Мотылек из стали - 2

Вы когда-нибудь задумывались, чем можно пленить так, чтобы пленный сам не захотел уходить? Любовью? Страхом? Властью? Каждое создание требует особого ключа. Тонкая, почти неуловимая грань между этими тремя силами — любовью, страхом и властью — может поработить даже самое свободное существо. Если у тебя есть навык и понимание. На спящем и слабо пульсирующем от энергии Кибертроне, в самой расщелине механических недр, зияла дыра — грубо вырванная из поверхности, будто кто-то вгрызся в тело планеты зубами из титана. Из тьмы этого рваного зева, изнутри глубин, кишащих шипящими и стрекочущими формами инсектиконов, медленно выходит не менее чуждое существо для этого мира. Фигура была невысокой и сутулой, а корпус её казался небрежно собранным из обломков старых машин — фемка, покрытая слоем пыли и засохшего масла. Каждый её шаг отдавался гулким эхом в металлических пещерах подземной сети — звук, будто сама планета следила за ней. Она идет уставшим, но плавным, немного танцующим шагом, и с каждым её движением казалось, что даже инсектиконы, привыкшие к дикому хаосу, замирали, следя за странным для их восприятия телодвижениями. Светлая оптика в контрасте с «V» образными визорами кажутся мертвенно холодными, что невольно хочется опустить взор, чтобы не встречаться в лоб. А ведь когда-то в них была жизнь, что грела и давала надежду. Марни прищурилась, подняв ладонь, заслоняя оптику от яркого, непривычного света. Её пальцы отбрасывали тонкие тени на линзы, и сквозь этот живой фильтр она смотрела вперёд — на выжженную, пустую равнину. Богом забытый участок Кибертрона. Территория, до которой не добралось даже пламя восстания. Тишина здесь была настолько глухой, что казалось — сам воздух застыл, затаив дыхание в ожидании… чего-то. Она стояла на краю этой мёртвой зоны, вынырнув из подземных кишок, где циклы напролёт провела рядом с теми, кого Кибертрон когда-то изгнал из самого себя. Инсектиконы — хищники, изломанные порождения войны и мутаций. И всё же выжившие. Она тоже выжила. Наверное, Оптимус искал её. Если ещё верил, что она вернётся. Надо бы… вернуться в лагерь. Она скользнула взглядом по своему корпусу. Я будто голая. Хотя трансформеры не знали понятия наготы — пока первичная броня прикрывает искру, ты жив, ты защищён. Но что-то в её разуме, возможно, заимствованное из давно утерянных связей с человечеством, всё равно воспринимало утерю доспехов как уязвимость. Как стыд. На ней оставались только обрывки — фрагменты лат, прикрывающие искру, поясной обтекатель, да несколько пластин на тазовой раме. Меньше, чем было до. До того, как она вошла во владения инсектиконов. До того, как эта планета — и те, кто на ней — попытались разорвать её на части. Позади неё дрогнула тьма. Как будто сама пещера начала дышать. Сначала — едва уловимое движение воздуха, шорох по металлу. Затем — звонкие трески, скрежет когтей по стенам, ритмичные щелчки и визг, от которых резонировали старые обшивки под её ногами. Из мрака начали вылезать инсектиконы. Их тёмные, глянцевые панцири отражали тусклый свет, стекающий с поверхности. Острые конечности звенели, как лезвия, цепляясь за стены, потолок, пол. Они выползали отовсюду — из расщелин, вентиляционных шахт, из укромных мест, которые раньше казались частью ландшафта. Теперь — нет. Щёлканье челюстей. Оглушающий визг антенн. Синхронное, ужасающее движение. Стая. Но они не нападали. Они застыли. Они смотрели. На неё. Ждали. Словно хихикали в предвкушении чего-то веселого. Настолько смешного, что энергон застыл бы в магистралях. Марни стояла, выпрямившись, будто раздумывала, куда идти. И в следующую секунду всё стало очевидно — в бой.

***

Не нужно было веской причины для новой войны. Точнее — для продолжения старой. Той, что никогда и не заканчивалась. Лишь одна искра — вспышка, глухо разорвавшаяся между двумя фракциями и хрупкий мост, протянутый над бездной старых обид, рассыпался в пепел. Месть вспыхнула быстрее командного приказа. И уже некому было говорить «стоп». Дрифт держался изо всех сил. Солдат. Воин. Самурай. Тот, кто должен был повиноваться, ждать, подчиняться воле командира и хранить хладнокровие. Он приказывал себе быть прежним. Напоминал себе коды, учения, путь меча и баланса. Но этого оказалось мало. Гнев разбудил то, что он похоронил под слоем самоконтроля и медитации. И Дедлок — имя, от которого он пытался отречься — восстал. Не по воле. По необходимости. И тогда огонь хлынул наружу. Он не сражался. Он карал. Испепелял тех, кто осмелился встать перед ним — без пощады, без слова. Лезвия, что прежде искали только справедливости, теперь были покрыты энергоном без суда. А она — Марни молчала. Они не искали друг друга. Не звали. Не смотрели в оптики друг друга. Слишком много было между ними боли, чтобы взглянуть в лицо прошлому. Они шли параллельно — каждый в своей войне. Погружённые в безмолвие, они давились ядовитым воздухом Кибертрона, напоминающий им потери, что не могут простить ни себе, ни другим, но были разделены — расстоянием и воспоминаниями. Ни слова. Ни сигнала. Только молчание, тяжёлое, как бремя, что на них упало. Первые тревожные звоночки Оптимус должен был заметить раньше. Много раньше. В тот день, когда она — его сателлит, его эмпат, исчезнувшая на три полных цикла, вернулась не одна. Она пришла с роем сотни изголодавшихся и энергожадных инсектиконов, обволакивающих лагерь, как биомеханическая чума. Их было слишком много. Они были слишком агрессивны. Слишком… чужие. Управление ими казалось невозможным. То, что прежде подчинялось приказам, теперь действовало по своим законам. Они нападали на тех, кто случайно пересекал их новую, негласную границу. Территория лагеря стала их ульем, их убежищем. Солдаты Автоботов — теперь просто случайные гости на своей же территории. Гексапед — тот, кто был ближе всех к эмпату, некогда ласковый, почти ручной, существо, что умело сопереживать и оберегать, — теперь походил на порождение Юникрона. Его оптика вспыхивала безумием, движения — резкие, напряжённые. Стоило кому-то встретиться с ним взглядом — и атака следовала мгновенно. Оптимус молчал. Он наблюдал, но не вмешивался. Возможно, надеялся, что всё стабилизируется. Но каждый цикл только множил хаос. Но инсектиконы были результативны. Они справлялись с поставленной задачей и стали причиной их выживания благодаря их способности добывать кристаллы энергона. Противостоять их агрессии он мог своей силой, но в моменты, когда Оптимус думал, что сейчас и вот-вот эти хищники перейдут черту дозволенного, инсектиконы отступали. Никого не убивали, но ранили и пугали. В какой-то момент чаша весов в сторону перевесило в их пользу, не смотря на неудобства, что они приносили. Пришлось смириться и смотреть на рой за спиной, что непрерывно следовал за ними — за Марни. Десептиконы держались в стороне, не вступая в конфликты напрямую. И всё же они тоже сражались — не за лагерь, а против новой угрозы. Против вспышек насилия, которые становились всё чаще. Восстание. Не объявленное, но явное. С каждым циклом появлялись новые революционеры. Атаки устраивались среди бела дня. Показательные. Жестокие. Беспощадные. Ни одна фракция не могла чувствовать себя в безопасности. И где-то в этом хаосе, среди смерти, обломков и шипения инсектиконов, Омикрон поняла: предатели рядом. Не снаружи. Внутри. Из всех, кто оставался рядом, лишь немногие не вызывали у неё сомнений. Близнецы-бомбардировщики. Нокаут. Брейкдаун. Мейкшифтер. Магнетрон. Те, кого она знала достаточно хорошо, чтобы доверять… пока. Но даже с ними напряжение висело в воздухе, будто заряженный ионный шторм, готовый сорваться с орбиты. Недоверие внутри собственной фракции ослабляло боеспособность армии. Когда ты не уверен в плечах рядом, ты не способен идти в атаку. И потому их отряды не могли дать Автоботам ту поддержку, которую обещали. Разрозненные. Уставшие. Подозрительные. Оптимус принял тот факт, что теперь он — единственная помощь, которая может помочь его фракции. С своим оружием — верным и многогранным он должен был восстановить баланс. Но за свою трусость, что он проявил в тот момент, когда его друг, оружие и верный сателлит нуждался, не дал, не подставил плечо и сбежал грызли его изнутри. Он хотел дать время, немного времени, чтобы она пришла в себя и побыла со своими мыслями. Но не думал, что ее мысли погубят ее саму. И казалось, что просто извинений недостаточно. Он пытался пробиться через тот холод, что Марни выстроила вокруг себя. Хотя бы попытаться. Он подходил к Марни, осторожно, без давления — просто спрашивал: — Всё ли в порядке, мой друг? Как ты себя чувствуешь? Поделись со мной. Но Марни отталкивала эти попытки мягко, но твёрдо: — Сейчас не до этого. У нас война. Слова звучали убедительно и логично. Прайм не мог не согласиться. Да, война. Да, приоритеты. Но… Что-то изменилось. Он замечал это в мелочах. Во взгляде, в молчании, в том, как она реагировала на ситуации, что раньше вызвало бы в ней бурю эмоции. Но больше всего изменения ощущались в бою. В смертельной схватке. Вихрь энергии в стали сиял голым свечением и был… неукротим. Оптимус сжимает рукоять своего обоюдоострого меча и вдруг осознаёт: двигаться стало легче. Словно оружие потеряло вес. Словно его связь с Марни стала холодной, механически точной. Она реагировала быстрее. Чётче. Безошибочно. Словно они стали единым механизмом, без капли сомнения и жалости, что ее силами разят живых. И мысли, что его оружие хочет проливать энергон врагов больше, чем сам Оптимус — хозяин, тревожат его. Она не отвлекалась. Не сомневалась. Выполняла приказы с почти программной точностью. И это должно было быть хорошо. В бою это было идеально. Но… Что-то было не так. Слишком идеально. Слишком точно. Слишком… много всего, но в суммарности — ничего. Оптимус не мог придраться к чему-либо. Словно рядом с ним была не Марни, а её оболочка. Кусок металла, лишённый чувств. И в искру Прайма медленно закрадываются сомнения в правильности действии его сателлита. Марни управляла своими эмоциями с точностью профессионала, готовый манипулировать окружающим, как марионетками. Словно все вокруг не имело смысла, лишь уничтожать дальше и дальше, пока она сама этого хотела. Оптимус чувствовал это всей своей искрой, но у него не было времени на сомнения. На размышления. На слабость. Война не ждала. И до него доходит печальная и ошеломляющая весть — один из его лучших солдат перешёл черту, что последует за собой череду новых битв. На залитом энергоном улице Каона, среди распластанных тел павших десептиконов, стоял Дрифт. Измазанный в чужой жизни, с каплями сверкающего топлива, стекающими по клинкам, его синие линзы горели яростью, искусственно ярко — словно внутри него горело синее пламя, что невозможно потушить. Он рубил без разбора. Металл, броня, шлемы, конечности — всё превращалось в хлам под ударами его мечей. Он хотел войны. Настоящей. Примитивной. Без командования и кодов. Без морали. Он хотел, чтобы всё горело. Чтобы всё кричало. Чтобы было больно и чтобы никто не вспомнил эту боль после из-за отсутствия живых. Потому что в этом синем Аду можно было утопить собственную боль. Потому что крики других заглушали голос внутри. Тот голос, что напоминал о потерях. Об ошибках. О том, кем он был до этого. Он не знал отдыха. Не искал передышек. Не проходил декалибровку. Он был машиной. Но не той, которой должен быть трансформер. Он стал клинком без ножен. Оружием без цели. И растворялся в самой сути войны — в её бессмысленности, в её безумии, в её жестокой симфонии. Броня, некогда белоснежная, теперь несла на себе каждый цикл бойни. Каждый акт насилия. Каждую каплю вражеского энергона. Она стала пёстрой, пятнистой, будто раскрашенной хаосом самого Юникрона. С каждым днём он был всё дальше от Дрифта. И всё ближе к тому, кого все так боялись вспомнить — к Дедлоку. Не защитил. Не увидел. Не смог помочь. Не ценил то, что имел. Не обнимал части своей искры, не говорил им, как гордится. Не говорил, что любит. Не шептал слов поддержки, не тянул руки в утешении. Не учил Адама. Не лелеял Еву. Не ценил… Не ценил.

