Мотылек из стали - 2

У кибертронцев не было понятия похорон в привычном людском понимании. Делиться горем, искать поддержку и надежное плечо в столь уязвимый момент кажется титанам из стали унизительным явлением. Каждый переживал свой траур по своему — уходил в темные дебри, бросал свой путь воина, искал отмщения или же молчал. Не было понятия так же хоронить усопших. Возвращать умерших под слой Кибертрона можно, но крайне небезопасно для корпуса из-за риска быть съеденным низшими формами жизни, что считается оскорблением, уничижением и пренебрежением к личности умершего. Большинство трансформеров, павшие на войне, переплавляли до самих молекул и отправляли в космос, чтобы он стал един со Вселенной — матерью всего сущего. Тех, кто имел высокий пост и внесли огромный вклад в развитии их выживания или развития хоронили в тайных склепах или тайно пускали заколоченный гроб в космос, потому что было поверье, что когда-нибудь, когда придет время, великие из великих воскреснут, чтобы помочь в темный и тяжелый час. А кто-то просто верил в святость их корпусов, что нельзя осквернять ни огнем, ни водой. Марни не была человеком внешне. Но она была матерью. Она не была солдатом. Но была оружием — вещью. В безмолвии тёмного отсека, под сводами высокого потолка, возвышались два металлических саркофага — футляры для корпуса. Гробы, плотно закрытые со всех сторон. Они были идентичны — как два лика одной судьбы, покоящиеся рядом. Отличие лишь в глифах, вырезанных с безукоризненной точностью на тусклом металле — имена, что остались в конце их пути.

Адам. Ева

Марни стояла перед двумя гробами, недвижимо, как будто сама стала частью их молчаливого присутствия. Она вчитывалась в имена, выгравированные на металле, — снова и снова, раз за разом, как заклинание, теряющее смысл, но сохраняющее силу. Часы текли мимо неё, не оставляя следа. В полумраке светлые линзы излучали ровный, почти неземной белый свет. На лице — одна-единственная эмоция: тоска. Глубокая, выжженная в самой основе её сознания. Тонкий, почти эфемерный корпус, похожий на тростинку, растворялся в темноте, сливаясь с ней, как чернь с ночью. Она была неподвижна, как изваяние. Только взгляд давал понять, что она еще жива — направленный вперёд, полный скорби и ожидания. Она смотрела — и тосковала. Она скучала. Сожалела. Когда шлюзы дверей резко разошлись, в отсек ворвался резкий свет из коридора. Он прорезал тьму, скользнул по металлу гробов и по глифам их имен. Тонкий силуэт Марни отразился на стене между ними одинаковыми футлярами близнецов. Высокая, вытянутая тень легла точно посередине гробов — как безмолвный скорбящий страж. — Марни, — до боли знакомый и басистый голос зовёт ее. — Еще немного времени, Оптимус… Пожалуйста. Оптимус понимал её — по-своему. Его память хранила имена, облики, голоса. Он терял. Много. Почти всех. Тех, с кем сражался, тех, кого защищал, тех, ради кого жил. И всё же, стоя в тени её тишины, он ощущал: её боль иная. Глубже. Тише. Ближе к самому ядру. Можно ли сравнить потери товарищей с потерей детей? Возможно, логика сказала бы — да. Потеря есть потеря. Но нечто в нём, не алгоритм, не протокол, шептало: нет. Это — иное. Это не утрата связи. Это — исчезновение части самой себя. Он не знал, что сказать. Потому что знал: слова здесь бессильны. Он просто стоял рядом. И этого, быть может, было достаточно. Но их связь — тонкая, почти неосязаемая — позволяла ему чувствовать её иначе. Глубже. Не через слова и образы, а на уровне, где мысль уступает место тихой, глухой боли. Он был опечален вместе с ней, сломан её тишиной, беспомощен перед её утратой. Он не мог ничего изменить. Его искру словно придавило тяжёлым валуном — неподъёмным, безликим, вечным. В оптических сенсорах щипало каждые пол клика, будто сама реальность резала взгляд. В горловых шлангах стояла сухость, как перед перегревом. А в кончиках пальцев — дрожь, холод, то самое предельное оцепенение, которое даже машинам трудно вынести. Он не плакал. Но чувствовал — почти как человек. «Почти». Он понимал её — физически. Чувствовал импульсы её боли, колебания напряжения, изменчивый ритм эмоций, передаваемых по тонким каналам связи. Но помочь… не мог. Как бы он ни говорил, что рядом — он всё равно оставался далеко. Она — как горизонт: близкая взглядом, но недосягаемая на деле. Неподступна. Закрыта в своей тишине. В такие моменты Оптимус особенно ясно осознавал, насколько они разные. Не в форме, не в конструкции — в сути. Она всё ещё оставалась человеком глубоко внутри — в том, что люди называли душой. Была человеком от рождения. И даже когда её тело сменилось на иное — выносливое и почти вечное — её взгляд на мир оставался прежним. Человеческим. А он — кибертронец. Созданный и никак не рожденный. Сформированный из иных материалов, иных смыслов, иных войн и выкованной другой болью. Он учился понимать людей, подражал им, жил среди них, но он никогда не был ими. И потому, возможно, никогда по-настоящему не дотянется до неё. «Никому не понять человека — по-настоящему, до конца — не будучи им рождённым. И не умерев, как умирает человек.» — Эта мысль звучала в Оптимусе как истина, простая и болезненная. Он не делал ни шага вперёд, не пытался утешать — знал, что нет слов, способных приблизить его к ней в этот миг. Их разделяло не расстояние и не металл, а нечто древнее — разница в сущности. Тишину нарушил второй голос — тихий, ровный, фемский. Где-то позади, из темноты. Они обменялись короткими фразами, и вскоре Оптимус ушёл, растворился в полумраке отсека, словно его здесь никогда и не было. А Марни осталась. Неподвижная, вытянутая тень между двумя саркофагами. И взгляд её по-прежнему был прикован к гравировке на сером металле — к двум простым, безмолвным именам первых прародителей человечества.

