Бешеный

      В последние две недели между Эрриком и Ньярром были два камня преткновения: обращение и костыли. С обоими Эррик боролся так, как мог. И по въевшейся в кровь и суть привычке — побеждал.       С левой ноги сняли, наконец, артефактный лубок, но зафиксировали легкой пластиковой лангетой, чтоб не рванул сразу с места в карьер. Однако стало намного, в самом деле, намного легче — проклятый артефакт весил меры полторы. Целитель Каррай предупредил: кости срастаются правильно, но колено потеряет в подвижности, и, скорее всего, он теперь на всю жизнь останется хромым. Если не согласится на операцию по замене сустава. Эррик раздумывал: согласие навсегда закроет ему двери в байкар. Кто б ему сказал еще те же две недели назад, что внутри внезапно юркой травяной крайтой* спрячется надежда — крохотная, но отравившая насквозь — он бы только горько усмехнулся: на что надеяться? Но сейчас... Слова Ньярра словно раздули искру из почти уже погасших углей. Эррику хотелось жить, хотелось снова сесть в седло байка. Не одному.       Ньярр осторожничал, Эррик чуял это всей битой-латаной шкурой. Боялся навредить, вернее, боялся не уследить за ним, глупыш. Нет, Эррик не собирался быть врагом сам себе. Стоило Ньярру сказать, что время, отведенное на «костыльные скачки» закончилось, он пересаживался в кресло и без малейших возражений занимался отсиживанием хвоста. Ньярр почти пугался этой его покладистости. Эррик внутренне хохотал: правильно, мой хор-р-роший, бойся! Но привыкай.       Со вторым было сложнее, но Эррик попросту отказывался реагировать на «выканье» Ньярра. Делал вид, что в упор не слышит ни «неправильных» реплик, ни сердито-смущенного пыхтения своего компаньона. Ньярр, конечно, был нанят отцом как сиделка и медбрат, но наверняка и все остальное входило в круг его обязанностей. Вот только для Эррика формальности в этом самом остальном были неприемлемы. Он спокойно воспринял то, что в рабочем контракте Ньярра оговорена плата за «доступность». Стоило потребовать у отца информацию, и тот не стал держать Эррика в неведении. Только спросил, устраивает ли сына компаньон.       — Устраивает. Твои люди проверили его на десяток кругов, я прав?       Отец почти оскорблено фыркнул:       — Ты сомневался?       — Нет. Просто хотел услышать подтверждение.       — Он нравится тебе?       Эррик знал, с чего такой вопрос, и почему задан таким осторожным тоном. Отец прекрасно помнил скандал десятилетней давности и собственное, высказанное в сердцах «какой же ты наследник с такими замашками?» Именно тогда он задумался — а, собственно, какой? И многое понял о себе и своих желаниях. Сейчас уже не было обидно, он давно изжил эту детскую обиду. Так что просто положил отцу руку на плечо и ответил:       — Я хочу, чтобы он стал моими глазами, отец.              Он в самом деле этого хотел. Оставалась сущая малость — подвести Ньярра к осознанию и принятию этой мысли. А тот все еще упрямился, цепляясь за этику профессии и прочие заморочки. Эррик же отказывался слышать «выканье» из тех губ, которые хранили горьковатый вкус его собственного семени, и которые было так упоительно целовать после.       

***

      Ньярр кипел. Молча, неторопливо, нагреваясь с каждым днем все сильнее и сильнее, будто камушек на слишком ярком солнце. На вид всегда одинаковый, но коснись с утра — почуешь последние отголоски ночной прохлады, а в полдень... А полдень можно и руку обжечь.       Он чуял: еще немного, и жар станет настолько обжигающим, что скрывать его уже не получится. Жар, рожденный в основном противостоянием его собственных чувств. Ну и Эрриком. Немного так. Самую малость!..       Этот... У Ньярра язык не поворачивался обозвать подопечного, как хотелось бы. Просто «этот». Невыносимо властный, невыносимо нахальный. Невыносимо! Пятнадцать с половиной мер поди вынеси, да. Особенно если они мурлычут так, что все нутро сводит, целуют тогда, когда Ньярру полагается сбегать как можно быстрее, и упорно отказываются общаться так, как положено, притворяясь глухими. О, Эррик, как выяснилось, мастерски умел игнорировать обращенные к нему слова!       На «ты» ему!       Как бы Ньярр ни кипел, но стоило только заставить себя произнести это самое «ты» — и внутри тонко пела струна, откликаясь на широченную улыбку подопечного. Довольную-у-у! Ар-р-р! Хотелось взять — и покусать: за уши с кисточками, за наглый хвост, оглаживающий ноги, за длинные пальцы, безошибочно и молниеносно ловящие его, Ньярра, хвост за самый кончик, и тогда ни убежать, ни с места сдвинуться уже не выходит, только хватать воздух ртом, потому что — откуда?! Откуда он вообще узнал, что Ньярра с ума сводит, когда пушат темную «кисточку» на кончике хвоста?!       