Не ценил! Не ценил! Потерял!

Потерял! Потерял! Потерял! Потерял!

КАК ТЫ ПОЗВОЛИЛ ЭТОМУ СЛУЧИТЬСЯ?!

Мысли грызли изнутри, как кислота, проникающая в самые глубины нейропроводников. Искра, разъятая болью и виной, пылала всё ярче от гнева. Жар становился нестерпим. Боль — физическая. Каждая вспышка в процессоре отдавалась в висках пульсом, жгучим, ломким. И только очередной всплеск ярости — выплеск ярости — на краткий миг утихомиривал это безумие. Клинок со свистом вонзился в железную стену, располовинив вражескую голову. Металл скрежетнул, застрял. Рука, стиснувшая рукоять, дрогнула — мех замешкался. И тогда он посмотрел. Впервые за долгое время — увидел. Лезвие затупилось. Оно больше не было смертоносным — всего лишь обломком стали, лишённым голоса, ведомый яростью палача, что его нес. Когда это произошло? В комлинге — десятки пропущенных сигналов от друзей и товарищей. От Кроссхейрса. От Оптимуса. От Эпсилон. От Хаунда. Все… Кроме неё — Марни. И тогда пришло осознание. Не внезапное. Медленное, как ржавчина, охватывающая внутренности. Оказывается, они могут жить друг без друга.

Он — без неё. Она — без него.