Адам. Ева

— Привет, Марни? — Острожный с хрипотцой голос позвал ее. — Привет, — отвечает она, не меняясь в лице и не оборачиваясь. — Эпсилон. Главнокомандующая отрядом рэкеров подошла к Марни сзади, встала слева и посмотрела туда же — на два гроба. Крупногабаритная фемка на фоне Марни казалась настоящей горой, словно олицетворением силы и непоколебимости. Её массивный корпус нависал над тонким, хрупким силуэтом Марни, отбрасывая огромную тень, словно затмевая лёгкую тростинку в ночи. Взгляд её был тяжёлым и сосредоточенным — смесь сожаления и непоколебимой решимости. Она понимала всю глубину утраты, но знала и цену, которую придётся заплатить дальше. В этом молчании, между ними, ощущалась невысказанная поддержка, крепче любого слова. — Мне жаль, — произнесла Эпсилон. — Прими мои глубочайшие соболезнования. Марни кивнула — «спасибо». — Надо что-то делать с корпусами усопших, Марни. Четыре цикла прошло. — Мне нужно еще немного времени, — полушопотом произнесла она. — Пожалуйста. — Надо что-то делать с корпусами усопших, Марни, — голос главнокомандующей прозвучал твёрдо, но без упрёка. — Мне нужно ещё немного времени, — полушёпотом ответила Марни. — Пожалуйста. Молчание заполнило пространство между ними. Эпсилон — создание, рожденное из двух любящих искр имела более широкий спектр эмоций, отчего чувствовала глубину её боли. Она знала — ей титанически тяжело отпустить своих детей в последний путь. Давить на неё не имело смысла. Она бы и не посмела. Никто из живых, собравшихся в штабе, не могли понять эту утрату. Они не были рождены, не были любимы и не любили — безвозмездно. У них не было ни бэт, ни детей, ни подопечных, ни учеников. Для многих из них долгий, затянувшийся траур казался лишней драмой — всего лишь нытьем. — Пойдем, — говорит рэкер. — Пройдемся. — … — Отказы не принимаются. Когда Марни подняла на неё свои линзы, Эпсилон застыла. В полуприкрытых оптических гранях и светлых линзах не было ни капли жизни. Ничего, что делало Марни — Марни. Пустая оболочка, лишённая души. Серая, безжизненная масса. Лагерь готовился к обороне. Все были вооружены и заняли свои позиции — военная готовность во всей своей строгости. Солнце светило так же ярко, как и вчера, — как тогда, когда всё ещё казалось возможным. Ветер так же надоедливо дул, неся с собой запах пыли и тревоги. Жизнь шла своим чередом, непрерывно текла, дни сменяли друг друга, неся с собой суету и рутину. И лишь она — Марни — будто застряла между этими днями, растворяясь в ничто, словно тень без прошлого и будущего. По лагерю они шли молча. Эпсилон рассказывала о сложившейся ситуации, пытаясь передать всю серьёзность и неотложность. Марни же всё время бегала взглядом от одного кона к другому, как будто ища что-то — кого-то. Искала своего бондмейта. Но в каждом лице, в каждом жесте она не находила его. Заметив это, Эпсилон ощутила беспомощность. Она хотела подбодрить, найти слова утешения, но не знала, как. В этом молчании между ними звучала тяжёлая правда — иногда поддержка бывает невозможна, когда сердце искра разбита, чтобы услышать даже самые добрые слова. Дрифта не было ни в лагере, ни в штабе с тех пор, как начался их общий траур. Единственный раз он зашёл в оружейную, полностью экипированный для боя, и вышел оттуда, следуя за Старскримом. Тот шаг казался обречённым — словно предвестник надвигающейся бури. Эпсилон хотела что-то сказать, но не могла найти в себе смелости. Старскрим теперь жил в корпусе Маринетт, и осознавать, что Дрифт отправился уничтожить родную (кровь от крови и плоть от плоти людской) сестру своей возлюбленной — бондмейши, было мучительно больно. Эти слова звучали словно табу, которые нельзя произнести вслух. Лагерь погрузился в напряжённое молчание. Вокруг штаба была возведена прочная стена, а на вышках неустанно дежурили снайперы, зорко следя за каждым движением на периметре. Раскинутый на открытом пространстве, лагерь автоботов казался небольшим и уязвимым, несмотря на то, что солдат здесь было немало — но их хватало лишь для поддержания боевой готовности, а не для того, чтобы чувствовать себя в безопасности. В воздухе витала смесь усталости и решимости, тревоги и надежды. Каждый знала — впереди неизвестность, и каждый пытался найти в себе силы, чтобы встретить её лицом к лицу. Марни остановилась, заметив Оптимуса со спины — он собирался на вылазку с небольшим отрядом. Облачённый в тяжёлую броню, он нес на плечевых сегментах несколько видов оружия, готовый к любому исходу. Рядом стоял отряд — рэкеры и солдаты из элитной армии Аякона, напряжённые и сосредоточенные. Оптимус нуждался в ней — как в оружии, как в продолжении своей руки. Но он не смел просить её выйти с ним на поле боя. Марни было стыдно, что в такой тяжёлый момент она не рядом. Но понимала: её психологическая нестабильность могла стать лишь помехой, источником проблем. И она осталась на месте, погружённая в тишину, разделяя с ним безмолвную боль расстояния. — Расскажешь что-нибудь? — спросила Эпсилон, глядя на Марни. Та молчала какое-то время. Говорить не хотелось. — Мне грустно, — тихо произнесла маленькая фемка, устремив взгляд вперёд. — И хочется поделиться тем, что внутри. Но не знаю, как. Эпсилон с пониманием кивнула. — Я всегда только принимала чужие эмоции. Читать эм-поле собеседника оказалось проще, чем делиться своими, — слабо улыбнулась Марни. — Почему-то вспомнился Баррикейд. — Десептикон? — с пренебрежением хмыкнула Эпсилон. — Слышала, он твой палач. — Мы сдружились, — спокойно ответила Марни, словно произнося что-то из другой жизни. В целом Эпсилон не была из тех, кто считал всех десептиконов исчадием Юникрона. Она видела автоботов куда жестче и морально уродливее, чем многих десептиконов. Среди последних находила союзников — тех, кто оставался благородным и честным, несмотря на принадлежность к фракции. Для