Бешеный

      Эррик установил для себя четкий распорядок дня: проснуться в шесть утра, встать и умыться, не дожидаясь, пока проснется Ньярр — он практически силой заставил парнишку спать на час дольше, чтобы хорошо высыпаться. Не зверь же он, в конце концов? После умывания — первый проход тренажерки, упражнения на укрепление спины, рук, ног, на разработку плохо сгибающегося колена. Потом душ, и к этому времени как раз являлся Ньярр, расчесывал и заплетал высыхающую после душа косу, помогал сбрить щетину, потому что Эррик все еще пропускал временами колючие клочки.       После завтрака — в компании Мирры или без нее, если женщина уезжала вместе с Марруном за продуктами или чем-то еще нужным, — наступало время работы над документами, общения с командой по голосовой связи и переругивания с техниками. Пока он гавкался со своими ребятами, договаривался с рекламщиками, пытался разобраться в ставках и прогнозах спортивных комментаторов, Ньярр тихим сусликом сидел рядом. Эррик чувствовал его присутствие, как тепло от разожженного камина, время от времени ощущал прикосновение горячих пальцев к локтю, уступая клавиатуру, чтобы Ньярр мог исправить ошибку в тексте.       Наоравшись до саднящей глотки, отсидев задницу и хвост, Эррик тащил Ньярра в тренажерку:       — По три подхода, мой хороший, пошел! — и брался за себя. Не жалея, не особенно слушая осторожные просьбы Ньярра пощадить едва восстановившийся организм.       — Яри, я себе не враг, не бойся.       Сорвавшееся однажды с языка ласковое «Яри» быстро стало привычно им обоим. Никаких «деток», «котят» и «малышей», упаси Прародитель-Хвостатый! Ньярр для Эрика не был с самого начала их странных отношений равен всем тем дурочкам, которых он раньше валял по гостиничным номерам. Унижать его подобными словечками не хотелось. Ньярр был самим собой, со всеми своими этическими заморочками, истовой верой, желанием оберегать, хотя Эррик уже наловчился жить без глаз, пользуясь только слухом и своим ограниченным обонянием. Хотя иногда ему казалось, что нос начинает чуять все лучше, он уже вполне разбирал запахи пищи, угадывая меню еще на подходе к столовой.       А еще он все лучше чуял запах Ньярра, и даже не только после тренажерного зала, хотя заимел привычку ловить компаньона на выходе, прижимая к себе, утыкаться носом в шею, вынюхивая кружащие голову ароматы летней, прожаренной солнцем степи и моря.       Все это закономерно приводило к тому, что Ньярр почти каждый вечер, заглядывая к нему пожелать доброй ночи, задерживался на полчаса... Хотя левая рука у Эррика уже не болела и была вполне работоспособна. Единственное, что удручало — задержать Яри надольше, чем на пару поцелуев после, пока не выходило. Он мягко выворачивался из рук, а потом Эррик слышал тихий прерывистый скулеж, который не мог заглушить душ, из его комнаты. Ну и почему, спрашивается? Вернее, зачем — зачем себя мучить? Вот этого Эррик, как ни старался, понять не мог. Поговорить серьезно на эту тему почему-то тоже не мог. Вернее, тут он знал причину: не привык он о таком болтать — только действовать, брать свое, все, что так щедро раньше предлагали. Может быть, следовало и сейчас так? Он ведь чуял, чуял прекрасно: Ньярр хочет его, горит от желания, исходит тем пряным, незнакомым Эррику ароматом, что так идеально оттеняется запахом моря, полыни и белоколоса, отдается поцелуям с искренностью, которую не купить ни за какие деньги!       В конце концов, терпение лопнуло.       «Сегодня никуда ты от меня не сбежишь, мой хор-р-роший».              Эррик не привык отступать. Менять планы, лавировать — это все ему, прямолинейному «дракону», было как нож вострый в подхвостье. И сегодня он от своих планов отказываться не собирался, о нет, только не сегодня. И никогда больше!       После того, как целитель совсем освободил его ногу от лангеты, медицинская кровать, аккуратно разобранная на составляющие, с помощью Марруна и братца, заявившегося в гости без предупреждения, перекочевала в кладовую, а в спальню вернулась привычная Эррику — широченная, хоть конем гуляй, хоть всей командой укладывайся. Он аж урчал от удовольствия, валяясь на любимом мягком пледе, отчего Ньярр, увидев эту картину, не сдержался и долго хохотал: должно быть, Эррик в эти минуты выглядел, как дорвавшийся до хозяйской постели домашний кошак.       