«Убей всех!» — кричала Искры, разрывая тишину внутри его сознания. — «Беспощадно. В пекло этот мир.» Дрифт не знал, был ли это приказ от нее, переданный через эмпатическую связь, управляя его эмоциями, или он сам «отравился» её ненавистью, что проникла в его искру. Но он подчинился. Безоговорочно. Этот мир не спасти. Его нужно уничтожить до самого основания. До корней, до последнего болта и микросхемы. Таких, как он. Таких, как они. Таких, как все. Может, их вид проклят? Может, им суждено гореть и исчезнуть навсегда? Смешно… Верить в такой низкоинтеллектуальный человеческий бред. Но в этом пламени — в этой тьме — он обретал свободу. — Первый лейтенант Оптимуса Прайма! — знакомый басистый голос прорезал воздух за спиной. — Дрифт. Белый Автобот мгновенно обернулся, и на его лице вспыхнула мрачная усмешка, обнажив ровный ряд дентов, из которых сочился энергон — придавая его облику дикий, обезумевший вид. Это был Магнетрон. Совсем юнец. Глупец. Неумелый. Не знаюший войны. Посмевший дерзнуть обратиться к нему по званию! Мелкий десептиконский выродок. Почему он жив? Почему он жив, когда те, кого он создал пали? Чем Адам и Ева заслужили смерть, а это… исчадие Мегатрона, тирана, всё ещё существует? Почему такая жестокая несправедливость? — Ты перешел нашу границу, — голос Магнетрона прозвучал холодно и безжалостно. — Ты убил дюжину наших солдат, потревожив наш покой. — … — Не все десептиконы хотят войну, — голос Магнетрона прозвучал твердо, несмотря на молодость и неопытность. — Я возглавлю их и остановлю это безумие. Вернитесь на свою территорию — в Аякон, пока есть шанс. Дрифт слушал молча, смотря на этого крупного, не по годам сурового меха исподлобья. Его ледяные синие линзы горели холодом, не давая и тени сомнения. Без единого слова он поднял беззубый меч и направил острие прямо в сторону Магнетрона. — Не возглавишь, — произнёс он мрачно. Оптимус, услышав новость, был разочарован, а Марни принимала всё с холодным спокойствием, будто знала о случившемся еще за долго до донесения разведчика. Дрифт убил Магнетрона — единственного и последнего наследника искры Мегатрона, Предводителя Десептиконов. Мертвый корпус был оставлен на улице Каона, с демонстративно воткнутым клинком в искру юнца — чтобы все видели, кто за этим стоит. Времени на сожжение павших иссякало — его оставалось всё меньше и меньше. Резня охватила обе стороны в равной мере, и революция, что стало маленьким колесом в огромном механизме, отступила в тень. Две древние фракции — Автоботы и Десептиконы — вновь сошлись в смертельном танце клинков, разя друг друга с такой яростью и ненавистью, словно долгий хрупкий мир был лишь паузой и затишьем перед бурей. И за время этого затишья они лишь копили энергию и жажду мести. Оптимус видел, как его бойцы один за другим падали, искры их гасли на поле боя, но не по приказу десепатиконского Лидера. Но когда донесли весть — единственное создание Мегатрона — Магнетрон был пронзен мечом автобота — искра Омикрон Магнет разбилось, как хрупкая ваза в неумелых руках. Она превратилась в безмолвного дрона, сломленная в глубинах своей сущности. Армия лишилась Лидера. И тогда на трон взошёл Дредвинг. Война вспыхнула с новой силой — и мир вновь погрузился в пламя разрушения. Многие покинули Кибертрон, покинули не по зову долга, а по зову отчаяния. Особенно — эмпаты. Те, чьё присутствие могло вдохновить легионы на подвиг… или обречь на дезактивацию с улыбкой на лицах. И те, кто остались, знали: как только власть окончательно закрепится — с обеих сторон — начнётся новое рабство. Цепи будут не из металла, а из убеждений. Время шло. Границы стирались. Разум мутнел. Взгляды менялись. Осколки личности плавились в жаре бесконечной войны. Кроссхейрс тонул в лужах пролитого энергона, день за днём исчезая под тяжестью вины и потерь. Он не возвращался с поля боя декациклами. Снайперов становилось всё меньше. Каждый выстрел, каждый метр становился для него личной исповедальней. Он заменял собой павших, становился щитом и оружием. Он был и укрытием, и целью. Им затыкали все бреши и он все думал о Смерти, что смеется рядом с ним и играется. Каждый раз давая шанс на выживание. Но одна мысль не покидала его — найти её. Ту, что была смыслом его актива, его болезнью, что он никогда не согласится лечить. Искру, к которой он стремился не для спасения, а ради самого чувства. Хоть бы взгляд. Хоть бы миг. И когда он всё же нашёл её — спустя декациклы боли, сражений и мрака — он понял, что опоздал. Лишь взглядом его любовь дала понять, что ей нужно возмездие. И она не остановится на этом. Еще не скоро. Она никогда не выберет меня добровольно, — принял, как данное Кроссхейрс. — Но будь я убит тысячу раз, если я ее брошу сейчас! Марни больше не боялась умереть. Но умирать не хотела. Она позволила страху исчезнуть, раствориться в тени фигуры, за которой шла — за Оптимусом Праймом. Он стал её координатой в хаосе, её истиной в мире, где ложь и выживание стали синонимами. Враги? Друзья? Всё смешалось. Всё стерлось. Остался только он и все остальные. Жизнь сузилась до предельной формулы: убей или будешь дезактивирована. Она неслась сквозь дым и пламя, следуя за инсектиконами. Раздавала приказы, кричала сквозь грохот артиллерии, укрывалась под свистом ракет, вжимаясь в мертвые корпуса вокруг, когда над ней пролетает раскалённая плазма. Всё было рефлексом. Всё — инстинктом. Сумасшествием. Зовом искр ее подчиненных. И она чувствовала, что еще немного времени… И Марни станет такой же, как инсектиконы. Прыжок за валун. Грохот. И… Тишина. Не снаружи — внутри. Голос, что вел её, исчез. Механизмы продолжали работать, сенсоры фиксировали данные, но внутри стало… пусто. Искру придавило тяжестью, которую не измерить ни в мегатоннах, ни в террабайтах. И в этой мертвой тишине она поняла. Он больше не говорит. Оптимус… замолчал. И вместе с ним замолчала часть её самой. — Оптимус?! — голос Марни прорезал гул битвы. — Где Оптимус?! Кто видел Прайма?! Слова её тонули в реве моторов, в ритме артиллерии и металла, рвущегося в клочья, но всё же кое-кто услышал. В хаосе кто-то начал оборачиваться, бросая быстрые взгляды, не забывая укрываться от градового огня. Воины пытались пробиться через частоты — по коммлингу пошли сигналы, тревожные и сбивчивые, один за другим: — Оптимус, приём! — Главнокомандующий, вы на связи? — Ответьте! Ни одного отклика. — По правому фронту! — прорезался голос Эпсилон, и тяжёлое, бронированное тело танкфем разложилось, трансформируясь в боевую форму. Она встала плечом к плечу с Марни, сенсоры её глаз мигали в красном. — Его не хило приложило. Он нас не слышит. Марни почувствовала, как гнев закипают внутри. — Его так возьмут в плен! — Взорвалась она, её слова отскакивали от раскалённого металла, как искры от сварочного луча. — Надо что-то делать! — Она шагнула вперёд, вскинув руку, будто уже приказывала, будто уже вела. — Где все инсектиконы?! Никого из живых рядом не было. Никого. И в этот момент небо снова вспыхнуло — над ними гремел новый залп, а Марни уже знала: если они не доберутся до Оптимуса сейчас — Прайм падёт. И с ним — весь остаток надежды. — Уилджек и Хаунд уже направились за ним… Стой, Марни! — закричала Эпсилон, но было уже поздно. Марни не слушала. Она не могла слушать и бездействовать. Выждав паузу между залпами, она резко вынырнула из-за валуна — и сорвалась вперёд. Маленькая, юркая, будто искра, сорвавшаяся с энергоцепи. Её шаги глушились пеплом и гарью, но сердце искра — или то, что служило ему — грохотало, перекрывая бой. — Марни, тебя убьют! Дура! — кричала Эпсилон, стараясь догнать, но скорость была не на её стороне. Та, в отличие от Марни, была тяжёлой, бронированной, сильной — но не быстрой. Марни не слышала. Или не хотела. Никто не понимает. Не понимают, зачем она это делает. Не понимают её. Оптимус — не просто командир. Не просто воин. Он — последний свет в затухающей Вселенной. Его жизнь — это ключ, пульс, ось, на которой ещё держится остаток порядка. Только он