неё фракция была лишь условным показателем — стороной, к которой успели примкнуть. Ведь в конечном итоге идеология лидеров отходила на второй план после пары-тройки сражений. Эпсилон повела Марни в сторону раздачи энергона. Простояв очередь, предъявив позывные и пройдя сканирование инсигний, две фемки получили по кубу энергона. Лагерь был погружён в приглушённый гул — тихие разговоры, звуки шагов, скрежет металла. Солдаты готовились к предстоящей битве, но в воздухе витала не только боевая готовность — ощущалась тревога от неизвестности. Странно, но Марни показалось, что с началом новых военных действий на Аяконе даже небо стало мрачнее, а тучи — тяжелее. Как будто сама атмосфера сжималась под давлением надвигающейся бури, отражая внутреннее состояние всех, кто здесь оставался. Она посмотрела на затянутое тучами небо, чувствуя, как холодный ветер пробирает под самой броней, и в этот момент ей особенно остро захотелось найти опору — хоть в ком-то, хоть в чём-то. — Оптимус надолго уехал? Как думаешь? — спросила Эпсилон, присев на длинную скамью у входа в штаб. — Садись рядом, не стой столбом. Она бросила на Марни тёплый взгляд, словно пытаясь пробудить в ней хоть искру живого интереса к окружающему Марни молча опустилась на край платформы, рядом с Эпсилон, и уставилась в сторону вооружённых солдат. В знакомых чертах мелькающих лиц была странная смесь воспоминаний и отстранённости. Некоторые задерживали на ней взгляд, но тут же возвращались к своим делам. В гуще проходящих мимо она заметила Хаунда — узнала его по голосу, уверенным шагам. Неподалёку Бамблби что-то оживлённо говорил новенькому и толкался плечом, как всегда, по-доброму навязчив. — Я раньше тащилась по Оптимусу, — вдруг выпалила Эпсилон. Марни удивлённо нахмурилась и перевела на неё взгляд, в котором мелькнуло настоящее — не автоматическая реакция, а искреннее внимание. — Извини, — добавила Эпсилон, слегка виновато, — надо было что-то сказать, чтобы ты отреагировала. — … — И ещё он занудный, — добавила рэкерша, усмехнувшись. — После одной совместной миссии я чуть не вскрылась прямо там, от его вечного «хорошая работа, мой друг». А я ведь старалась — то красовалась, то наклонялась, то обнять его пыталась. И всё такое. А он — как фанера на ветру. Шелестит, но не гнётся. Марни невольно улыбнулась и опустила взгляд, мысленно представив эту сцену в красках. Даже в её разбитом состоянии внутри что-то чуть дрогнуло — теплое. — Потом был Ультра Магнус, — продолжила Эпсилон. — Он, конечно, хорош, но вёл себя, как полный идиот. Мы с ним подрались, и я выиграла. Горжусь этим до сих пор. Он подумал, что я шпион, когда встретила его в отсеке, чтобы быть наедине. Придурок. Они на мгновение замолчали, наблюдая, как по лагерю сновали бойцы, как жизнь продолжалась, несмотря ни на что. — Расскажи что-нибудь ты, — вдруг мягко попросила Эпсилон. — Что угодно. Марни помедлила. Затем, будто сорвав с глубины, сказала: — Я безотцовщина. С пятнадцати лет. И Оптимус… он как будто стал мне отцом. Когда он ругает или хвалит — не важно. Хочется просто… греться об него. Как об что-то большое и тёплое, что не уйдёт. В смысле, что я понимаю, почему ты к нему… Ну… Да. Эпсилон не ответила. Только чуть наклонила голову, принимая её слова, не перебивая. — Извини, — шепчет Марни. — Тоску нагоняю. — Да нет, нормально, — фыркнула Эпсилон, откидываясь на ладони, глядя в небо. — Мой создатель, ты его знаешь — Бакбрейк… Он вообще до сих пор не считает меня взрослой. Говорит, я как колесо без тормоза: лечу вперёд, как идиотка, не глядя. Марни бросила на неё короткий взгляд, но ничего не ответила — просто слушала. — Но… — голос Эпсилон понизился, стал ровнее, тише. — Когда мой второй создатель скончался, Бакбрейк словно сам не свой стал. Его будто выжгло изнутри. Спился. Увяз в тёмные дела. Мы его долго вытаскивали. Слишком долго. — Она на секунду прикрыла оптику, вспоминая не с болью, но с усталостью. — Никогда бы не подумала, что такой махина… может быть настолько хрупким. Они сидели молча, глядя вперёд. Не было ни пафоса, ни драматизма. Только два существа, в тени войны, делившие между собой тишину, которая иногда говорит больше слов. — Бакбрейк дал мне это, — вдруг произнесла Эпсилон, поднимая кисть. На её пальцах и запястье поблёскивало кольцо, плавно переходящее в браслет с выгравированными глифами. — Перчатка силы Фолена. Сказал, чтобы я прибила его, если снова полезет в грязь. Марни взглянула на артефакт и кивнула, узнавая. — Древний артефакт Прайма, — сказала она спокойно. — Не каждый способен им управлять. Ты молодец. — Это да, — усмехнулась Эпсилон, явно довольная тем, что её оценили. — Держи! Хочешь попробовать на себе? Марни чуть вздрогнула и покачала головой, собираясь вежливо отказаться, но Эпсилон уже сняла с себя артефакт. Она осторожно вложила Перчатку силы Фолена в раскрытую ладонь фемки. И в этот момент — будто между их пальцами вспыхнула искра. Всего лишь секунда. Мгновение. Лицевая Марни в миг перестала выражать какие-либо эмоции, а линзы закатились вверх, теряя фокус. Тонкий корпус дёрнулся, словно прервался внутренний сигнал, и обмяк — фемка безвольно падала на спину, но Эпсилон успевает подхватить тонкий корпус и уложить боком. — Марни?! — голос Эпсилон сорвался. — Что с тобой?! Она резко склонилась над ней, дрожащими пальцами сдёргивая Перчатку силы Фолена с тонкой ладони, будто артефакт мог обжечь. Сквозь интерфейсные каналы мгновенно подключила медицинский сканер, активировала считывание жизненных показателей — искра, процессор, энергопоток. Данные шли с помехами, ритм искры был искажён, будто приглушён. Как будто нечто мешало самому её существованию — не выключило, нет, но вытеснило. — Нет-нет-нет… — прошептала Эпсилон, сжав пальцы Марни, пытаясь вызвать хоть какую-то реакцию. — Что я наделала, Праймус? Прости меня!