Мирра перестелила чистые простыни, ни единым словом не высказав свое отношение к намеченному, кроме сообщения, что ужин готов, а за ней через полчаса приедет Маррун. Эррик только кивнул и после ее ухода надиктовал отцу голосовое сообщение с просьбой выписать ей премию. Хмыкнув, добавил: «За понимание» — и отослал.       В душе после вечерней тренировки намывался так, словно собирался на свое первое свидание. Хотя... правильно, в принципе: Ньярр был у него первым любовником. Вернее, должен был им стать. Эррик и себе не признавался в том, что немного нервничает. Когда тихо щелкнула дверь, все волнение как отрубило.       В постель он не спешил, и Ньярра встретил во всей красе, единственной тряпочкой на теле была повязка, скрывавшая страшные шрамы, перепахавшие морду. Эррик понятия не имел, как они выглядят, но подозревал, что это совсем не то зрелище, которое хотелось бы видеть его любовнику во время секса. Потому и надел, хотя она и мешалась, стягивала гриву, распущенную и еще влажную. Промелькнула мысль: а не из-за этого ли Яри от него убегал каждый раз, ведь на ночь он повязку снимал?       — Я думал, ты уже лег... — голос Ньярра прозвучал слегка растерянно.       — Тебя ждал. Иди сюда, мой хороший, — Эррик развернулся к нему от окна.       Потянул носом, ловя в теплом воздухе первые тонкие нотки той незнакомой пряности, от которой тяжелели яйца и хотелось куснуть за загривок, отведя мягкие, шелковистые прядки отрастающей гривы. Поднял руку, безошибочно поймав за плечо шагнувшего к нему Ньярра, притянул еще ближе, скользнул ладонью по лопаткам к тонкой полоске шерстки на хребте, зарылся в нее пальцами, прислушиваясь к прерывистому вздоху.       — Яр-р-ри.       Горячий, такой горячий, так часто и сильно бьется сердце под ладонью...       Наклонившись, мазнул губами по поджавшемуся уху, мягко прихватил у основания. Еле слышный, почти задавленный скулеж бальзамом пролился на сердце и каплей смазки — в шерсть на животе. Эррик шагнул, плавно разворачиваясь, заходя за спину, обнимая уже двумя руками, чтоб даже не вздумал сбежать.       — Мой Яр-р-ри.       Ногами чувствовал, как мечется, дрожит длинный, опушенный густой гладенькой шерстью хвост, почти зажатый их телами. Такой нежный, чувствительный. Жаль было до одури, что у него не десяток рук — ну, или хотя бы четыре, еще парочки очень не хватало, чтоб огладить везде, и этот хвост, и упругие, крепкие ягодицы в легком пушке, и сильную шею, и едва-едва обросшую мягкой шерсткой грудь, и поджимающийся от прикосновения живот с аккуратной маленькой ямочкой пупка. Пальцы медленно бродили по этому восхитительному телу, и Эррик старался прислушиваться к их ощущениям, а не к тому, что чувствовал пониже пояса, опасаясь не сдержаться. Знал, что Яри точно чует, как касается его ягодиц влажная головка, тычется в пушок, оставляя следы смазки. Но это все потом, позже. Потом, когда выцелует, пометит легкими укусами эти ягодицы, когда вынюхает и вылижет каждый кусочек кожи меж ними, каждую складочку... Потом.       — Эррик... — тихий, скулящий всхлип. Крупная дрожь прошивает ставшее еще более горячим тело, когда пальцы зарываются в мягкий пух внизу живота, охватывают кольцом край мехового чехла, сдвигают его, скользящий по жестко-упругому, легко и с готовностью скользящий.       — Ничего не сделаю без твоего желания, Яр-р-ри, — губы щекочут жесткие волоски на основании уха. — Скажи: да или нет?       — Д-да... Да!       Большего Эррику было не нужно, он услышал и почувствовал все, что хотел: искреннее желание в этом хриплом, на выдохе «Да!», скользнувший вбок хвост, прогнувшуюся спину. Мягко подтолкнул к кровати — не стоя же, хотя он бы и так хотел, но пока плохо гнется нога, на колени не встать, чтобы сделать то, что желал. И потому — на кровать, не выпуская из рук, пока Ньярр не коснулся ладонями постели. И еще чуть дальше, выгнуть, поставить на четвереньки, подпихнуть под грудь подушку:       — Вот так постой, мой хор-р-роший. Дай тебя изучить.       Чистый, сносящий голову, туманящий соображение запах ударил в нос, словно напрочь пробило ту преграду, которая мешала Эррику чувствовать раньше. Он помнил еще об осторожности и собственной силе, сжимая Ньярров хвост у основания и запуская под него язык, а больше не помнил ни о чем. И вылизывал с упоением, с жадностью дорвавшегося до колодца в пустыне путника, слушая сперва тихие, потом уже не сдерживаемые стоны, когда запустил в мокрое, разлизанное пальцы, медленно, не торопясь, хотя хотелось иначе. И иного: взять, вбиться, вжать в постель своим телом, укусить, ставя метку: «Мое!». Словно бесновался где-то внутри дракон, которому не давали воли. Не сейчас, не в первый их раз.       