывается из воколайзера Адама, когда огромные манипуляторы тянут ее тонкий корпус с двух сторон, разрывая пополам. Они поиграли. Старскрим заполучил корпус Маринетт. И сражаться против предакона ринулся только Оптимус. Дрифт никогда не забудет это чувство — не в силах сказать что-либо, не смотря на его кричащий взгляд, в котором гаснет свет, он сгорал. Искра в груди сжимается от боли, словно сверху придавили булыжником. Манипуляторы холодеют. Сервоприводы словно прикованы на месте. Лишь процессор выдавал десятки тысяч алгаритом действовать, чтобы сделать что-то. Хоть что-то. Что либо! Но корпус не слушался — ужас сковал все тело. Солдат? Машина? Он был отцом. Был. Был. Плохим. Недостойным. Видя, как его фемку — его маленькую невинную фемку, разрывают на части, не смотря на ее крики боли и страха, внутри все умирает. Холодеет. По пояс разделенный корпус безжизненно болтается в чужих манипуляторах, а Старскрим в новом корпусе ликует. И выкидывает в пропасть. Как какую-то сломанную игрушку. Надо что-то делать. Что нибудь. Ведь надо что-то делать! Но он лишь смотрит с ужасом в оптике, не находя силы даже на один простой шаг, чтобы выйти из шокового состояния. Мир стихает. Слишком тихо, что слышится собственную гул корпуса. Словно время остановилось. Потухший внутренний мир начинает тлеть. Возгораться и разгораться. Эта опьяняющая злость, гнев, что не даст ему остановиться, когда доберется до своего главного врага.

Но сейчас он нужен ей.

Марни кричала и билась в неконтролируемой истерике. Она плакала навзрыд, царапая корпус своего партнера, пока тот держал ее на своих коленях. Ее титанически тяжелое эм-поле вонзается в его собственные, как острые кинжалы. Но он молча терпел. Ее кулаки бьются об его корпус. Но вряд ли что-то может сейчас принести ему боль больше чем то, что он видел. Ее крик слишком громкий. Ее слова слишком ранящие. Но он должен защитить хотя бы ее. Ведь больше никого не осталось.

Нет героев. Нет избранных. Не они вели эту игру. Два Прайма прошлого решили закончить партию. Удача отвернулась. Они проиграли. И каждый из них канул в свою пропасть невозврата.