***

Мама всегда учила находить что-то хорошее даже в самых мрачных поворотах судьбы. Оптимизм Сары был не наивной мечтой — он стал её бронёй. Именно эта черта помогла ей не сойти с ума после потери мужа и самостоятельно вырастить двух дочерей. В тот день, когда по деревне разнеслись слухи, будто её старшая дочь — Магалай Марин — предложила директору школы интимные услуги в обмен на высокие баллы в аттестате, Сара не колебалась ни на мгновение. Она была непреклонна: её дочь на такое не способна. Не могла быть способна. Отец семейства, напротив, выпрашивал подробности. Сначала он тоже стоял на стороне дочери. Но с каждым днём его вера истончалась — под гнётом чужих взглядов, пересудов соседей, давления коллег. Он начал молчать. Потом — упрекать. А вскоре просто ушёл. В день, когда он окончательно покинул семью, не в силах справиться со стыдом и общественным презрением, Марни, стоя на крыльце с ледяным взглядом, произнесла лишь одно: — «Ты мне больше не отец» Громкие слова, но от сказанного она не отказалась. Сама поступила в колледж и и с упрямством танка лезла вперед к своей мечте — встретиться с инопланетными союзниками и быть кем-то, чем просто серая толпа людей. Открыв глаза Марни ахнула. Она находилась на Земле, где-то в открытом пастбище и лезеными лугами. Приятный ветер проносится по зеленому полю, завихряясь в высокой траве и поднимая жухлые листочки вверх. Солнце ласково согревало кожу, не обжигая, а будто целуя — в щёки, в веки, в шею. Тепло — родное, земное. Невольно она потянулась пальцами к своему лицу и замерла, ощутив мягкую текстуру кожи. Марни посмотрела на свои пальцы и они… человеческие. С ногтями и кутикулой, вокруг которых в некоторых местах появилаяс сухая кожа, став чешуйкой. Волосы на ветру змеились к спине и щекотали уши и шею. В томном, почти забытом наслаждении Марни вдохнула полной грудью и прикрыла глаза. Впервые за долгое время дыхание было не отягощено — ни металлом, ни тревогой. Только воздух, чистый, тёплый, живой. Ветер коснулся её сухих губ, будто осторожно поцеловал, и мягко обнял всё тело, скользнув под свободную белую футболку. Прикосновение было едва ощутимым, почти интимным, как воспоминание, как сон. Она стояла, раскинув руки, впитывая каждую частицу этого хрупкого момента. Воздух наполнил лёгкие, и на миг человек застыл — бездыханно, без мысли. Только свет. Только тепло. Она подняла голову к солнцу, и сквозь густые ресницы его лучи мягко коснулись век, заставляя их медленно раскрыться. Светло-серые глаза — цвета чеканной монеты — посмотрели на мир с тихим благоговением. Нопотом что-то… изменилось. Резко. Марни оглянулась. Справа, метрах в пятидесяти от неё, начинался обрыв. Не просто утёс — а разлом реальности. За ним не было ничего. Ни неба. Ни горизонта. Только пустота — чернота, в которой не рождался свет. По другую сторону, напротив неё, стоял огромный одиночный валун. Гладкий, неестественно тёмный, словно его вытесали из тени. И вдруг — ветер снова поднялся. Уже не ласковый. Резкий. Он хлестнул по коже, взметнул волосы. Девушка поморщилась, прикрывая глаза рукой. В мгновение ока небо изменилось. Свинцовые тучи сорвались откуда-то сверху и заполонили всё, поглотив солнце. Сумрак опустился внезапно. Разряды молнии бились внутри облаков, как живые существа, пробиваясь наружу. Где-то вдалеке прогремело — глухо и тяжело, словно земля затаила дыхание. Марни осталась стоять посреди поля. Одна. Живая. И очень, очень маленькая перед чем-то, что несло приближение. И тогда — валун начал крошиться. Не с грохотом, нет. А медленно. Страшно тихо. Будто камень не ломался, а растворялся в воздухе, рассыпаясь в чёрную пыль. Изнутри, из самой его сердцевины, словно вырываясь из другой реальности, появилась рука. Металлическая. Колоссальная. Искажённая, чуждая этому миру. Словно тьма сама приняла форму, выползая сквозь трещины между измерениями, и принесла с собой что-то древнее… и ужасающе живое. Из обломков поднялся он — огромный и гремучий. С шипением, звоном и металлическим ворчанием внутренних систем. С каждым шагом земля под огромными сервоприводами дрожала, а воздух становился гуще, тяжелее. Марни, не осознавая, инстинктивно опустила взгляд и голову, словно перед хищником. То, что стояло перед ней, было иным. Не просто трансформером. Это было нечто. Сила, о которой не молятся — перед которой замирают. Его стойка — не агрессивная, но исполненная власти. Его взгляд — сверху вниз, спокойный, но в нём таилось нечто, от чего хотелось исчезнуть. Он был выше двенадцати метров. Величественный. Неуклонный. Не обладал массой, к которой привыкли: без альт-формы, без классических трансформирующих механизмов. Он был первозданным. Чёрная протоформа, будто отлитая из самого космоса, покрытая глифами, пересекающими корпус узорами — не декором, а предупреждением. На нём не было эмблемы. Ни Автобота. Ни Десептикона. Он не принадлежал ничему. Он был до. Марни не могла пошевелиться. В груди — ни воздуха, ни искры. Только дрожь — сердце будто боялось застучать громко. Не страх — глубже. Протоинстинкт. — Ты — избранный пророк, посланник наших слов для мира живых, — прогремел низкий голос, медленный и глубокий, словно сама тьма говорила через него. — Всеискра избрала тебя своим вместилищем. В тебе искры двенадцати. Марни моргнула, словно прогоняя пелену, что застилала глаза, и сглотнула ком в горле. Её сердце бешено колотилось, когда осознала, кто стоит перед ней. — Ты — тринадцатый Прайм. Ты… Ты — Мегатронус Прайм, — голос на последнем слове почти сорвался, обрываясь от страха и потрясения. — Падший — Фоллен. Длинный праймовский манипулятор вытягивается вперёд, и воздух вокруг его пальцев сжимается, словно невидимая рука плетёт плотную материю. Затем он схватывает тонкий чёрный металлический посох и с громовым грохотом вонзает его в землю — почва содрогается, словно подчиняясь его воле. Марни падает на колени от слабого толчка, вызванного этим маленьким землетрясением, и, не в силах преодолеть страх, опускает взгляд, не желая встретиться с алыми, пылающими линзами — как адские костры самого дьявола. — Ты взывала ко мне. Поднимись, человек. Голос приказывал ей встать, но тело казалось словно закованным в цепи ужаса. Однако Марни с трудом заставила себя собраться и первым делом поднять глаза — свои светло-серые, словно громовые тучи. Их взгляды встретились посреди бушующего ветра и мерцающего огня. Кроваво-алые и безжизненно серые. Марни выпрямилась и глубоко вдохнула, наполняя легкие холодным воздухом. Чем дольше она смотрела на него, тем слабее становился страх. Казалось, она проникала в суть его существа и принимала его власть. Он был настоящим — без фальши, без маски, без лжи. — Твои мольбы услышаны мной, — произнёс Мегатронус Прайм и самую малость кивает. — Каждое желание имеет свою цену. Моя — правда, что ты несешь в тебе. Марни смотрит в безмолвии. Вспоминает свои слезы, крики и мольбы. Как она звала в своей голове всех, кто есть в живых и мертвых. Никто не отозвался. Два Божества отвернулись в тот же миг, но… Сам падший — Дьявол отозвался к ней? — Верни моих дочерей к жизни, — выговорила Марни дрожащим голосом. — Никто не властен возвращать усопших из мира, что лежит за чертой, которую они перешли. Они не должны были быть рождены. Ты! — взмахнув длинным посохом и ткнув одним его концом в