может смотреть в глаза тьме и не отводить взгляда. Только он может победить. Но… Зачем? Что, на самом деле, есть тьма? Марни запнулась в мысли, и на краткий миг — этот один-единственный миг — её шаг замедлился. Этого было бы почти достаточно, чтобы стать её концом. Плазменный залп пронёсся рядом, разогрев воздух до бела. Она успела — едва — нырнуть за обломки рухнувшего строения. Металл гудел от жара, частицы пепла оседали на корпус. Она тяжело вентилировала системы, затаившись от осознания и понимания, что все вокруг ложь. Ведь Прайм может… Ведь Прайм должен… Мир? Чей еще мир? Нет! Не думай! Марни отгоняет мысли и продолжает бежать от одного валуна к другому, укрываясь от стальных дождей, но все равно шальные пули достигали ее. Но почему-то корпус отказывался сообщать о боли. А она продолжала бежать, не взирая на взрывы бомб и ветры огня. И она видит его. Оптимуса несли за сервопривод, прицепив к нему крюк с цепью на небольшом джете, который собирался устремиться к основному космическому кораблю. Без признаков жизни. В стазисе? Нельзя, чтобы Прайм умер, ведь только он может… изменить мир. Так ведь? — Ты что делаешь, идиотка?! — Резко тянут ее назад и швыряют в укрытие. Кроссхейрс. Раненый. С огромной снайперской винтовкой за спиной. Снова взрыв в нескольких метрах от них и в аудиосенсорах стоит треклятый звон. — Прикрой меня! — Марни уже карабкалась вверх по броне Кроссхейрса, словно отчаянный зверёк, рвущийся в пекло. — Помоги отцепить его, когда поднимут в воздух! Я его поймаю! Он едва успел схватить её за локтевой сгиб, удерживая от безумного броска в самый эпицентр ада. — Это опасно! — Кроссхейрс кричал, перекрывая рев реактивной тяги джета. — Опомнись! Ты что, совсем?! Тебе не дорога твоя жизнь?! После всего, что Праймы с тобой сделали?! Но в ответ он увидел только бешеные глаза — сияющие, полные огня, веры… и безумия. — Я никто без Оптимуса! — заорала Марни, и её голос был словно крик механической сирены, рвущей пространство. — Он нужен мне! Он нужен всем нам! Он убьёт Стронгбастера! Подавит революцию! — Что?.. — Он отшатнулся, сбитый с толку. Эти слова… Они звучали, как обрывки старых, поломанных команд, не синхронизированных с реальностью. — И спасёт Еву! — продолжала она, хватая его за бронепластину на груди. — Оптимус сможет! Он сможет! Мир в двух шагах, Кроссхейрс! ПОМОГИ ЖЕ МНЕ! Не бросай меня, когда ты мне так нужен! Он застыл. В её линзах была не просто преданность. Не вера. Программная зависимость. Взгляд перегретого процессора, в котором смешались команды, память и мечты. Он знал этот взгляд. Видел его на других, когда нейросхемы не справлялись с болью, с войной, с потерей. Ей промыли голову до полного отсутствия самостоятельного сознания. Всё, что она говорит — бессвязно. Ни Евы, ни революции, ни Прайма в том виде, как она его видит, больше нет. Марни тонет. Она тонет в себе. Почти утонула. Он чувствует, как её пальцы сжимают его броню, как если бы от этого зависела её жизнь. Он хотел сказать правду. Сказать? Обречь? Или пусть будет у неё хоть одна причина жить? — Ты поможешь мне или нет?! — Снова выкрикнула она, почти срываясь. Кроссхейрс всматривается в ее светлые линзы своими лазурными. Дает себе пару клик и, быстро взяв себя в руки, кивает. Она объясняет свой план. Сумасшедший план. Почти безумный. Она идет на таран. Туда, где идет шквал пулеметного огня. — Не промахнись! — глухо прозвучал приказ, как последний отблеск надежды на фоне рёва боевых турбин. Она сорвалась с места, оставив за собой шлейф искр и пылающих частиц. Он не успел ответить — не успел даже осмыслить её решимость. Её силует растворился в мареве битвы. Фемка маневрировала отчаянно, почти инстинктивно, уворачиваясь от смертоносных зарядов, но всё равно пять, может шесть, нашли цель. Плазменные снаряды вонзались в корпус, выжигали металл до кристаллического бела, но её искажённый боевыми травмами разум отказывался регистрировать боль. Она бежала. Не ради спасения — ради прошлого, за которое всё ещё цеплялась. Прошлого, которое давно следовало бы отпустить… На возвышении, отделённый от хаоса боя лишь тонкой гранью спокойствия, затаился Кроссхейрс. Он быстро лёг, вдавив корпус в раскалённую поверхность. Увесистая снайперская винтовка уже стояла — идеально выровненная, с оптикой, точной до последнего микрона. Он медленно повёл прицел, ловя нужную цель среди хаоса. Где Оптимус? Где Марни? Лазурные линзы смотрят в оба и фиксируют ее — бегущая фемка, искажённая дымом, пламенем и его нерушимым намерением. Он не промахнётся. Не имеет права. Джет загудел в небе, вцепившись в массивный корпус Прайма, стремясь вырвать его из когтей пылающей битвы. Плазменные следы турбин расчертили небо, уводя командира прочь — туда, где ждал основной корабль. А внизу — Марни. Она мчалась, как будто могла успеть. Как будто расстояние поддавалось воле. Каждое движение отдавалось в зазубренных шарнирах болью, но фемка не останавливалась. Сгорая изнутри, срывая последние проценты заряда, она всё равно бежала. Бежала, как будто само время можно было догнать. Не сможешь же. Марни, не глупи! — Кроссхейрс злился. На неё. На себя. На всё это. И в этот миг — резкий грохот. Залп. Прямое попадание. Разрыв. Плечевой модуль сдетонировал от удара, и её швырнуло назад, как куклу, лишённую каркаса. Металл разошёлся, разрываясь хлещущими потоками энергона и вязкого машинного масла. Её корпус с глухим звоном врезался об чужой павший труп. Она не вскрикнула. Даже не дрогнула — только звук сдавленного удара, когда лицо врезалось об некогда живой металл. Вот шлак! — Кроссхейрс мгновенно поднял оптику винтовки. — Где он?! Где?! Его линзы метались, выискивая цель — стрелка, врага. Но в перекрёстье прицела была только пыль. Только боль. И Марни — неподвижная, распростёртая в одиночестве перед уходящим силуэтом Прайма. Мех собирался ринуться на помощь и оттащить фемку назад, но замечает, что Марни поднимается на серво и продолжает идти, почти бегом, ослабленно. Без одного манипулятора. С гримасой безумного отчаяния на лице. Шатаясь с каждым шагом, но бежала. Неужели всё, что осталось от неё — лишь фантомная тень, растворённая в слепой верности Праймам? Неужели в этом — весь путь? Без возврата. Без прощения. Слишком поздно? — Оптимус! Оптимус… — голос Марни дрожал, захлёбываясь усталостью, как сгорающий реактор. Но она продолжала. Бежала за ускользающим джетом, что уносил Прайма прочь, туда, где никто не слышал крика. — Не оставляй… Ева… Ты должен помочь… Адам… Оптимус… Её голос стихал, становился жалкой мольбой, криком памяти, зовом, что когда-то называли безвозмездной чистой любовью. Кроссхейрс выругался сквозь стиснутые дентопластины. Быстро убрав винтовку за спину, он рванул следом. Схватил с поля боя чей-то полуоплавленный щит — возможно, давно уже мёртвого автобота — и прикрылся им. Сервоприводы несли вперёд, сквозь огонь, пепел и смерть. И тогда он увидел это — с небес спикировал десептикон-сикер, чёрная молния в зареве пылающих облаков. Плазма запульсировала в его орудиях — цель была очевидна. Марни. Она остановилась. Резко. Рывком, как будто осознание удара уже было ей знакомо. Но не дрогнула. Не обернулась. Только подняла повреждённый манипулятор, подставив сгиб локтя под первые плазменные разряды. Огни разорвали воздух. Один залп — и линза слепнет. Второй — прожигает шейные магистрали. Манипулятор рассыпается на фрагменты, искры разлетаются, как слёзы, сорванные ветром. Но она идёт. Нет… она ползёт сквозь боль. Сквозь вшитый в корпус код и вбитый в ее память. Сквозь всё, что делало её собой. И вдруг — рывок. Она бросается вперёд, словно это её последний прыжок в этом цикле. Вцепляется в крыло сикера уцелевшим манипулятором, прижимается корпусом, зацепляется за край дентопластинами. Металл визжит, когда её масса дёргает крыло, но она держится. Сикер взмывает вверх, разгоняя воздух до ревущего улья, а она — всё ещё с ним, всё ещё в бою. — Отцепись! Я тебя прикончу! Кроссхейрс разинул энергоприёмник, словно