Бешеный

      Ньярр искренне считал, что учиться в старшей школе целителей было нетрудно. Еще в четыре года, выявив у него слабенький дар травянистого спектра, наставница Алерра посоветовала родителям присматриваться, к чему он-ребенок выдаст склонность. Ну... Ньярр, сколько себя помнил, подбирал и лечил увечных птиц, котят, щенков, даже змею однажды. Детское желание не угасло с течением времени. Школу целителей он выбрал уже совершенно сознательно. Было только жаль, что обучение в высшей школе, с получением уже какой-то определенной специализации, родители не потянут, а у него вот только этот, последний подопечный был единственным «денежным». До сих пор его заработки позволяли кое-что отправлять родителям, нормально питаться и одеваться, но не откладывать на дальнейшую учебу. Подписывая контракт с эрлом ур-Фиором, Ньярр специально оговорил условие: три четверти еженедельных выплат идет на накопительный счет, четверть — перечисляется на мамин. Ему самому деньги были практически не нужны, он не мог покидать своего подопечного, его поили и кормили, обеспечивали абсолютно комфортным жильем, ему дали разрешение пользоваться бассейном и спортзалом. Его даже без малейших возражений допустили до компьютера, правда, не того, что стоял в кабинете Эррика — выдали небольшой и немного потертый, «заслуженный» миник.       — Сам понимаешь, моя «машинка» нужна мне для работы, а я — тот еще собственник, — сказал Эррик, усмехаясь.       Ньярр и не думал возражать, даже мысленно: был благодарен уже за имеющееся, и за гарантированные три часа свободного времени не ночью, а в течение дня, пока стремительно идущий на поправку Эррик занят своими делами. Правда, когда он, вернувшись после тренажерного зала и душа, застал подопечного в натуральном бешенстве, приоритеты пришлось пересмотреть.       Компьютерные программы, хоть какой сложности, все равно были и оставались программами. Не всегда срабатывало голосовое распознавание текста, вылезали какие-то совершенно нелепые ошибки. Ньярр быстро понял, что в работе Эррик — тот еще перфекционист и не терпит небрежности. И что гораздо, гораздо больше вынужденной осторожности из-за сломанных конечностей и пока еще не выдерживающей больших нагрузок спины, Эррика бесит его слепота.       — Никогда не умел печатать вслепую, — губы кривились в усмешке, но это была неправильная усмешка, слишком уж много в ней было горечи. — Я не хотел бы отбирать у тебя назад то, что сам же и дал, но...       — Эррик, я с радостью вам помогу, — заявил Ньярр. — Только я же ничегошеньки не понимаю в этом вот... Боги, да этими терминами можно спокойно устроить какой-нибудь ужас и хаос, как каким-нибудь заклятьем!       Он не сразу заметил, что усмешка подопечного поменялась. И не сразу понял, что послужило причиной. А когда понял — уже снова к ночи, когда по привычке делал анализ прошедшего дня, схватился за голову: как, когда, почему он отступил от собственного правила и вбитой во время учебы этики поведения медбрата? Как, когда, почему он переступил грань «слуга — хозяин», или, вернее, «персонал — подопечный»?       Хуже всего было то, что он не мог вернуться к привычному. Понял кристально-четко: сделай он это — и будет плохо Эррику. А этого он позволить не мог. Никак. И разговоры, прежде касавшиеся по большей части повседневных дел, стали куда как более подробными.       Не могли не стать — Эррику нужно было общение, он не привык говорить днями сам с собой или молчать. Ньярр невольно оказался единственным собеседником. Больше, конечно, слушателем, особенно в моменты, когда Эррик ругался сквозь зубы или говорил о том, о чем, по-хорошему, только себе сказать и можно.       Ньярр чувствовал, как его потихоньку то ли впускают в этот узкий круг посвященных — из одного Эррика, то ли затягивает медленно раскручивающимся вихрем соскучившегося по хоть какой-то деятельности подопечного. Пришлось вникать в те самые «жуткие» термины, мозголомные формулировки, чтоб ничего не напутать.       — Вообще не понимаю. Риски, доверенности, фонды. Наверное, этому было трудно учиться?       Эррик фыркнул:       — Вообще нет, вернее, мне некогда было пугаться трудностей. Гораздо сложнее было все вычитанное в учебниках применить на практике — поди еще пойми, что там к чему относится и как динамически меняется.       — А разве наставники не объясняли? — ляпнул Ньярр и прижал уши: куда лезет, помилуйте боги!       — Какие наставники, Ньярр, я учился заочно, не было у меня времени на полноценную учебу.       — Но... — Ньярр непонимающе переводил взгляд с компьютера на Эррика, с трудом подбирая слова. — Мне казалось... Вы занимались этим и раньше? В смысле, разве не это было вашей работой?       — Это не работа, это призвание. Сперва я ухнул во все это с головой, а потом уже, когда началась серьезная работа, со своей командой, спонсорами, рекламой, только тогда понял, что без базовых знаний не потяну — и начал учиться. У меня все больше было шиворот-навыворот, сперва дров наломаю, а потом разгребаюсь, что же я натворил и как было надо.       — Это вам везло, что можно было исправить, — вздохнул Ньярр. — Я вот... Эррик, если мы все равно говорим — может, вы лучше переберетесь в кровать? Досидите потом.       Эррик повел плечами, губы мимолетно дернулись в оскале.       — Ладно, хотя я тут подумал — что мы все в доме да в доме сидим, как выкусни в норе? Поможешь мне подняться на верхнюю террасу, позагораем хоть.       — Хорошо, только спрошу у Мирры подушек, — решил Ньярр. — Вы тогда сможете полежать в шезлонге.       — Во, это дело, — обрадовался Эррик. — Давай, бегом!       И безошибочно шлепнул уже повернувшегося к двери Ньярра пониже пояса, легко, но ощутимо. Тот послушно прибавил ходу, взвякнув от неожиданности, но промолчав в целом. И, пока ходил, перетаскивал на нужное место шезлонг, пока вместе с Миррой взбивали и раскладывали подушки, пока спускался обратно — думал.       Думал о том, что это было... неожиданно приятно? В смысле, не унизительно, вот. И одновременно радовало: Эррик, кажется, начинает ориентироваться! На звук, на движение — не важно, все равно, было радостно, как за младшего, которому, наконец, далась какая-нибудь головоломная задачка.       Значит, все будет хорошо. Совсем уже скоро, вот только заживут все переломы — и... И что его дернуло высказаться в этом же духе, когда устроил уже Эррика в шезлонге, уложил его ногу, все еще закованную в артефакт, даже сам устроился рядом? Определенно, язык надо было прикусить, потому что от Эррика в ответ шибануло такой густой, концентрированной тоской, когда он с кривой ухмылкой покачал головой:       — Увы, Ньярр, в мою профессию без глаз не вернуться, мне только и останется — перебирать бумажки да заниматься финансами и продвижением команды.       Что на такое вообще можно ответить? Вот и Ньярр не нашел слов. Вместо этого, вопреки всему, вопреки истошному «Дур-р-рень!» в голове, нашарил здоровую ладонь Эррика и прижал ее к губам. А там и само нашлось, упрямое и неожиданно злое:       — А я говорю, все будет хорошо, Эррик.       И в первое мгновение, когда эту ладонь выдернули, готов был сам себя сожрать, но не успел даже мысль внятно сформулировать — Эррик запустил пальцы в короткие пряди на загривке, сжал, заставив порадоваться тому, что сидит и ноги не подогнутся, притянул ближе, так близко, что Ньярр легко разглядел тонкое переплетение нитей в ткани, закрывающей верхнюю половину лица, пробивающуюся над губой черную щетину, трещинку на нижней губе, темное пятнышко родинки у края повязки, совсем близко к глубокой, глянцево-красной полоске шрама.       — Обещаешь, мой хор-р-роший?       — Разве я врал вам, Эррик? — укоризненно фыркнул Ньярр.       Не врал, да, не договаривал только — ну, про успокоительное в вечернем питье. Но не врал точно!       — Вер-р-рю.       