её сторону, произнёс Прайм, — должна быть мертва. — Ты… убьёшь меня? Смотря на него, Марни осознавала, что даже не боится услышать положительный ответ. Словно с кончиной она обрела бы свободу и покой. Она увидела бы мир яснее. Стала бы единым целым с бескрайней вселенной. — Ты не выполнила предназначение, что тебе предписал Вектор Прайм, Хранитель Времени, — поставив посох перед собой и опираясь на нее, озвучил свое решение Мегатронус. — Твой последователь осквернил их память, бросив им вызов. Кроссхейрс, — пронеслась мысль в голове Марни. — Но смерти ты… не заслужила. — Почему? — Удивилась она, но потом отвела взгляд, пряча свой гнев. — Плевать. Можешь не отвечать. — … — При первом промохе меня сняли со счетов, как сломанную игрушку, — вспоминая уходящих Праймов, шипит девушка. — Они меня предали. -… — Я не к тебе взывала, — с резкостью отринулась Марни, пытаясь вырваться из нависшей над ней тени. — Не тебя звала. — Магалай Марин Уверика-Улсон! — прогремел Прайм, голос его был низок и наполнен гневом, как раскат грома. — Ты взывала ко мне и не смей отрицать этого! Внезапно вокруг неё словно опустился невидимый купол — неизвестное человеку силовое поле сдавило тело, словно тяжёлая гравитация, принуждая голову вжать в плечи. В груди Марни взорвался острый приступ нехватки воздуха, и страх, холодный и безжалостный, вцепился в её разум. Она сжала зубы, борясь с паникой, но голос её прорвался из глубины души: — Я не взывала к тебе! Ответ последовал мгновенно, как раскат грома в тишине: — Тебе придётся принять правду. И в этот момент Марни почувствовала, как реальность вокруг начала трещать по швам — правда, которую она боялась принять, приближалась неумолимо. Гнев внутри Марни пробудился, словно древний вулкан, что долгие годы дремал в недрах земли и наконец забурлил раскалённой лавой. Её серые глаза, непреклонные и холодные, встретились с взглядом Прайма, забыв о разнице в силе и возможностях. — Я не звала тебя! — выкрикнула она, голос её трясся от ярости. — Мне никто из вас не нужен! Все вы — обманщики и лицемеры! Мегатронус Прайм выпрямился во весь свой величественный рост, расправляя широкие плечи. Его алые линзы вспыхнули ярче, словно предупреждая о надвигающейся буре. — Ты желал уничтожить мой мир — Землю! — прорезала она воздух своим гневным звонким голосом. — Всем вам плевать на людей! Так почему же ты думаешь, что я могла к тебе взывать?! — Я защищал свой мир, — с достоинством произнёс Прайм, вскинув голову. — Ты можешь не принимать этот факт. Но разве вы, люди, не убиваете вредителей, чтобы выжить? Не захватываете земли, не вырубаете леса, не губите пастбища ради своего удобства? Так чем мы отличаемся друг от друга? — Он сделал шаг вперёд, и голос его стал глубже, почти проникновенным: — Каждый ищет выгоду для себя, для своего рода, своего дома, своей семьи. Ты, как никто другой, должна это понимать, человек. Потому что Всеискра выбрала тебя… так же, как когда-то выбрала и меня — последователем воли, направленной на выживание. — Что?.. — Марни едва слышно прошептала. — Всеискре нет дела до жизней других существ, когда на кону стоит её собственное существование, — продолжил Мегатронус, как будто напоминая ей что-то забытое. — Подчинение её воле — долг каждого, кто к ней прикасается. — Он взглянул на неё с издевательской решимостью. — Я принял её приказ. И «Гаситель Искр» выбрал твой мир. Так скажи… действительно ли мы с тобой так уж различны? Всё сводилось к выбору. К эгоизму — неотъемлемой части любой разумной природы. И в Марни, как в человеке, этого было предостаточно. Она пылала гневом от слов древнего существа. Её сердце стучало в ритме решимости: она не нуждается в нём. Он ей не союзник. Не друг. И не спаситель. С неё достаточно Богов, что приходят без зова и дёргают за ниточки, считая себя вправе решать, кому жить и кому служить. Она — человек. И в этом её гордость. Человеку дано быть упрямым и вспыльчивым. Резким в словах и губительным в выборе. Но каждый его поступок — его собственный. Это человек выжил, когда земля рушилась под ногами, и небо горело. Это человек — не машины, не праймы, не падшие — дал отпор Мегатрону и погасил его Искру. Это человек стоял, не сгибаясь, даже тогда, когда весь остальной мир отворачивался. Он никогда не просил защиты. Он просто шёл — сквозь хаос, боль и страх. Марни — человек. А он… и все они — нет. И потому никто из них не может быть ни другом, ни союзником. — Тебя изгнали из Тринадцати, — сказала Марни, глядя прямо на него и на её слова оптики Мегатронуса опасно сузились, в алых линзах вспыхнул холодный гнев. — Ты забыл, кому должен был служить. Себе подобным. И тут притворяешься будто, Всеискра тебя на помощь позвала?! — её голос дрожал не от страха, а от ярости. — И после всего этого ты хочешь убедить меня, что услышал мои молитвы? Что снизошёл с высот своей гордыни, чтобы помочь… мне? — она усмехнулась, словно плюнула в лицо самому небу. — Не смеши меня. Ты выбрал власть. Тебя извратила сила. Мегатронус медленно, сдержанно, сжал посох в своём манипуляторе, и металл заскрежетал под его пальцами. Он наклонил голову на бок, продолжая неотрывно смотреть ей в глаза — как хищник, изучающий добычу, которая внезапно осмелилась зарычать в ответ. — Как и тебя, — тихо произнёс он. — Я не!.. — Марни уже открыла рот, чтобы возразить, но замерла. Слова застыли на губах, когда она поняла, что именно он имел в виду. — Я… Она опустила глаза. Мегатронус стоял перед ней удивительно спокойный. Ни следа ярости. Лишь тяжёлое, вековое понимание. Он, чьё имя внушало ужас живым и мёртвым, теперь говорил с ней не как с противником — как с равной. И это сбивало с толку. Марни чувствовала, что ей, возможно, стоило бы быть осторожнее, сдержаннее… но она была человеком. И Прайм, похоже, это знал. Он поднял взгляд к темнеющему небу. Его голос звучал не громко, но в нём была печаль, которую не в силах унести ни одно эхо: — Во всём мире только любовь к ближнему оказалась сильнее всего, что существует во вселенной. — Пауза. — Нас отличает лишь время, что мы потратили на понимание этой формулы. Тебе — двадцать семь лет. Мне — всё время Вселенной до этого дня. Всеискра дала мне приказ и я выполнил. Мои братья меня не поняли и не приняли. Мои ближние — мои братья отреклись, как от прокаженного. — … — Люди не так уж отличаются от нас, — говорил Мегатронус спокойным, но властным голосом. — Я и ты — всего лишь отражения своих и чужих миров. Но вы… вы совершенны в чувствах. Вы знаете, чего хотите. И, несмотря на мимолётность своего существования, умещаете целую жизнь в крошечный отрезок времени. Мы же — вечно ищем, вечно теряем. Вечно… опаздываем. Он говорил как наблюдатель, проживший бесчисленные века. Но Марни смотрела на него не с уважением, а с холодной ясностью. — Говоришь о любви, — прошептала она с презрением. — А сам?.. Ты убил Солус Прайм. — Да, — просто ответил он. — Мою любовь. Марни заморгала, не веря собственным ушам. Серые глаза расширились, застыв на его лице. Внутри неё что-то дрогнуло — не жалость, не сочувствие, но что-то гораздо опаснее: сомнение. Она слышала об этом — слухи, шёпот, догадки. Но никогда не думала, что Мегатронус Прайм — он, разрушитель, изгнанник, воплощение ярости и власти — мог быть способен на нежность. На любовь. И всё же… в его голосе не было лжи. Только тень