И как вообще быть, если все происходящее совершенно не сочеталось с теми правилами, которые Ньярр учил и сам для себя определял, долго и упорно? Он пытался совмещать их с требованиями Эррика, но получалось только хуже. Может быть, поговорить откровенно? Объяснить, что... А, собственно, что объяснять? Что помощь со всеми физиологическими трудностями и проблемами вообще-то оговорена в его трудовом договоре? Что это ему платят, и он не знает, как воспринимать эти ответные поцелуи? Что он не может переступить последнюю грань и без сопротивления говорить Эррику «ты»? Хочет — о, себе-то можно не врать! — но не может. Пока еще сопротивляется, но сил все меньше.       Эррик был похож на море. А море точит скалы, и упорства ему не занимать. Незаметно, слово за словом, разговор за разговором. Эррик валялся на солнышке, Ньярр плескался в бассейне — и, подплывая к бортику передохнуть, обязательно оказывался втянут в шуточный спор, рассуждения обо всем и ни о чем. Или, сидя рядом и помогая с делами и бумагами, невольно заслушивался объяснениями, пытаясь разобраться в ставших лишь немногим понятней терминах. Или, как сейчас, прогуливался с Эрриком в окрестностях дома, смотрел на чернявую макушку — и сам не замечал, как окончательно размываются границы между личным и рабочим.       — Матушка у меня ведь не отцовского круга.       У Эррика явно было хорошее настроение с лирическим уклоном, и эти слова он произнес с предвкушающей усмешкой; чувствовалось по тону, что не будет ничего в истории тяжелого или неприятного. Может, на самом деле и было, но Эррик эти моменты обойдет, обтечет, как вода — острые камни.       — Сколько он с нею намаялся, пока добился хотя бы не уставного «Да, эрл!» или «Нет, эрл!». Она в отставку-то вышла, только когда целитель, моим батей подкупленный, сказал, что в ее положении сдавать нормативы равносильно моему убийству. Батя говорит: выходит мамуля из кабинета, как грозовое облако, только что молнии не мечет, а тут он, на коленях, с букетом... Об его голову четыре букета и обломали, и только пятый мама приняла. В смысле, батя шесть заказал, перестраховался. Как только кончался один — из-за угла выходил наш шофер, ты его знаешь, Маррун, вручал бате новый, тот преподносил его мамуле, не поднимаясь с колен — и на новый круг.       Представляя эту картину, Ньярр смеялся, зная, что Эррик не обидится — да на что тут обижаться, Бесхвостая Матерь! Тут впору за голову хвататься и хохотать в голос, одновременно сочувствуя бедному его отцу!       — Не... розы... хоть? — сквозь смех простонал он.       — Нет, конечно! — заржал Эррик. — Батя у меня хитрый и продуманный. Ему как раз на следующий день предстояли предвыборные дебаты, так ты себе представляешь, каким бы он был после роз? У мамули рука очень нелегкая. Ему и ее любимыми лилейниками — уж на что хрупкие цветы — от души досталось. Ньярр, — Эррик поймал его ладонь, подтянул к губам так близко, что кончики пальцев обжигало и холодило его дыхание. — У меня ни букетов, ни терпения, ни продуманности батиных нет. Да я и не хитрый политик, как он, а прямолинейный «дракон», поэтому спрошу открыто: может, перестанешь уже пыхтеть, как во-о-он тот ежик, когда я прошу мне не «выкать»?       — Нет там никако... Эррик! Да что вы... ты... — Ньярр не выдержал и с рыком выдернул руку. — Да ты издеваешься, что ли?! И кто я после этого буду, а?!       Вода таки пролилась на раскаленный камень, и теперь Ньярр исходил шипением, окончательно растеряв любое понимание, как себя вести.       — Это не смешно!       — Совсем не смешно. Так и я серьезен сейчас, мой хор-роший, — Эррик рывком поднялся, балансируя на здоровой ноге.       Только позже Ньярр понял — тот сделал это именно для того, чтобы он, отскочивший отшипеться, вернулся в пределы досягаемости его рук. Не хитрый и не продуманный, да как же! Потому что Ньярр, конечно же, испугался, что Эррик сейчас упадет, кинулся поддержать — и оказался в жестких, но на удивление аккуратных объятиях. Держали его так, что не вырвешься, одна широкая ладонь грела его зад, устроившись прямиком у основания хвоста, а вторая — затылок.       — А насчет того, кем ты будешь, я отвечу: компаньоном, другом, любовником. Но прежде всего — моими глазами.       — Ты еще... — дыхание у Ньярра перехватило. Хотел продолжить «сердце дракона к моим ногам положить предложи», но вовремя прикусил язык. У Эррика же невеста была, а он... Компаньон, друг, любовник. Глаза.       Почему, собственно, и нет? Если обоих это устраивает — Ньярр уж хоть в этом мог себе честно признаться, взаимной симпатии именно для дружбы и совместной постели у них с лихвой хватало. А еще — деньги. Потому что, если так, то... Доучится, он накопит и доучится, а не вылетит отсюда через пару месяцев, как Эррик окончательно восстановится и перестанет нуждаться в сиделке! И наконец можно будет перестать с собой бороться, выталкивая непослушное «вы».       — Я согласен быть твоими глазами, Эрр-рик, — церемонно, нараспев, будто в храме, выговорил Ньярр.       — Вот и славно, мой хор-р-роший, — во все клыки улыбнулся тот — и поцеловал. Так, что глаза у Ньярра сами собой закрылись, а колени ослабели, и кто кого тут собирался поддерживать — вообще вопроса не было. Эррик и на одной ноге умудрялся стоять, как вросший в землю.              Что-то сдвинулось. Не только «ты», надежно и с концами заменившее «вы», но и в самом Эррике. Ньярр осторожничал, но видел: какое-то предвкушение толкает его вперед, заставляет выздоравливать еще быстрее — хотя, Бесхвостая Матерь помилуй, куда уж?! Целитель Каррай чесал в затылке, Ньярр сам готов был повторить его жест — но не успевал. Эррик был везде и всюду, Эррик заполнил весь мир собой, оставляя Ньярру лишь недолгие часы сна и краткие минуты уединения в душе.       Не то чтобы это было мучительно — Ньярр привык не принадлежать себе, полностью отдавая все свое время подопечным. Но... иногда это все-таки утомляло. И тут же забывалось, смывалось, стоило увидеть улыбку Эррика или услышать его раскатистый смех, завершающий очередной рассказ, в котором творилось что-то невообразимое. Ньярр только головой качал: какая жизнь, какая жизнь! Ему о такой и мечтать...       — Да я и рассказать ничего не могу, Эррик, — разводил руками он на вопросы о себе. — Родился, учился, сюда вот попал.       — И все же, мне ведь интересно. Начни с начала, с «родился».       Ньярру только и оставалось, что подчиниться. А так как слушали его очень и очень внимательно, с неослабевающим интересом, он и не заметил, как разговорился. Больше, конечно, не о себе — о родителях, младших братьях и сестре.       — У меня ведь многодетная семья. Ну, то есть, у нас, — смутился он оговорке. — Трое младших. Аррис и Аррим, близнецы, шебутные-е-е... просто как электровеники. С самого младенчества такими были, только успевай за хвосты ловить. Илорра поспокойнее, в маму характером.       — Как и ты, мой хороший, да?       — Наверное, не знаю, — всерьез задумался Ньярр. — Я вообще, наверное, в деда. Близнецы — они в папу, он тоже вечно как подхватится что-то исследовать, так несется хоть куда, хоть на другой материк, хоть хвост в океане мочить. Он у меня биолог, — пояснил Ньярр на не озвученный, но явственно повисший в воздухе вопрос. — Дома бывает налетами, полгода поживет — и опять, я его из-за этого толком в детстве и не помнил.       — Но, наверняка, гордишься им. Теперь, когда вырос.       Ньярр помолчал, пытаясь понять. Как-то раньше и не задумывался над тем, можно ли гордиться отцом. После Эрриковых рассказов о своем отце пришло понимание: да, тот в самом деле гордится, но так было не сразу. Эррик не скрывал, что специально взял фамилию матери, чтоб выйти из тени известного и влиятельного политика ур-Фиор, чтоб никто не связывал его с ним и не оглядывался на возможные последствия. Рассказывал и то, как был удивлен, когда очнулся после многочасовой операции, и почувствовал присутствие отца, а не матери или брата.       Это было глубоко личное, и Ньярру казалось странным, что такое демонстрируют ему. Обычной «лежалке», в которую раньше только плакались или кричали от боли, но никогда... Это подкупало — и он невольно делился сокровенным сам, будто отдариться пытался.       — Наверное, не знаю... Мы с ним по-прежнему не очень близки, хотя он и помогал мне подтянуть анатомию, когда я пошел учиться. Хвалил, что помогаю другим, — Ньярр помотал головой так, что уши хлопнули. — Вот мамой — горжусь!       — А она?..       — О! Она художник по стеклу!       — Это как? — заинтересованно поставил уши торчком Эррик.       — Витражи! — Ньярр невольно расплылся в широкой улыбке. — В храмах бывал хоть раз? Должен был видеть!       — Да я... Хотя да, в столичном бывал, что-то такое видел. Но там вообще красочно, фрески всякие, сюжеты мифические. Про Иеррона-Освободителя нам чуть ли не лекцию прочитали.       — О, про сюжеты я могу и сам лекции читать! Мама столько их переделала, начиная от классических, вроде королевы с рыцарем и драконом — и на вольную тематику! Я чуть было не начал подумывать тоже в художественный идти один момент, но вовремя сообразил, что не мое это. Хотя рисую до сих пор хорошо, мои шпаргалки по анатомии нарасхват были!       — Хотел бы я... — Эррик прикусил губу и тряхнул головой так, что мотнулась коса. — Давай-ка, расскажи мне, что там за сюжеты?       — Аккуратней, — Ньярр вернул косу на ее положенное место, на плечо, сделав вид, что ничего не заметил. — Сюжеты... Разные. Передача цветов Бесхвостой Матери — ну, когда один настоятель сменяет другого. Вживую-то это немногие видели, но в росписях и на витражах встречается часто, там обязательно изобразить гирлянду этих самых цветов, золотом, и столб света вокруг передающих. Наверное, это ты и видел — передачу Иерроном цветов Саварру-Всеотцу.       — Знаешь, не помню точно, давно было дело. А в том храме, в который ты ходил — какие?       — Там больше про рыцарство и драконов. Над входом огромный витраж: королева над павшим рыцарем на зеленом холме, а над ними в небе — черный дракон, — Ньярр прикрыл глаза вспоминая. — Красиво очень, дракон как настоящий, кажется — летит, сейчас на волю вырвется. Но я этот витраж не любил с детства, пусть даже там и дракон. На королеву смотреть неприятно: она такая... холодная, что ли.       — Рэнэа Керриса, первая рэнэа Севера и Юга, — откликнулся Эррик. — Мама говорила, когда-то наши предки служили то ли ей, то ли рэну Ррайдену. Хотя у нас ведь копни глубже — все им служили, кто как.       — Ну да, не удивлюсь, если и у меня в предках какие-нибудь эрлы с Юга, — фыркнул Ньярр.       Эррик почему-то рассмеялся густо и неожиданно весело:       — А мои предки, как раз, эрлами никогда не бывали, Ньярр! Мамуля говорит — у нашего рода девиз такой: «Всегда за плечом». И традиция оттуда же — все деды, прадеды служили, кто военный, кто в полиции, а мама — единственная дочка, сыновей не было — она и пошла по стопам деда Ррома.       — С ее статями и не пойти! Я вообще как ее впервые увидел — дара речи лишился, — честно признался Ньярр. — Она у тебя... Уххх!       — Она така-а-ая, — довольно ухмыльнулся Эррик. — Тут ты на все сто прав — уххх, и все. Я, признаться, думал и сам податься в полицейскую учебку. Да только уже тогда бредил байками. Поговорил с ней — как раз за пару дней до того, как дверью хлопнул, понимал, что вроде как от традиций семьи отступаю... Мама сказала: «Твой предок говорил когда-то, что сердце и разум должны вести человека наравне. И куда они ведут тебя, мой дракончик?». Это все и решило.       — Особенно «дракончик», да? — неожиданно сам для себя хихикнул Ньярр, представив этого «дракончика» с маму ростом.       — Попрошу ее привезти мои старые фотки, — хлопнул по колену Эррик, смеясь. — Сам поймешь: не был я в семнадцать таким, как сейчас. Это после, года через три, когда свою команду собирать стал, меня можно было уже называть «драконом». А тогда — высоченный, плечи широкие — а вот свой байк я впервые еле-еле поднять сумел.       Ньярр почти не поверил, хотя с готовностью подхватил его смех — заразительный, особенно когда искренне веселый. Только и подумал, что был бы очень не против посмотреть семейные фото Эррика. На официальные-то, в сети, уже насмотрелся, втайне глубоко сожалея, что не сможет вживую увидеть эти дикие, горящие безумным азартом, оранжевые глаза.       

***

      «Хотел бы я увидеть твои рисунки и витражи твоей матушки, да хоть что-нибудь! Что угодно!»       С каким трудом Эррик смог прикусить язык, не дать вырваться горьким словам — одни боги знали, да он сам. Кажется, даже его чуткого Ньярра удалось отвлечь, чтоб забыл о том, что чуть не выплеснулось.       Радовало одно — Ньярр потихоньку раскрывается, доверяется ему, рассказывает о себе. Эррик хотел знать о нем все. Гораздо больше, чем написано было в сухих строках отчетов, которые переслал по электронке отец. Там было именно «родился-учился-работал», пусть и едва ли не помесячно описанная биография, систематизированная информация о семье. Эррик знал, кем и даже где работает отец Ньярра, но сумел не выдать свои знания. Он и так уважал парнишку за его целеустремленность, но сейчас, узнавая ближе и полнее, начинал чувствовать что-то большее.       Что именно — могло показать только время.