Пальцы разжались, отпуская, и кто бы сказал Ньярру, почему так остро продрало сожалением и даже разочарованием?              Ньярр не врал и врать не собирался. И потому, едва Эррик уснул, утомившись за день и даже, кажется, чуть-чуть обгорев на солнце с непривычки — ага, ага, нечего было от крема отмахиваться! — ушел к себе, с радостью нашарив в ящике стола наушники. Получил вместе с миником и забросил за ненадобностью. Тогда за ненадобностью — теперь же нацепил, сделав звук потише, и отправился искать, кем же был Эррик ур-Фиор раньше.       Зацепка у него была, и даже не одна, две: название того... что уж оно там было, чем Эррик командовал — «Черные крылья», ну и, собственно, имя подопечного. Вот только по имени он нашел единственную относительно свежую — трехмесячной давности — заметку об аварии, все остальное относилось к его отцу и, кажется, младшему брату. Пришлось менять запрос. Поисковик высыпал целый ворох ссылок на видео и... новостные спортивные сайты.       Для начала Ньярр понял, что сглупил: надо было сразу понять, что Эррик взял материнскую фамилию Риорн, даже в бумагах местами она значилась, в тех, что заполнялись от руки. Наверное, врачи сами путались, или подопечный их старательно путал.       Потом взгляд скользнул дальше броских заголовков, и вот тут Ньярр едва сдержал глухой вопль. Так вот почему!..       На большей части фото Эррик красовался вместе с такими же крупными мужчинами, затянутыми в кожу, и байками. Огромными, хромированными или разрисованными, окутанными дымом, словно драконы, или мнимо безобидными байками!       Откинувшись на спинку стула, Ньярр потер руками лицо, помотал головой. Да, действительно, слепец водить не сможет, о чем это он. Вот... Вот идиот!       «Дракон». Эррик «Бешеный» Риорн, капитан «Черных крыльев», пятикратный чемпион мира по вольтижировке, трехкратный чемпион по гонкам на выживание... Ньярр слышал все эти термины не раз, как любой человек в мире — просто потому, что, как вид спорта, байкар был самым популярным, самым зрелищным и опасным, а чемпионы-«драконы» — столь же знамениты, как в глубокой древности были знамениты выдающиеся рыцари-драконоборцы. Просто одна легенда сменила другую, живые рыцарские тяжеловозы уступили место стальным коням. Ну и драконов больше не воевали, да, не было необходимости. Зато ни один рыцарь древних эпох, наверное, не мог похвастаться такими армиями фанатов. Да что там, Ньярр сам в сопливом детстве собирал вкладыши с историческими байками и обклеивал спальню плакатами...       Хотелось побиться головой об стол, и Ньярр даже не стал отказывать себе в этом, для тишины подложив ладонь. Потом включил первое попавшееся видео... и залип намертво, круглыми глазами глядя на знакомую массивную фигуру, казалось, сросшуюся со своим байком.       Несмотря на габариты, они летали. Крутили мертвые петли в воздухе, переворачивались и парили над головоломными пропастями, спусками, препятствиями — словно оба были в весе пера. Проносились с такой скоростью, что воздух после еще долго выл, разорванный черной кометой, сыпались искры из-под стальной брони на безумных поворотах, визжали и горели шины, горела земля под колесами, бесновались комментаторы и фанаты. Ньярр задыхался, не осознавая, что задерживает дыхание на особенно крутых трюках. Это, черная бездна его побери, был не спорт — это был секс, безумный, беспощадный, выжимающий все соки секс — как в последний раз.       И от этого из глубин души поднималась обида: да как вообще так? Как вот это... чудо могли лишить полета?! Как могли так нагло привязать к земле, лишив возможности творить то, от чего в низу живота скручивался тяжелый, горячий ком?       Нет, Ньярр не кончил, но был близок к этому, когда миник, мигнув экраном, погас. Разрядился. А то бы он так и переходил с видео на видео. Наручные часы показывали четыре часа утра. Ньярр еще раз побился головой о стол: спать ему оставалось два часа.       