того, что он когда-то потерял. И что, возможно, до сих пор носил в себе — под слоями брони, среди шестерён и шрамов бесконечной войны. — Зачем ты это сделал? — голос Марни стал тише, но не мягче. В её словах не было осуждения — только попытка понять. — Поддался своему гневу, — без тени оправдания ответил он. В алых линзах отражалась боль, древняя, застывшая, как пепел прошлого. — Лишился разума. Совершил ошибку… и не дал себе шанса стать другим. Марни нахмурилась. Другим? — А ты мог? — спросила она после паузы. — Мог бы стать другим? Мегатронус медленно перевёл на неё взгляд. Его голос прозвучал неожиданно мягко, почти по-человечески: — Всегда есть шанс. Нельзя опускать руки. Мы живём слишком долго, чтобы не пытаться. Чтобы не стремиться… смыть грехи прошлого. И забыть о позоре, который мы сами же и сотворили. Марни молча смотрела на него. Перед ней стоял не просто разрушитель — изгнанный Прайм, титан, чьё имя веками звучало, как приговор. А кто-то, кто, быть может, впервые за всё своё существование заговорил как живое существо, а не как символ. Потому что они равные. У них один путь. Один конец. — Что мне делать? — тихо спросила Марни, глядя в сияющие алым линзы. — Что ты хочешь, — отозвался Прайм. — А что я хочу?.. На мгновение воцарилась тишина. Мегатронус опустил взгляд, затем медленно наклонился, приблизившись почти вплотную, так что его лицо оказалось на уровне её глаз. Металлический корпус скрипнул, а алые линзы сверкнули прямо перед ней. — Да. Что ты хочешь? — повторил он, уже не как приговор, а как вызов. Марни опустила взгляд. Лоб сморщился от напряжения, пальцы дрогнули, и она приложила руку к груди — туда, где под кожей билось сердце. Живое. Горячее. Настоящее. Сердце, которое ещё не смирилось. — Я… — прошептала она. — Я хочу мира. Мегатронус нахмурился. В следующий миг из его вентиляционных щелей вырвался раскалённый воздух, горячей волной ударив ей в лицо. Волосы Марни взметнулись, но она не отступила. — Ложь, — прорычал он. — Нет! — выкрикнула она, упрямо стоя на своём. — Мне ничего больше не нужно! Я хочу, чтобы меня оставили в покое! Пусть тот мир, ради которого родились мои дети, наконец-то наступит! — Это ложь! — рявкнул он, и посох с силой ударил в землю рядом с ней, подбросив в воздух комья почвы и пыль. Марни с испуганным вздохом отшатнулась, но не убежала — его взгляд держал её, словно цепи. Алые линзы пылали, как пламя раскалённой кузни. — Говори правду! — прогремел Мегатронус, голосом, в котором звучал и гнев, и… требование искренности. Без масок. Без красивых слов. — Нет никакой правды! Мне ничего не нужно! — сорвалась на крик Марни, голос её дрожал от боли и срыва. Мегатронус молчал, но тишина эта была страшнее любого рыка. Его корпус вибрировал от сдерживаемой ярости, и воздух вокруг словно звенел. — Говори, человек! — наконец рявкнул он, голосом, способным разорвать небо. — Говори! Правду! — Нет! Сердце Марни колотилось, как пойманная птица, бьющееся о тонкие рёбра в беспомощной ярости. Жар, исходящий от Прайма, обжигал её лицо, будто она стояла у пасти вулкана. Металл его тела пылал, как кузня богов. Он вновь ударил кулаком о землю — гул прошёлся по почве, и Марни вздрогнула, закрывая голову руками. Земля разверзалась, камни летели в стороны, воздух наполнялся пылью и вибрацией. Она кричала. Кричала от страха, от ярости, от невозможности вынести то, что требовали с неё. — Правду! — вновь прогремел голос, способный потрясти мир. — Нет!.. — выдох сорвался с её губ, как крик раненного зверя. Она сжалась, стиснула зубы и, не в силах больше сдерживать, выдохнула — рвано, сломано, почти всхлипывая: — Нет! Никакой! Правды!!! И в этот момент — всё стихло. Как будто само пространство на секунду замерло. Гневный гул утих. Пыль медленно оседала. А Марни стояла в этом безмолвии, сломленная и живая. Не сокрушённая — живая. Земля уходила из-под ног, словно зыбучие пески тянули её вниз, засасывая по колено в тёплую, дрожащую почву. Влажная зелень трещала, как хрупкое стекло, под ударами металлических кулаков — каждое движение Мегатронуса разрывала рощу на части, поднимая клубы пара из соков размозженных трав. Ужас — его истинное лицо. Маска десептикона, отпечатанная в сознании как символ разрушения. Глаза — не просто свет. Пламя. Ярость. Суд. Дыхание его обдавало жаром, как если бы солнце дышало прямо в лицо. Крик Прайма оглушал. В ушах звенело, будто раскололся мир. Щёки Марни горели — от слёз, страха, от отрицания, что разрывает горло. И от стыда. Глубокого, едкого — за себя, за то, что жива, за то, что не может найти внутри себя ту самую правду, которую от неё требуют. Под ногами трещала земля. Крошилась. Рассыпалась в овраги, раскрывая чёрную пасть бездны. Такой же, как на Кибертроне… той, в которую она падала. Перед встречей с Двенадцатью. Перед Судом. Перед выбором. Страшно. Больно. Гневно. Он был бурей. Бурей, которая требовала не просто правды — а покаяния. Словно сам Дьявол взывал к её душе, жаждая признания и сдачи. — Говори! — прогремел голос, и даже воздух вокруг содрогнулся от силы этого приказа. Марни молчала. — Пришло время принять свои ошибки, — прогремел Мегатронус, его голос звучал как приговор. — Ты призвала меня. Взывала к пустоте своей искры, в которой меня нет. Двенадцать из Тринадцати дали тебе жизнь. Но звала именно меня. Потому что ты пала. Ты — Фоллен. — Нет… — прошептала она, отказываясь принять обвинение. — Я не предавала никого! Я сделала все, что могла! Может, этого было недостаточно, но я сделала всё, что в моих силах! — Ты предала себя! — рыкнул он, каждое слово пронзало, словно удар молота. — Я не звала тебя! — её голос дрогнул от обиды и злости. — Ты и я — не одно и то же! Меня обманули! Я не выбирала сама! — Уверика-Улсон! — в гневе за непослушание кричит Мегатронус, и его огромные руки, с силой вгрызаясь в землю, вздымали клубы пыли и земли. — Я здесь, чтобы спасти тебя от самоуничтожения! Ты звала меня, и я здесь! Говори мне правду — чего ты хочешь?! Марни упрямо молчала, не отрывая взгляда от трансформера. Его корпус пылал жаром и огнём, и казался тёмной тенью, нависшей над ней. Но вдруг его взгляд поднялся выше — куда-то за её спину. — Тебе придётся принять результат своего предательства, — прогремел он. Марни с ужасом медленно обернулась. Прямо у края обрыва стояли её фемки, держась за руки — Адам, Ева и Маринетт. Её сестра вела близнецов к ней, глядя с тихой грустью и молчаливой печалью. Живые. Целые. Тонкие и хрупкие фигуры близнецов по обе стороны предакона кажутся фантомами — столь они малы и беззащитно прозрачны. Опечалены положением своего отсутствия — нахождения за чертой, что больше никогда не смогут перейти и вернуться к своей создательнице. Но теперь рядом с создателем другим — иным, Богом, что все называют. Маринетт ведет их вперед к ней медленной и размеренной походкой, будто шли на прогулке. Ее взгляд желтых древних предаконских линз смотрят на старшую сестру с болью безутешной, что своей гибелью причиняет непомерное страдание ей. Словно сон, вырванный из самых глубоких слоёв памяти. Словно осколок прошлого, ещё не стёртый безжалостной рукой реальности. Маринетт, высокая, сильная, когда-то — живая, вела их за руки. Адам справа. Ева слева. Шла с ними, шаг за шагом. Спокойно, неторопливо. Как будто вела детей домой после долгой прогулки.