пытаясь впитать всю ужасную реальность момента. Это было безумие — сломанная воля, превратившаяся в безрассудство и дикий азарт. Такое рвение к цели — пугающее, ошеломляющее, вызывающее подлинный ужас. Она истекала энергоном и внутренними маслами из каждого шва корпуса. От неё остался лишь один манипулятор — весь в искорёженных проводах и обрывках проводов. Пальцев не было вовсе. Но она была словно берсерк, движимая лишь одним: достичь цели любой ценой. Тем временем другие десептиконы, словно бешеные звери, открыли огонь по своим же — пытаясь отбить у них автоботку. В воздухе сикер исполнил резкий кульбит, пытаясь скинуть свою назойливую добычу. Но Марни не собиралась сдаваться. Её денты вцепились в крыло десептикона, готовые оторвать кусок металла в схватке. — Психованная! Слезь с меня! — Рявкнул сикер, судорожно пытаясь освободиться. Марни ответила своим электромагнитным полем, заставляя вехикона сходить с ума. Искры и разряды сыпались вокруг них, но она не отпускала. Локтевой сгиб содран в клочья. Она была воплощённым несгибаемой сумасшедшей воли, живым оружием, порождённым войной. Поймав нужную высоту, Марни резко отпускает сикера и стремительно рвётся вниз — словно звезда, сорвавшаяся с орбиты. Сейчас! — молниеносно осознаёт Кроссхейрс. Он бросает щит и мгновенно поднимает тяжелую снайперскую винтовку на боевую готовность. — Джеки! Хаунд! Прикрывайте! — отдаёт команду, голос его режет пространство, как лезвие. Выстрел среднего калибра разрывает воздух, стремительно устремляясь к цели — цепочному звену, что замыкает защиту врага. В ответ из космического корабля взрывается новая волна огня. Кроссхейрс не успевает укрыться. Но не промахнулся. Пуля пронзает шейный сегмент насквозь, разрывая главную магистральную ветвь, несущая энергон в голову. Искры вспыхивают, когда стрелок хватается за поражённое место и падает на колени, давясь собственным энергоном. — Кроссхейрс! — срывается крик сзади — это Эпсилон, голос полон ужаса и решимости. — Хаунд, тащи его назад! Быстрее! Марни неслась в воздухе, как смертоносный снаряд, с диким блеском в оптических линзах. Левой манипулятором, покрытым царапинами и следами боя, она цепко ухватилась за шею Прайма, её локтевой сгиб сжал его широкие плечевые сегменты с непоколебимой уверенностью. — Мы уничтожим их всех. Вместе, — прошипела она сквозь рев ветра, голос звенел безумием и решимостью. — Ты и я. В следующее мгновение её корпус распадается на миллиарды микрочастиц — трансформиум черной тучей собираются воедино, став реактивным ранец, прикрепившись к броне Оптимуса. Два мощных импульса вырвались из двигателя, выдыхая ярки-синее пламя и безжизненный корпус Прайма взмыл в воздух. Туда — в сторону укреплённого штаба автоботов, что попал под обстрел. Персептор, поглощённый лечением раненых, не успел среагировать, когда тяжёлый груз рухнул на его броню прямо в коридоре, откуда он собирался достать инструменты. Оптимус, с вмонтированной ракетной системой за спиной, обрушился на него, вызывая дрожь в металлическом каркасе медика. В ужасе он пытался расшифровать происходящее, но когда реактивный ранец распался, и Марни вновь сложилась в свою форму, непонимание охватил Персептора вдвойне. — Что?.. Что происходит?! — Оптимуса нужно разбудить! — Выкрикнула она, почти теряя голос. — Мы должны лететь за Евой! Немедленно! Быстрее же! Медик с трудом выбирается из-под тяжёлого корпуса Прайма. Механизмы скрипят, сервоприводы жалуются на перегрузку. Он аккуратно укладывает командира на холодный пол штаба, мгновенно сканируя его повреждённые системы. Вынужденный стазис. Электрошок. Не смертельно. Но потом он поднимает взгляд. И застывает. Перед ним стоит фемка, которая, по всем законам бытия уже должна была быть мертва. Её правый манипулятор отсутствует — вместо него зияет рваная культя, из которой с шипением вытекает тонкая струя тускло-синего энергона. Оптический модуль с правой стороны полностью расплавился, след от плазменного ожога тянется до самой щеки, а жидкий металл стекал по корпусу, запекшись в трещинах. Левый манипулятор ещё держался — но кисть разорвана, пальцы исчезли, как будто их вырвали силой. Левый голеностоп отсутствовал. Отрублен. Проводка болталась, как сорванные жилы, едва держа её на ногах. По броне — десятки пробоин, осколочные раны, следы ожогов и разрывов. — Как ты… ещё жива? — прошептал Персептор, забыв даже о Прайме. В этот момент двери медблока с грохотом распахнулись, впуская в помещение рев хаоса снаружи. Эпсилон ворвалась, согнувшись под тяжестью Кроссхейрса, чей корпус был залит истекающим из него самого энергоном. С правой стороны его шеи зияла рваная рана — шейная магистраль была почти разорвана в клочья. Каждый шаг Эпсилона оставлял за собой следы тускло-синей крови на полу. — Персептор! Быстрее! — Взревел он, голос надрывался от отчаяния и веса. Марни невольно отступила, глядя, как медик, не задумываясь ни на секунду, оставляет Оптимуса и бросается к раненому зелёному стрелку. Она стояла неподвижно, её корпус дрогнул — не от повреждений, а от непонимания. От ярости. От предательства. Прайм лежит на холодном полу. Без движения. А Персептор… лечит рядового. Солдата. Бесполезного винтика в огромной войне. Как так? Её единственная уцелевшая линза загорелась ярким белым светом. Нездоровым. Угасающим изнутри — и при этом обжигающим. Эм-поле фемки начало сжиматься, тяжелея, искривляя воздух вокруг себя. Медблок словно затрещал под напором напряжения. Аура становилась хищной, давящей, угрожающей и агрессивной. — Ты… что ты творишь? — Прошептала Марни, её голос был не криком — он был дрожащей вибрацией сумасшествия. — Ты должен спасать Оптимуса! Персептор даже не обернулся. Его голос, хриплый от перегрузки, был резок и чёток: — Он сам придёт в себя! Марни сделала шаг вперёд. И в этом шаге была угроза. Ненависть. Слепое, пылающее безумием чувство, рожденное войной и бессилием. — Но… Как же?.. — голос Марни дрогнул, как искра на оголённом кабеле. — Персептор… — секундна пауза, будто сам воздух задержал вдох. — Вернись к Оптимусу. Живо. Эпсилон застыла. Что-то в тоне фемки изменилось. Не крик, не требование — приказ, в котором застывшая ярость звучала глухим ударом судьбы. По стенам и потолку медблока, словно из тени, начали выползать инсектиконы. Один. Четыре. Десять. Их когти скребли металл, тонкие антенны дрожали в ритме напряжения. Они усаживались на выступы, вентиляционные шахты, балки — как наблюдатели, как палачи, ждущие команды. — Марни… — Эпсилон сделала шаг вперёд, стараясь говорить мягко, как дрессировщик с хищником. — Тихо. Кроссу помощь нужна больше. Ты ведь понимаешь… — Нет, не понимаю. Марни даже не посмотрела на нее. Она словно окаменела, и вся её суть сосредоточилась в одном взгляде — в белом, пылающем свете единственной уцелевшей линзы, устремлённой на Персептора, который на мгновение замирает, но его манипуляторы всё ещё заняты: он быстро ставит первую заплатку, закрывая утечку энергона. Под его манипуляторами Кроссхейрс бьётся в судорогах, с каждым кликом ближе к деактивации. Энергон стекает по кабелям. Он кашляет, захлёбываясь. — Вернись к Прайму и помоги ему, — холодно повторяет Марни. Медик поднимает взгляд. Его линзы мерцают напряжением. Он аккуратно поднимает руки в жесте примирения: — Марни, с ним всё хорошо. — Его голос ровен, профессионален. — Он восстанавливается. А Кроссхейрс… если я остановлюсь сейчас, то он умрёт. Прямо здесь. — Вернись к Прайму, — её голос становится ниже, с нажимом, будто каждое слово врезается в металл. Инсектиконы зарычали в ответ, будто получили приказ, которого ждали. Их алые визоры загорелись ярче. Воздух медблока зарядился напряжением, как перед энергетическим взрывом. Даже стены казались дрожащими. Если бы они могли дышать — они бы почувствовали, как в помещении становится невозможно душно и влажно. Давление чужого эм-поля сковывало, впивалось в обшивку, будто гравитация вдруг утроилась. И это было поле Марни. Инсектиконы застыли, но их вытянутые