***

      — М-м-м, что это? — Эррик старательно потянул носом, но смог различить только ноту меда и сливок поверх запаха, кажется, еще горячей выпечки.       — Ячменные коржики, — в голосе Ньярра было ясно различимо смущение. — Сегодня же Свадебник и Благая Ночь. Я обычно в наш храм наведывался, но...       — Это так важно для тебя?       — Да, — прозвучало после паузы.       — И ты не попросил выходной. Почему?       — Разве я могу оставить вас сейчас? — искренне изумился Ньярр. — До храма и обратно день пути, там еще минимум сутки. Как вы тут один с Миррой? Нет, вот встанете на ноги, тогда отпрошусь. А пока, Эррик, мне ни совесть, ни долг не дали бы вас оставить!       — Иди сюда.       Звякнула поставленная на столик тарелка и кувшин. Эррик протянул руку и поймал Ньярра за локоть, притягивая ближе, дождался, когда тот, смущенно сопя, устроится на краю кровати, и только тогда отпустил. Ладонь легла на обтянутое легкой гладкой тканью бедро, не сжимаясь и не шевелясь, просто не позволяя вскочить или отодвинуться. Ньярр уже привык к подобным безмолвным приказам, Эррику было жаль только, что увидеть, какое у него при этом выражение лица, он не мог.       Еще никогда он не был настолько неуверен в себе, в том, как к нему относятся. Нет, он чувствовал временами возникающую в запахе Ньярра нотку желания, но не понимал — это просто нереализованное желание молодого здорового человека, вынужденного неотлучно быть в этом доме и не имеющего возможности устроить свой личный досуг кроме как в компании своей руки, или это желание, направленное именно на него? А может ли он, калека, вызывать это самое желание, или вместе со всем прочим ушла и эта часть жизни?       — Расскажи. Я, видишь ли, не особенно верующий. Как-то все это мимо меня прошло.       — Прародителя с Матерью чтите — уже хорошо, — вздох у Ньярра вышел каким-то особенно прочувствованным. — А то как погляжу на некоторых...       Возразить у Эррика не вышло бы: действительно, встречались люди, которые, видя дарованную богами магию, все равно... не верили! Он только морщил нос с таких бредней, а Ньярра они, кажется, задевали за живое. И тут же выяснилось, почему.       — Я ведь зеленушка, — признался он. — Слабенький, но что уж есть. Сколько себя помню, на все праздники всегда в храме, всегда после выезд — от и до, сколько сил хватает. Мама поначалу переживала: как же, и взрослые иногда целый день не выдерживали, а я малявка — и до самого заката рядом с братьями.       — Но ты не пошел в храмовые маги, — заметил Эрик. — Почему?       — Слабосилок, — в голосе Ньярра не было ни капли сожаления или жалости к себе. — Я не смог бы стать храмовым лекарем, Эррик. Но ведь не обязательно быть в храме, чтобы лечить? Жаль, только...       — Никогда не жалей о том, что не сбылось, — хмыкнул Эррик. — Если б ты пошел в храм, разве у меня появился бы такой помощник?       — Что?.. — Эррик почти видел, образно представляя себе, как Ньярр ошеломленно заморгал — и рассмеялся. — Нет, что вы, я не об этом! Всего лишь о том, что пока не скопил денег, чтобы доучиться нормально!       Эррик усмехнулся: в самом деле, это поправимо.       — Значит, молодец, что поставил себе цель и идешь к ней. Коржики-то сам пек?       Ну, да, смена темы была резковата, но Эррик мысленно лукаво сощурился: однако шанс кое-что выяснить, да какой!       — Мирра со сливками помогала, у меня почему-то никогда не выходит их с медом нормально взбить, — смущенно сознался Ньярр.       Что интересно, в последнее время Эррик все лучше выделял в его голосе самые тонкие оттенки интонаций. Вот и сейчас: смущен, да, но немного и гордости есть. И едва уловимая опаска.       — Не вздумай сказать, что врачи мне их запретили.       — Что? Нет, что вы!       — И накормишь сам? — Эррик специально спросил это самым нейтральным тоном, на какой только был способен, с трудом заставив хвост не дернуться. Только уши насторожил, вслушиваясь в самый малейший звук, словно это могло помочь распознать настоящие, искренние чувства парнишки. Как же ему хотелось в такие моменты сорвать к выкусням повязку, всмотреться в лицо... Вот только нечем было всматриваться. Оставалось слушать, затаив дыхание.       Слышать, как рядом так же замерли, не дыша. Эррик был уверен — Ньярр знает о древнем обычае*, не может не знать. А вот согласится ли...       — И даже от сливок сам ототру!       Голос сел, и вышло непривычно низко даже для себя:       — Кор-р-рми, мой хор-р-роший.       