Но только теперь их дом — не здесь.

Маленькие силуэты, тонкие, почти прозрачные, будто сотканные из света и тоски. Они выглядели почти невесомыми, несуществующими — фантомами, сотворёнными болью, памятью и той отчаянной надеждой, что держала Марни на грани безумия все эти циклы. Их линии связи — переплетены. Их оптики — одинаковые: светло-голубые, чуть светящиеся, наполненные тем безмолвным спокойствием, что бывает лишь по ту сторону жизни. — Вы… здесь… — прошептала Марни, голос едва слышен. Их выражение лицевой было наполнено печалью, такой глубокой и пронзительной, что Марни хотелось закричать — порвать себя на куски, чтобы их вернуть. Чтобы забрать их оттуда. Чтобы они снова могли смеяться, чувствовать, жить. — Отпускай в мир по ту сторону, — произнёс Мегатронус, голос его раскатился над пропастью, словно приговор. — Иначе та сторона затянет тебя. Он принял её молчание — спокойно, невозмутимо, как будто знал, что сопротивление бесполезно. Алые линзы поднялись — замерли на троих тенях у края бездны. А затем Мегатронус медленно отступил назад, будто уступая место неизбежному. Его корпус окутал жар, земля под ногами затрещала. И словно по его безмолвному приказу — началось. Мир задрожал. Разломы, как черные вены, начали медленно расползаться по земле. Воздух сгустился, будто тягучая смола, и каждый вдох давался человеку с трудом. — Марни! — позвала Маринетт. Её голос… он дрожал. От страха? От любви? От отчаянной надежды? Ева и Адам сорвались с места, побежав к ней — быстро, как только могли. За ними решительно рвалась Маринетт, всё ещё крепко сжимая ладони близнецов. У Марни всё внутри сжалось. Пульс забился в висках. Грудь сдавило от удара галопом глупого сердца. Глаза налились слезами, что не успевали пролиться. Она хотела броситься к ним. Сквозь боль. Сквозь ужас. Сквозь всё. Как мать, готовая пройти сквозь пламя ради детей. Как сестра, способная отдать жизнь за нее, лишь бы удержать за руку. Но… Земля затрещала. Разломы расползались, соединяясь в один гигантский обрыв. Воздух над ними завыл — небо стало мертвенно-серым, будто само мироздание скорбело. Фемки бежали, перепрыгивая трещины, вытягивая к ней руки. Их лица — такие родные, неизмеримо любимые — были искажены страхом, но в глазах всё ещё светилась вера, что она их примет, спасёт, удержит… Марни сделала шаг. И остановилась. Перед ней — зияющая бездна. Она — человек. Плоть. Страх. Сомнение. Мир рушился под ногами. Словно он не принимал эту встречу. Словно сама вселенная кричала: «Нельзя!» И всё же они продолжали бежать. Земля задрожала, словно не выдерживая тяжести происходящего. Каменные плиты треснули, расходясь в стороны, и рваные трещины прорезали почву, как ножи — живую плоть. Мир под ногами начал рушиться — медленно, но неотвратимо. Казалось, сама планета плакала, изнемогая от горя, которое ей больше не под силу было нести. Трое фемок — Ева, Адам и Маринетт — бегут к ней, отчаянно протягивая руки, преодолевая ломкие мостики и зияющие провалы. Их фигуры дрожали в мареве жаркого воздуха, и в каждом их шаге — мольба, в каждом прыжке — надежда, будто одно только прикосновение к ней могло вернуть их обратно… домой. Живыми. А Марни застыла на месте. Парализованная ужасом, она не могла сдвинуться с места. Все её естество сжималось от боли и ужаса. Она была человеком. Всего лишь человеком — и этой правды было слишком много, чтобы вынести. — Сделай что-нибудь!.. — её голос дрогнул, сорвался, захлебнулся от отчаяния. — Пожалуйста! Разлом между ними рос, будто живая пасть бездны, рвущая мир на части. Камни обрушивались вниз, унося за собой всё, что держалось на вере, на любви, на последней ниточке надежды. Ветер завывал, как голос мёртвых, срывая с губ молитвы, которым не суждено было быть услышанными. — Помоги им! Прошу тебя! Помоги!.. — закричала она, почти не слыша себя за гулом рушащейся реальности. Она хотела прыгнуть. Хотела рвануться вперёд, преодолеть этот обрыв, преодолеть саму смерть. Но не смогла. Ноги не слушались, страх бил в виски, сжимая сердце ледяной рукой. Слишком поздно. Слишком далеко. Ева и Адам падали в обрыв, уносимые ветром и тьмой, выкрикивая её имя в последнем отчаянном воззвании. Марни кричала. И знала — в этой бездне, что разверзлась между ней и теми, кого она любила, исчезала не только земля. Исчезала часть её самой. А Маринетт держалась из последних сил, глядя на Марни глазами, полными мольбы. — Прошу! Прошу! — умоляла она огромного меха, стоявшего за спиной. — Помоги! Умоляю! — Это правда о тебе, — безжалостно и холодно произнёс Прайм. — Ты должна принять её и спастись сама либо отказаться — и погибнуть. — Марни! Я упаду! Помоги! — Прошу! Прошу! Прошу! — Магалай Марин Уверика-Улсон! — выкрикнул в гневе Мегатронус. — Твоё дальнейшее решение не вернёт к жизни никого! Жемчужина морей. Дочь примы и дровосека — людей, кровь от крови и плоти живой! Правду! Говори мне правду! Прими правду! Маринетт срывается в пропасть, хватается за край обрыва и кричит, умоляя о помощи. Но Марни бессильно стоит, не способная ни помочь сестре, ни повлиять на ситуацию — ни как человек, ни как трансформер. Она лишь молит Прайма, прося сжалиться, хотя глубоко в душе понимает: даже он не в силах вернуть мёртвых в мир живых. Когда силы оставляют Маринетт, она исчезает в черни обрыва. Вокруг воцаряется тишина. Мир затихает. Земля больше не дрожит. Ветер стих. Остаётся только тишина — та, что висит в воздухе после крика, как след от удара на коже души. Марни медленно опускает взгляд. В пустоту. В то место, где ещё секунду назад была её сестра. Лицо её безжизненно. Глаза — расширены от ужаса. Слёзы, блестящие на щеках, словно осколки прошлого. И всё. Ничего больше. Она падает на колени. Грудь сотрясается от рыданий. Голос разрывается криком, таким глубоким, что он будто вырывается не из горла, а из самой души. Это не просто плач. Это — агония. Это — суд над собой. И земля, кажется, слышит. Но не отвечает. — Правда ещё не сказана, человек. — Ты мог её спасти! — развернувшись лицом к нему, выкрикнула Марни, голос дрожал от гнева и отчаяния. — Ты мог помочь! Они ни в чём не были виноваты! — Правду, Марни. Я жду правду от тебя! — с железной твердостью ответил Мегатронус. — Почему ты так поступил?! — срываясь, кричала она. — Ты мог помочь! — Это не вернёт их к жизни! — его голос стал ещё холоднее, — но к жизни должна вернуться ты! Прими правду. Скажи правду! — Нет! — кричит Марни, отчаянно отрицая. — Говори! — нависая над ней, пылал Мегатронус алыми линзами, его голос вздымался, как буря. — Ты умрёшь, если не скажешь! — Тебе какое дело?! — Твой путь не окончен! — Заявляет Прайм. — Он только начался! — Хватит! Хватит! Хватит! — Говори! — выбивая почву огромными ладонями, требовал в гневе огромный кон. — Говори! — Я хотела быть кем-то! — вырвалось из неё, голос дрожал от уязвимости. Мегатронус медленно выдохнул в её лицо, и каштановые волосы Марни зашевелились, словно змеи на ветру. Он отступил назад, продолжая пристально смотреть на неё. Теперь без гнева, без упрёка — просто наблюдая. — Я хотела… быть кем-то. Пока не умру. Я его любила. Я его бросила. Я его ранила. Внутри всё горит от предательства… Но я больше не хочу чувствовать. Не хочу. Тишина опустилась на пространство. Прайм застыл в нескольких сантиметрах от её лица, вглядываясь в её светло-голубые, почти серые глаза, принимая её признание. — Сейчас… я хочу, чтобы всё исчезло. Весь мир. Я хочу, чтобы всё вернулось назад. Хочу, чтобы моя жизнь стала легче, без этих бесконечных мыслей. Хочу быть свободной. Хочу простить себя. — И это — правда, — прогремел Мегатронус. Марни пытается встать на ноги, но тут же обессиленно падате на колени. Пальцами рук зарывается в почву, сжимая землю в кулак. Из глаз хлынули слезы. Плечи затряслись от бессилия. И человек заплакал. Громко. Навзрыд. Завывая от своего бессилия. — Принять себя таким, какой ты есть — храбрость, доступная не всем, — грозным, но теперь уже спокойным голосом произнёс Прайм. — Идти вперёд вопреки всему, несмотря на ошибки и упрёки — вот что отличает настоящего лидера. Кем я, увы, не смог стать. — Хватит. Я больше не могу. — За каждой усталостью скрыта сила, которую надо пробудить. Гнев, что хочет всё сжечь — это часть тебя. И ты примешь ее. — Я устала… Я хочу всё закончить. — Тогда сожги всё и начни заново. Для себя. И во имя себя, — прогремел Мегатронус и низким голосом добавил: — Убей всех. Марни медленно опустила руки, и в её глазах заблестели слёзы — тихие, горячие, которые с трудом сдерживали её горькую боль. Она прикрыла глаза, позволяя им стекать по щекам, словно очищая душу от тяжести прожитых испытаний. В этом молчании был и страх, и надежда — хрупкий мост между прошлым и тем, что ещё предстоит. Мегатронус Прайм медленно раскрыл свою чейсплейт, и из глубин его нутра вспыхнул яркий свет — живое пламя, горячее и пульсирующее, словно сама душа вселенной. Этот свет вытек наружу, окутывая пространство, и Марни почувствовала, как что-то внутри неё пробуждается, словно холодный зимний лёд начал таять под весенним солнцем. Её сердце колотилось в груди, не в силах понять — страх, надежда, сомнение и решимость смешались в одном бесконечном водовороте. Этот свет — это был не просто дар, не просто сила. Это была свобода. Возможность быть самой собой — с её болью, ошибками и страхами. — Я даю тебе силу — проявлять свое право и делать то, что ты хочешь, — голос Мегатронуса звучал тихо, почти уязвимо, скрывая за стальным фасадом века одиночества и утрат. Марни сжала кулаки, глаза её наполнились слезами — не от слабости, а от осознания, что она наконец услышана и понята. Всё это время она искала путь, но боялась сделать шаг. Теперь же перед ней открывался выбор — страшный, но настоящий. — Ты — мне подобна, — словно признавая ее равным, говорит мех и указал в нее саму острием своего указательного пальца. — Отныне ты — Фоллен. Она ощущала, как холодный свет проникает в самое сердце её боли, заполняя пустоту вечными льдами и ветрами. В алых линзах Мегатронуса нет ни капли тепла и света, только жестокое понимание и указание. Это была не просто искра. Это была её последняя, недостающая часть пазла, её путь через падение, одиночество и боль к настоящей свободе.