корпуса дрожали от сдерживаемого возбуждения. Когти впивались в стены, глоссы — длинные, слизистые, усеянные сенсорами — облизывали собственные клыки в предвкушении резни. Их взгляды, холодные и жадные, не отрывались от троих автоботов в центре медблока. Они ждали только одного сигнала. — Марни… — снова начала Эпсилон, шагнув вперёд, как будто могла затушить бушующую бурю. — Повторяться не буду. — её голос, как выброс на перегретом трансформаторе, перебил любое сопротивление. — Живо. И в этот миг Кроссхейрс закашлялся. Глубоко, хрипло — и из энергоприёмника и прямо из грудной пластины, хлынул мощный, пульсирующий фонтан энергона. — Кросс! Нет-нет-нет! — закричала Эпсилон, бросаясь на колени рядом. Она в отчаянии прижала манипулятор к разорванной шейной магистрали, пытаясь удержать то, что уже ускользало. — Держись, слышишь?! Держись, старик, пожалуйста… Её взгляд взмолился к Персептору. Без слов. Взгляд, полный ужаса и бессилия. Взгляд, который кричал: «Сделай что-нибудь!» Но Персептор не мог. Он не мог пошевелиться. Он не смел. Марни стояла, как призрачный трибунал, как проклятие, сошедшее с поля боя. Левый манипулятор, лишённый кисти, рваная культя — она подняла его, и указала на Персептора. Жест был механический, но в нём чувствовалась не угроза. Это был приговор. Инсектиконы затаили дыхание. Их тела рванулись вперёд на микросекунду — не больше. Но хватило, чтобы воздух задрожал от резкого перемещения массы. Они готовы были броситься. — Раз! — Марни, не глупи! — Два! Персептор уже собирался вскочить на серво, чтобы рвануться к Кроссхейрсу — между жизнью и смертью была всего пара кликов — как вдруг тишину разрезал тихий, глухой, уставший голос: — Марни… оставь их в покое. Все остановились. Марни застыла, как будто по ней прошёл ток. Она медленно, словно во сне, обернулась. И увидела его. Оптимус Прайм. Жив. Сознание ясное. Он не двигался, но смотрел прямо на неё. И в его взгляде не было ни страха, ни упрёка. Только… печаль. Фемка медленно ковыляет к нему, в движениях — сломанная надежда. Улыбка расползлась по изуродованному лицу, и она села рядом, тяжело, как будто её каждое движение теперь стоило всей оставшейся силы. — Надо идти за ним… — голос её стал детским, почти наивным. — Ева там… Мы должны спасти ее. Она нас ждёт. Оптимус медленно выдохнул — не воздух, а остатки сил, будто бы отдавая их ради этой одной фразы: — Марни… твоих бэт больше нет в живых. — Он сказал это мягко. Осторожно. — Ты забыла? Фемка вздрагивает. Её единственная линза мигает, начинает светиться всё слабее. — Нет… — шепчет она, не веря. — Почему ты так говоришь? Он смотрит на неё. Не отводит взгляда. Она моргает, теряя фокус. Начинает крутить головой, пытаясь найти подтверждение своему безумию — ищет того, кто уже не придёт. — Старскрим… Как же это?.. Оптимус молчит. В его взгляде — горечь и сострадание. Он знает, что за мгновение до взрыва стоит душа, сломанная войной. Марни шатается, тяжело вентилируя системы, её голос еле слышен, как зашипевшее короткое замыкание: — Я… я только… хотела их спасти… — Марни, надо двигаться дальше, — голос Оптимуса был не громким — но в нём звучала древняя сила, голос тех, кто пережил поколения боли. — Я тебе ранее говорил, что ты и я — Прайм и ему подобная, будем видоизменяться и нам не дано быть таким, каким мы начали свой путь. — Это ВЫ виноваты! — внезапно взорвалась Марни. Её голос, как растрескавшийся канал передачи, зазвучал искажённо, испуганно, гневно. — Праймы обманули меня! Лгали мне! Всё это время! Оптимус слабо дрогнул. Не от её слов — от того, как больно ей самой было их говорить. Как глубоко зашла трещина внутри. Как свежа рана и сочилась болью. — Марни. Иди ко мне. — тихо, почти нежно. Корпус по приказу мгновенно распадается. Без крика. Без взрыва. Просто… исчезает. Её корпус, будто лишённый воли, фрагмент за фрагментом начинает отрываться, распадаться в чёрную пыль. Тысячи микрочастиц поднимаются в воздух, завиваются в темное облако — и медленно стекаются к раскрытой ладони Оптимуса. Он смотрит, как остатки её тела и сознания собираются в небольшой клинок. Металл — гладкий, цельный, хрупко-прекрасный. Рукоять ложится точно в его ладонь. Оптимус бережно сжимает её, как будто это было не оружие, а дитя, что он должен был оберегать. И аккуратно кладёт ее на свою камеру искры, а все сияющие глифы на оружий затухают, став ровным серым цветом металла. — Тебе нужно восстановиться. — говорит он, сам нуждаясь в этом. — Стань тенью, мой друг. Отдохни. Словно канула в вынужденный сон, Марни отключается и инсектиконы, лишённые подначивающего звена, но имеющие строгий приказ бездействовать, теряют интерес к находящимся автоботам. Один за другим они разворачиваются и исчезают, растворяясь в стенах и крупных вентиляционных шахтах. Кроссхейрс, лёжа на полу, с пеленой смерти перед оптиками, видел двух уставших и разбитых напарников, что должны были поддерживать друг друга, но потеряли связь между собой. Он не мог даже злиться на них. Больше ничего не осталось — ни страха, ни обиды, ни боли. Только глубокая, безысходная жалость и желание забрать ее далеко, чтобы она забыла об огне и пепле. Оптимус Прайм медленно, с усилием встал на серво. Металл скрипнул под тяжестью его корпуса и решимости. Он распрямился во весь рост — величественный, уставший, испепелённый внутренней болью, но всё ещё несущий своё знамя лидера. Он глубоко втянул воздух в вентиляционные камеры и резко выдохнул — из респираторов вырвался горячий, токсичный пар, как гнев сражённого титана. Воздух вокруг него дрогнул. Ярко-голубые линзы засияли ярче в незыблемой воле к победе и в Божественной силе перед злом, что ждало его в ближайшие тысячелетия. Он посмотрел на лежащего Кроссхейрса, борющийся за свою жизнь, и в полумраке коридора яркие линзы Прайма по-особенному печальны — в них понимание его зависимости перед безответной, безвозмездной и безграничной любви к той, что не готова принять тот мир от рядового солдата, который мог преподнести вместе со своей искрой. Могучая грудная пластина зеленого цвета в глубоких трещинах, а краска облупилась и пустила паутины ран, шейная магистраль разорвана, внутренняя структура разбита. Пальцы в болезненном и агональном ужасе ищут помощи и поддержи в манипуляторе Эпсилон, сжимая ее ладонь до вмятин. Энергон продолжал хлестать, заливая всё вокруг, превращая коридор к пути в медицинское отделение в тихую сцену битвы за жизнь, в котором он проигрывал. — Кроссхейрс… — голос Оптимуса был полон горечи и уважения. — Я благодарен тебе за твою храбрость. Если бы не ты… Мой друг. — Иди, — вместо едва живого Кроссхейрса ответил Персептор, не отрываясь от работы, его руки двигались чётко, быстро, на пределе возможного. — От тебя тут пользы нет. Ты тоже, Эпсилон. Эпсилон колебалась — танкфем, в чьих плечах лежала тяжесть не только брони, но и ответственности за своих бойцов. Она взглянула на Персептора, потом — на Кросса. — Хорошо, — тихо ответила она и отпускает его манипулятор, отчего брошенная ладонь в одиночестве ищет другую поддержу, но не находит в залитом энергоном полу. Оптимус кивнул. Его манипулятор на мгновение задержался на клинке — Марни, спящей в форме оружия. Он не сказал ни слова. Только аккуратно отложил ее в сторону, закрыв сверху плотным куском ткани и переложил в глубь заброшенного ярусного шкафа. Помедлив минуту, словно извинялся, Лидер автоботов уходит. Каждый его шаг эхом отдавался в стенах медблока, будто уходил не один солдат — а целая армия. Он возвращался на поле боя. В эпицентр хаоса. Кроссхейрс застонал и его корпус содрогнулся от внутреннего удара — энергоном заливало внутренние каналы, проникая туда, где не должно быть ничего, кроме импульсов жизни. Он давился, хрипел, лазурные линзы дрожали и теряли фокус. Персептор вбил очередную заплатку, но поток всё ещё не прекращался. — Держись… — пробормотал он. — Надо потерпеть, здоровяк. Но внутри него уже звучал другой голос. Глубокий. Глухой. Медицинская статистика, что шептала:

«Шанс — 6,4%.»

«Если я умру, то это будет нечестно,» — пронеслось в угасающем разуме снайпера. Мысли путались. Оптика гасла. Мир терял очертания, растворялся в рябящей серой дымке. Звук становился глухим, будто вся Вселенная ушла вглубь, оставив его одного — с болью и пульсирующим эхом умирающей искры. «Нечестно прожить гадкую жизнь…»

Он вспоминал: — Последний выстрел. — Вкус грязного и поганого энергона, что отпил в последний раз. — Оптимуса, опаляющий мерзким взглядом, полный жалости. — Марни, что признала его мертвым, не видя и не замечая в лоб.

И всё же, сквозь эту пелену, он улыбнулся — «Зато как эпично.»

***

Время шло беспощадно. Не было ни мира, ни покоя — только вечное движение вперёд, через обломки павших, через боль, что въедалась в металл, как ржавчина. Мир ушёл вдаль. Он растворился в мыслях тех, кто ещё жил. Ряды редели. С каждым днём становилось меньше тех, кто знал, зачем они ещё сражаются. А Кибертрон — некогда гордая планета, наполненная гармонией и огнём искр — снова становился пылающим полем. Мёртвым, треснувшим, расколотым и безумным. Марни сходила с ума. Быстро. Безвозвратно. Память исчезала кусками — как если бы кто-то стёр коды её личности, оставив в памяти только обрывки. Лица. Голоса. Фразы без смысла. И этим безумием, словно чумой, она заражала Оптимуса. По шажочку, сама того не понимая, внушая бесполезность войны, в которой он живет. За что они воюют? Кто они такие, чтобы считать себя личностью и иметь право на существование после всей той бойни за все миллиарды лет? Где всё началось и, главное, где это должно закончиться? Кто должен закончить? Может, все закончится, когда все умрут? Разом? Она не знала. Не помнила. Но всепоглощающая пустота внутри втягивала чужие крики агонии, пытаясь ими наполниться. Словно умерло внутри что-то, что можно было назвать гуманностью. Единая искра — части искр тринадцати, горела в ней, но живой себя Марни не ощущала. Только слепящий, горячий гнев, жгущий изнутри. И чем больше она забывала — тем ярче вспыхивала ярость. Она питалась ею. Сама того не осознавая инсектиконы подпитывали её поле, насыщали его первобытной злобой, реактивной жестокостью, а зияющая рана внутри росла все больше и больше, втягивая в себя еще больше смертей, как бездонная червоточина. Когда память возвращалась — хоть на секунду — прогнившая чужими трупами червоточина начинает выть от боли, прося перестать все вспоминать. Перестать копаться, ибо в самом дне — не утихающая боль, пульсирующая без остановки, гниющая и кровящая и истекающая энергоном. Смердящая вонью предательства и собственной ничтожностью. Безымянностью. Бессмысленностью. Лучше не вспоминать. Лучше тонуть в гневе, чем снова возвращаться к этой боли. Эта злость — проста в своем понимании. Такой чистый и острый, что казалось им можно разрезать само пространство. Он заполнял разум. Вытеснял логику, голос командования, сигналы тревоги, даже протоколы безопасности. Лишал голос боли, что оторванная рука стала привычным явлением. Вся её суть теперь могла быть сведена к одному простому коду: уничтожать все вокруг, а потом уничтожить себя. Оптимус не всегда бывал там, где должен был быть. И тогда шла она, как ему подобная, старшая по званию, имеющая право говорить и решать за него. Оставляя за собой не следы безжалостного пребывания и дальнейшую тишину. Марни шла на передовой вместо него — сама вызвалась в первый раз и пришла с победой. Ведомая не искрой, не честью и не разумом. Её вела пустота внутри, что хотела еще и еще — всего и побольше. Глухая, страшная пустота, которая не знала боли, сомнений, сострадания. Безмерно голодная червоточина, что не разбирала ни своих, ни чужих. Лишь бы еще дали упиваться чужой агонией. Прайм знал. Он видел. И не мог не признать: она была эффективна. Безжалостна. Точна. Результативна. Где другие ломались и сомневались, она шла дальше. Где отступали — она добивала. Где колебались — она казнила. Возможно, она стала той самой волей Оптимуса, которой он никогда не позволял себе быть. Гневом, вырвавшимся наружу. Искажённым зеркалом. Фантомом его же вины. Падшим. Ультра Магнус часто посылает письма Оптимусу, чтобы он казнил ее — его сателлита — Марни. Пока не поздно. По мнению Магнуса фемка лишилась разума и перестала и бояться его, и уважать. Причин хватает, дай ему только повод. Но Оптимус не мог. Он ведь сам ее привел силой в свой мир. Маленькая и наивная, но волевая и решительная фемка стала такой, какая есть из-за того, что он не увидел, когда должен был и не остановил. Нет. Оптимус не может сделать ей больно, но он надеялся, что Марни найдет путь к свету в своем лабиринте безумия. Очередной корабль десептиконов захвачен. Три кона стояли на коленях. Заключенные, безоружные. Они сдались без боя, молча приняли свои участи. Смоукскрин не сводил видеозахват с пленных. Хаунд победно выкуривал очередную дымовую сигарету. Корабль хорош, большой и емкий. На такой можно далеко полететь. — И куда их деть? У нас нет тюрем, — хрипло сказал Бамблби, советуясь с товарищами. — Свяжусь с Оптимусом. Он решит, как быть. Марни подошла слишком внезапно, или же была в тени и не подавала признаков жизни — кто знает? Но с заявлением разведчика она зашагала в их сторону, почти еле неся себя из-за тяжелых лат на хрупком и тонком фемском корпусе. Её броня тихо гремела при каждом шаге, напоминая, что на ней чужое. Вся конструкция была утилитарной — ни намёка на эстетичность. Всё — для выживания, давления, боя. Отобранная у других, взятая взаймы у инсектиконов. Брошенные латы и чужие доспехи. Потому что сама она не могла иметь дополнительную защиту. На спине плазменное оружие, чтобы суметь защититься, если подойдут близко. Светлые линзы оглядели трех пленных и взгляд метнулся к кораблю. Светлый фейсплейт в миг исказился в гримасе холодного подозрения. Так же медленно подойдя к первому пленному, который готовился к долгому пребыванию в тюрьме или же работе в шахтах до скончания времен, Марни встала за его спину. Словно совершала будничный ритуал, но на деле без капли сомнения хватает его за нарост на шлеме и слабым рывком тянет голову, запрокидывая назад и обнажая уязвимую часть любого бота — шею. Смотрит в чужие незнакомые горящие и удивленные алые линзы своими светлыми и холодными. Ее рука не дрогнула, когда проводит единый глубокий и безжалостный порез по шее, разрывая стальные жилы, несущие жизнь в чужом корпусе. Десептикон резко захрипел, повалился вперёд и замер, продолжая ползти в агонии. — Какого шарктикона?! — вскрикнул Хаунд, но не успел. — Никаких пленных! — Вынесла приговор бывший человек. — Никакой жалости. Долго возитесь с куском ненужного металла. Оставшихся двоих она убивает одиночными выстрелами каждому в голову. Плазменный залп плавит лицевую и процессор, испепеляя внутренние механизмы. Они пытались говорить — кричали, умоляли, плевались проклятиями. Хаунд шагнул вперёд и силой оттолкнул ее, откинув назад: — Ты не имеешь права! — Имею, — отрезала Марни, еле удержав равновесие. Она даже не смотрела на него. Не слушала его. Взгляд светлых линз был прикован к кораблю, к его стенам, словно она чувствовала пульс жизни, что ещё пряталась в тени. — Три десептикона не управились бы с судном такого размера. Там есть ещё. Залейте отсеки ржавым газом и выкурите всех. Рано или поздно фильтры их забьются и выйдут наружу. Докормите инсектиконов. Никто не пошевелился. Все смотрели на неё и видели человека, чья жестокость не знала границ. Для нее они все словно машины, не имеющие ценности. И это стало первым шагом недоверия автоботов к ней. Отстранением. Избеганием. Оптимус знал. Он знал о каждой её операции. Говорил с ней. Уговаривал. Предупреждал. Она молчала. Кивала. А потом делала по-своему. Каждая её победа становилась для него поражением. Каждая её жизнь, забранная без суда, — грузом на его искре. Но что он мог сказать тем, кто выживал только потому, что Марни не жалела никого? Он молчал. И она шла дальше. Война больше не имела сторон. Игра в перетягивание каната затянулась. Победа была каждый раз временной. А поражение — необратимым. Канат был один. Но с каждой стороны его тянули мёртвые. Лишь она одна радовалась смерти с обеих сторон. Ведь, чем меньше ботов, тем меньше их всех. А, значит, война так и закончится. Автоботы и десептиконы. Эта война не кончится, пока обе стороны не будут уничтожены. И все шли к этому. Дредвинг слышал слухи и кривился. Не хотел верить, но пустеющие ряды врядтли были ложью. Все тысячелетия они пытались подчинить инсектиконов — Мегатрон потратил много сил и средств, но в конечном итоге этих энергожадных и опасных существ оставили в покое, избегая лишнего противостояния. Но один эмпат в рядах автоботов переваливал чашу весов, потянув за собой инсектиконов. В общих рядах ее прозвали Отродие без искры — Марни Жестокий. Дредвингу смешно такое слышать. Но жестокость действительно была неописуемой, не контролируемой и дикой, даже для десептиконов. Некогда маленькая хилая фигура фемки ростом чуть выше его поясных креплении теперь выглядела иначе — облачённая в латы, словно рыцарь, она носила на себе быстро разбираемую броню. И каждая пластинка в каждом сегменте чужая. Отобранная. Вырванная. Безсовестно она смела носить осколки судеб разорванных корпусов, металлические останки тех, кто дезактивировался — неважно, по какую сторону баррикад они стояли. Как падальщик. И эта маленькая фигура смела бросать большую тень на его фракцию. Приказы, исходящие из сателлита Прайма казались ужасающими для автоботов. Но в них была эффективность. В них была жёсткость, которой порой не хватает светлым даже в самые мрачные времена. Глубоко внутри, за бесконечными слоями металла и боли, всё ещё жила она — человек. С её человеческой хитростью и не человеческой жестокостью. И с ее непоколебимой женской упрямостью и неоплаканной горечью матери. — Так нельзя делать! — кричал Оптимус, ярость звенела в каждом слове. — Мы не десептиконы! Зачем ты повесила их мертвые корпуса по периметру?! Марни не отводила взгляда. — Чтобы знали, что их ждёт, если не сдадутся сами. — Были те, кто пытались сдаться, Марни. Но ты приказала дезактивировать и их. — Не убедили меня в своей искренности. Ярко-голубые линзы Прайма впивались в неё, стараясь найти тот огонёк, что когда-то был жизнью. — Я приношу тебе победу, — сказала она тихо, но так, что слова резали словно клинок. — Я отбила тебе ВОС без единой потери в своих рядах. Это мои инсектиконы умирают пачками, а не твои солдаты. У нас есть энергон благодаря моим добытчикам. Есть время для передышки. Раненые излечиваются. Эмпаты на нашей стороне. Мы давим десептиконов. Что ещё нужно? — Я сниму тебя с должности, если продолжишь анархию, — ставит ее перед фактом Оптимус, пытаясь пробиться сквозь её холод и безжалостность. — Миру не быть, Оптимус, — ответила Марни с горечью, которая звучала почти пророчески. — Пока хоть один помнит войну. Мы должны убить всех. Дредвинг не остановится иначе. — Ты будешь только сопровождать. Никаких приказов и указании моим солдатам. Довольно, — дойдя до своей последней капли, произнес Прайм. — Ты — оружие, и ты будешь им. Молча. Их взгляды сверлят друг друга. Оптимус знает, что она права, но это знание разрывало его искру на части. Но принять эту правду — он отказывался. Потому что эта война была не только против врага. Это была война с его видом. И она, как человек, не поймет этого. — Как скажешь, — соглашается Марни. — Желаю удачи, Прайм.