***

      Со Свадебника минуло всего три дня, но их вполне хватило Ньярру, чтобы известись до кругов под глазами. В Благую ночь вообще уснуть не смог, до рассвета вертелся, закрывал глаза — и видел летящий на фоне облаков байк со всадником. Распахивал — и начинал вслушиваться, не заскрипит ли в соседней комнате кровать. Понимал, что дурит, что нужно спать, но...       Кончик носа от сливок он Эррику оттирал лично. Салфеткой, даже найдя силы посмеяться его рвению — так широко куснуть попытался, что разом полкоржика оттяпал.       А вот после смеяться уже не получалось: за руку поймали. Сомкнулись на запястье ласковым капканом стальные пальцы — и потянули ближе, и потом, когда шершавый, широкий и жесткий язык вылизывал с подушечек сливки с медом, сердце заходилось, а дыхание Ньярр с трудом утихомирил, только когда вылетел из комнаты, отговорившись тем, что отнесет тарелку и кувшин на кухню. И сам не помнил, нормальным ли тоном это проговорил, или нет.       И как эти дни прожил — тоже. В памяти не отложилось толком ничего, кроме долгих, искренних молитв Бесхвостой Матери. Ньярр знал — Она все слышит, все видит. Для Нее нет ничего невозможного. Нужно только верить.       Как в детстве, когда давит горло обида за птицу с переломанным крылом — и как сдавливает горло до жалобного всхлипа радостью, стоит снять лубки и увидеть, что крыло снова целое! Он верил тогда, верил и сейчас, и молился, без заученных слов, без заученных движений, садясь — и проваливаясь в себя, благодаря за все, что случилось — и прося, прося не для своей жизни — для чужой.       Чтобы срослось освобожденное из лубка крыло.              Маррун с утра привез целителя-мага, он его раз в три дня привозил, осмотреть, просветить заклятьями срастающиеся кости, поправить настройки артефакта на ноге, проверить общее состояние Эррика. Но Ньярр, да и сам Эррик, кажется, не ожидали, что в этот раз целитель довольно покивает... и снимет лангету с левой руки, и даже позволит потихоньку начинать ее разрабатывать.       — Ну и массаж, конечно. Эрл Эррик, только, ради богов, не хватайтесь сразу за полумерную гантелю!       Ньярр заверил, что не позволит, и что подопечный ничего тяжелее ложки в ближайшее время поднимать не будет. Ему целитель почему-то верил, хоть и посматривал эдак... снисходительно. И чего, спрашивается? Хотя... дипломированный целитель и простой медбрат, да. Или в другом было дело? Ньярр предпочел не задумываться, просто проводил целителя до машины, по пути выспрашивая, как вообще состояние подопечного. Был за целителями грех — не любили они при пациенте распространяться, даже специфическими медицинскими терминами описывать процесс излечения или, не приведите боги, осложнения. Но наедине, вот так, целитель Каррай спокойно рассказывал, и Ньярр только кивал, старательно запоминая и дивясь про себя: здоровье у Эррика было феноменальное, на нем все заживало, как... как... да как на нем, целитель не уставал удивляться! Ньярр только плечами пожимал на все вопросы, честно перечислял, что именно он делает — выполняет рекомендации, не более — и снова кивал уже восхищениям подобному могучему организму.       