***

Марни резко открывает оптику. Светлые линзы пытается сфокусироваться на предметах вокруг. Плавно приподнимается с холодной платформы. В отсеке — тишина. Только она. Одинокая, как после долгого оффлайна. В ремблоке Персептора. Не раздумывая долго, она отцепляет от себя провода, фиксирующие её жизненные показатели. Приборы жалобно пищат — протест, крик медицинской машины. Но ей уже всё равно. Выходит. Дверь плавно скользит в сторону. В коридоре — гулкий полумрак. Тени, как отголоски прошлого. Марни мотнула шлемом. Немного укачивало. Что произошло? То, что она видела это была правда? Или бред? Или сон? К ней стремительно подходит Эпсилон. В линзах — испуг, беспокойство, растерянность. Она почти бросается к ней, но Марни лишь слабо улыбается — извиняется коротко, как будто боится разрушить себя фразой, что все хорошо. Ее взгляд фиксировал знакомый до боли белый шлем, а чувствительные датчики корпуса кричали о знакомом эм-поле. И, извинившись перед Эпсилон, спешит догнать. Дрифт. Он был там — в ее отсеке траура. Стоял между двух гробов. Стоял, как изваяние, окружённый холодом, тяжестью и молчанием. Перед ним — плиты с выгравированными глифами. В его манипуляторах что-то есть… Что-то, от чего Марни внутри всё сжимается. Капли Энергона капают на пол. На белоснежной броне много увечий — свежие, неровные шрамы. Глубокие и рваные. Лопасти вертолета на спине обрублены. В области пояса колотая рана, на спех и уродливо закрытый герметической пластиной, чтобы не подтекал. Лезвие клинка на спине затуплен до невозможности. Скорее всего уже бесполезен в бою. Корпус вымотан и издавал стонущий гул внутренними системами. И всё же он стоит, не дрожит. Не говорит. Лишь его ледяная ярко-голубая оптика устало и одиноко смотрит на имена своих создании, что были частью его искры. Частью души. — Дрифт?.. Слабое движение антенн. Он слышит. Но не отвечает, но подходит к гробу с выгравированным позывным: «Ева». И медленно, бережно, почти боязливо… кладёт на его поверхность отрубленную голову предакона. А Марни не может сдержать боли — лицо искажает судорога, манипуляторы сжимаются в кулаки. Она зажмуривается, чтобы не закричать. Маринетт. Её младшая сестра. Её малышка, ставшая лишь игрушкой в игре Богов. Дрифт убил ее. Ее любимый убил ее сестренку. Победил предакона — первого заместителя Лидера Десептиконов, Старскрима. Великая победа. Кому удавалось выжить в бою против воина древности и одного из самых опасных десептиконов? Но… так же Дрифт убил единственную родню своей бондмейши. Маринетт словно спит. Её линзы — погасли. И она теперь — покоится на гробу дочери. Теперь словно они все вместе здесь, как семья. Дрифт поворачивается к Марине своей лицевой медленно и осторожно, словно боялся, что она отвергнет его. Но она лишь плачет, зажав губы ладонью. Острые земские плечевые сегменты дрожать под тихое рыдание. И он аккуратно подходит к ней, своей огромной тенью нависая над ней. Делится своим эм-полем, словно обнимая, касаясь ее искры своей искрой. Осторожно берёт Марни за запястье и тянет к себе. Дрифт обнимает. Крепко. Тяжело. Печально. Прижимает к своему чейсплейту и гладит за затылком — «у меня не было выбора». Марни обнимает в ответ и зарывается лицевой в его шейные сегменты, подавляя свои всхлипы — «я все понимаю, но мне больно.» В холодных и ледяных голубых линзах Дрифта нет жизни и тепла. В них одна печаль и скорбь. И безграничное и необъятное сожаление, что не защитил, не был рядом и допустил все это.

Он не простит себя. Никогда.

Марни аккуратно выходит из его объятий и под его печальным и убитым взглядом подходит к гробу Евы. Берет голову своей сестренки и обнимает, касаясь ее лба своим. Тишину разрывает ее тихий плач и скрежет ее пальцев, сильно сжимающий отрубленную часть, прижимая к себе. Дрифт же медленно подходит к гробу Адама и, присев на край платформы, обнимает холодный гроб снаружи, словно хотел в последний раз ощутить тепло своего создания. Ему горестно и больно… Неописуемо тяжело. Он хотел с ней поговорить и сказать, что гордится ею. Что она молодец. Тянул все время, забывал и вот — конец. Их было пятеро в отсеке. Трое павших и двое сломленных. Он пытался обнять свое творение через холодный металл безмолвного футляра, прикрыв оптику и прижавшись лицевой. Она шептала слова сожаления и плакала, что не уберегла младшую сестру от гибели и не защитила дочь. А трое смотрели на них сквозь грань между живыми и мертвыми с печалью. Никто из них не винил их ни в чем. Они просто ждали, когда же Марни и Дрифт отпустят их на покой.

Пятеро в отсеке.

Четыре цикла ожидания.

Трое убитых.

Двое — сломленных.

Один — павший.

Фоллен.