***

На самом краю обрыва, у бездны, в которой когда-то возродилась её искра — там, где ещё эхом отзывались в памяти голоса Праймов, они встретились в последний раз. Дрифт стоял на самом краю, глядя в бездонную тьму, словно готовый улететь туда в одиночку, чтобы продолжить дело, что начал, позабыв о чувстве долга и чести. И эта тьма его звала, всасываясь в его нутро, что кажется, будто утянет за кончики сервопривод. Марни пришла на его зов искры. Почувствовала на расстояний в сотни километров, как он хочет ее видеть. Что он готов ее видеть. И он просил встречи, боясь, что она откажет ему. Но тогда бы он был спокоен, ведь это значило бы, что без него Марни не пропадет и она смогла встать на ноги. Израненные, искалеченные и изуродованные потерями, оба пылали внутренней болью — агония билось в их системах, не давая расправить плечи. Дрифт повернулся к ней всем корпусом, его синие линзы горели усталостью и сожалением. Разница была очевидной — они уже не те, что были. После последней встречи Дрифт и Марни впервые видят друг друга и не узнают. Нет, не внешне, хотя и снаружи изменения сильные. Внутри — зов искры и электромагнитные поля совсем иные. Несомненно потеря бэт — обоих, сломило их. Оба стали холоднее, жестче, тверже. Он не смог уберечь её покой. Не смог защитить от войны. Не смог сохранить то, что она когда-то дала ему. Он подвёл их всех. Как и она. — Прости меня… — тихо выдохнул Дрифт, отводя взгляд в сторону, скрывая боль, что пылала глубоко внутри. Марни с рвением сокращает расстояние между ними и, обвив манипуляторами его пояс, сжав пальцы в замок за спиной, прижимается всем корпусом, словно хотела показать, что не винит его. Прильнув к горячему чейсплейту Дрифта, она приложила шлем к его камере искры, ощущая ту боль — такую глубокую, что хотелось выть. Часть этой боли она брала на себя, но её было слишком много, что даже для двоих она оказалась непосильной. Дрифт обнял её в ответ ослаблено и разбито. Побитый, уставший, разочарованный и разочаровавший. Он боялся, что Марни отвернется, уйдёт, но она не смела винить его больше. Не могла хоронить его живым и сжигать. Их объятия были крепкими, теплыми и долгими. Он прижимал её к себе, а она вжималась в него, словно хотела стать частью его корпуса. Его лоб покоился на её плече, её шлем — на поверхности камеры искры. Никто не плакал. Не было больше ни слез людских, ни омывателей. Никто не говорил ни слова. Потому что все было излишне. Раньше Дрифт задавался вопросом — любил ли он её по-настоящему, или его чувства были лишь отражением её эмпатии? Были ли они просто связаны невидимыми нитями судьбы? Теперь, когда не осталось никого и ничего вокруг, он знал ответ. Он любил её. И любит до сих пор. По своему и по-особенному, но любит и глубоко уважает. Да, он ошибался, нарушал обещания, совершал ужасные поступки, но любовь оставалась. И она любила его тоже за все, что он чувствовал к ней и за все, что сделал когда-то. — Спасибо, — тихо поблагодарила Марни. Она отпустила его первой. Подняла взгляд. Светло-голубые линзы светились любовью и печалью одновременно. Она прощалась, зная, что больше никогда не увидит его в этой жизни. Он нарушил границы. Сорвался с цепей. Стал беглым диверсантом. Странно, но он побывал по обе стороны баррикад — и десептикон, и автоботов — но не нашёл своего места ни там, ни здесь. Дрифт тоже отпустил её, нехотя. Хотел сказать столько всего, но все собирался в комок и лишь жалкий лепет вырывался из его уст. Но говорить не надо, ведь Марни всё знает. Она чувствует всё без слов. Оба эмпаты и знают, что сейчас они искренни и уязвимы друг перед другом, но несокрушимы перед остальными. Смотря на неё в последний раз, Дрифт словно видел её впервые — такую маленькую рядом с ним, задиравшую голову вверх. Хрупкую, несмотря на броню. Красивую. И он удостоился чести быть рядом с ней, иметь от неё двух близнецов. А эти глаза… Он будто все еще видел светло-серые глаза человека где-то глубоко внутри светлых линз. Она была прекрасна в любой форме и в любое время. Потому что она была прекрасна изнутри — своей душой и искрой. И почему он не видел это раньше? Ее ладонь тонет в его широких и шрамированных манипуляторах. И никто не отводит взгляда, словно хотели запомнить друг друга такими — живыми и настоящими. Поцеловались — невинно, почти едва касаясь губ, и приложились лбами. Прощание было тяжёлым. Дрифт хотел сжать её пальчики, но быстро себя одернул — может повредить. Вместо этого поцеловал их и приложил к ним свой шрамированный фейсплейт. Праймус Всемогущий, одно ее касание, как целый мир для него. — Я тебя люблю, — почти шёпотом сказал Дрифт будто клялся в своих чувствах. — И хочу, чтобы ты выжила. — Я не виню тебя, — ответила Марни мягко и спокойно. — Ты устал и заслуживаешь покоя… Дрифт, любовь моя, Я отпускаю тебя. Словно камень выпал с самой камеры искры. Стало легче от одного лишь слова. От прощения и признания. Дрифт не верил, что заслужил всего этого… Что заслужил ее и ее помилование. — И я отпускаю тебя, свет моей искры. В последний раз поцеловав ее тонкие с серебряным напылением на кончиках пальцы, мечник медленно отступает к обрыву и, трансформировавшись в многолопастневый вертолет, взлетел. Он не обернулся. Не посмотрел назад. Не сказал больше ничего. Чтобы не пошатнулась его воля и вера в себя. Но Марни знала, что его не простят. Не примут и не поймут. Ни одна из сторон. И вскоре убедилась в том, что вчерашний друг может стать тебе врагов по одному приказу Лидера. Когда Марни встречается с ним — с еле выжившим Кроссхейрсом, оба понимают, что будет дальше. Оптимус не зря вызвал именно его, не смотря на еще не восстановленный от ранения корпус. Лидер автоботов отдал приказ — надо ликвидировать предателя. И отправляет не менее опытного бойца за его искрой. — …приступай, Кроссхейрс. — Принято, Босс.