С определением Ньярр был согласен на все двести. И только прикидывал, как ему теперь Эррика осаживать, чтоб не перенапрягал в самом деле едва-едва сросшуюся руку. Наверное, придется заглянуть в спортзал, поискать самую легкую гантель. А лучше — заказать такую Марруну, что-то он сомневался, что там есть какой-нибудь снаряд меньше того, которым Эррик тренировал здоровую руку. А в нем, если судить по маркировке, ровно мера. Ньярр как-то, проверки ради, попытался сделать хотя бы один полный подход с парным ему, который оставался в тренажерке на стойке. Эррик делал двадцать пять поднятий прямой рукой, еще двадцать пять — от локтя, крутил «мельницу»... Ньярр смог поднять эту проклятую гантель шесть раз. И рука после болела так, будто сейчас отвалится.       Именно об этом Ньярр подумал в первый момент, когда, выйдя из душа, хотел заглянуть к Эррику перед сном. После сеанса массажа он всегда уходил помыться, а уж теперь, когда к ноге прибавилась еще и рука — шерсть под конец и вовсе слиплась от пота. И, услышав еще от двери негромкий болезненный стон, уже собирался высказать Эррику все, что думает о желающих заново сломать едва сросшуюся руку, занимаясь с таким грузом. Но не высказал. Потому что гантель Эррик не тронул.       В доме всегда было тепло, даже когда за окнами горные ветра гнули верхушки елей в непогоду, или бил в стекла дождь. И поэтому на Эррике все время, после того как были убраны все катетеры, когда прошел паралич, не было ничего кроме легкой полотняной фазии. Сейчас и она, размотавшаяся, свисала с края постели, позволяя увидеть его во всей красе. Особенно — остро вставшую проблему, да. Каменно, можно сказать, вставшую. На которую явно не хватало сил едва-едва шевелящейся левой руки, а правой Эррик все-таки не привык действовать в таких ситуациях. Это тебе не ложку с вилкой держать.       Ньярр посочувствовал, опомнился, отвесил себе мысленную затрещину, хотел было выйти, благо дверь закрывалась совершенно бесшумно — и снова опомнился. Просто на мгновение вбитое наставниками поведение в... неудобных ситуациях взяло верх над разумом. Которого, честно говоря, и так почти не оставалось. Пришлось постоять, чтобы собраться с мыслями и понять, что вообще делать. Некстати вспомнились собственные перемазанные в сливках пальцы...       Дальше все вышло само собой. Если до этого Эррик, возможно, и не слышал ничего, то когда Ньярр шагнул в комнату — услышал точно. И нарочито со щелчком закрытую дверь. И шаги, все ближе и ближе. Ньярр почти ощущал, как это все выглядит со стороны, тем более, собственное возбуждение изрядно мешало. Но и оно отодвинулось на задний план, когда осторожно присел на край кровати, вымурлыкав:       — Я помогу.       Вопрос? Какой вопрос, ха, утверждение и только утверждение! И отвести руку Эррика в сторону — нечего ее нагружать, рано. Это Ньярр, кажется, сказал вслух, потому что последовало сдавленное хмыканье. Или потому что он наклонился и занялся, наконец, помощью?       Что интересно, Эррик всю дорогу лежал тихо, то ли боясь спугнуть, то ли сосредоточившись на ощущениях, то ли опасаясь собственной силы. Ньярр был бы не против пальцев на загривке, но да: поза не очень удобная, еще дернет не туда в порыве. Подобные мысли заодно помогали держать себя в руках до самого конца и сдавленного рыка Эррика. И даже после, когда, сглотнув и утершись, скомкано пробормотал, что упаковка влажных салфеток лежит на тумбочке справа, и попросту сбежал обратно в душ.       Что о нем после этого бегства подумал Эррик, Ньярр не знал. И не был уверен, заглушил ли душ его заполошный мяв, который так и не смог удержать за стиснутыми клыками.