Эррик знал, что может сделать больно, поторопившись. Знал, что одарен Прародителем-Хвостатым изрядно, привык быть поосторожнее поначалу. Потом уже будет можно, а пока какие-то крохи разума держали в когтях тело, заставляя медлить, коснуться заласканного головкой — и вжиматься медленно, крепко зафиксировав руками разведенные ягодицы. Слушать хриплый скулеж, отчаянно боясь услышать в нем боль — и только когда он, задохнувшись, прервется, когда соприкоснутся тела — замереть, наклониться, собирая с лопатки соленые капельки пота, нашаривая с трудом разжавшейся ладонью каменно стоящий, подрагивающий почти у живота член. Выдохнул, оглаживая его, и с трудом сумел вдохнуть, ощутив, как еще сильнее сжимает собственный огненно-горячее нутро. Медленно — опять медленно! — качнулся назад, снова вперед, снова, снова, не отпуская из руки, стараясь попасть в ритм.       Свои хриплые рычащие выдохи смешивались с такими же выдохами-вскриками Ньярра, ласкали слух. Не было в его голосе боли — только нарастающая мольба:       — Эр-р-ри... ха-а-ах... Эр-ри... Эр-р-р-ри!       И ликующий, почти безумный вопль, когда не смог, не сдержался — и укусил, почти прокусил клыками кожу на загривке, не обращая внимания на забившуюся в рот гривку.       Сил и соображения хватило только на то, чтоб качнуться вбок, упасть вместе с Ньярром, а не придавить его всей своей тушей. Сжать руки, не отпуская, без слов умоляя потерпеть, пока не перестанет дрожать и качаться мир, пока не замрет в новой точке хрупкого равновесия.       

***

      Осень в горы уже пришла — пока еще ласковая, если так можно было сказать о времени года. Ранняя тут: Ньярр был уверен, что дома еще только-только начинает желтеть листва. А здесь за панорамными окнами уже вовсю полыхали огненными кострами горные клены, последние лучи солнца, готового нырнуть за зубчатые вершины, золотили березки и делали густую темную хвою елей на их фоне еще темнее. Отсюда, из холла, была хорошо видна обсаженная лиловым купинником дорожка, и шаровидные кустики в самом деле уже залиловели ярко и броско.       Там, за стеклами, воздух был хрустален и холоден, но здесь было тепло — с ровным шорохом работала тепловая завеса, надежно отгораживая людей от холодного вечера. Этот шорох не мешал слушать тихий, какой-то лирический перезвон струн.       — Солнце уже зашло, мой хороший? — Эррик опустил ладонь на гриф и отложил умолкнувшую гитару.       — Почти. Вот сейчас... Все, — Ньярр отвернулся — последняя крошка золота исчезла из виду, пусть небо еще и было светлым.       — Зажжем камин? — на губах Эррика таяла легкая улыбка, такая спокойная, умиротворенная... какой Ньярр у него до сих пор не видел. До вчерашнего дня — ни разу.       Хвост метнулся из стороны в сторону, больше потому, что не знал... Чего именно не знал — сам не знал, вот такой вот каламбур. Внутри почему-то разливалось такое тепло, что и камина не нужно было.       — Дрова уже сложены. Ты или мне?       — Ты, Яри. Мне лени-и-и-иво, — протянул Эррик, откидываясь на спинку дивана и потягиваясь.       Лениво ему... Сказал бы сразу — колено болит, так нет же.       Покачав головой, Ньярр снял с каминной полки коробок со спичками — специальными, длинными, они зажигались с каким-то тихим пшиком и горели после ровным ярким огоньком, долго-долго. Такую и просто в руках подержать было приятно, любуясь медленно затухающим пламенем.       — А?.. — вздрогнул Ньярр, поняв, что засмотрелся — и прослушал какой-то вопрос.       — О чем ты так задумался, мой хороший?       О нет, Ньярр ни за что бы ему не признался в том, какие мысли, вернее, какие воспоминания бродят в его голове сейчас. Хотя бы потому, что от них начинало тянуть и сладко-сладко саднить загривок. И уши горели. И... В общем, лучше бы ему постоять у камина, пока не возьмет себя в руки и не перестанет вспоминать о лучшем вечере в своей жизни.       Ньярр ни капли не льстил, думая так. Просто все, что бывало с ним до — по «рабочей» ли необходимости или по дурному юношескому желанию — так вот, все это благополучно меркло и рассыпалось пылью от воспоминаний о вчерашнем вечере. Эррик подавлял, Эррик был... всем. Ньярр так свыкся с его присутствием, что забыл, каким он может быть. Научился смотреть без желания — ну ладно, ладно, хорошо, по большей части научился. Но все равно, он не думал, что это будет... так. И не думал, что даже лежать после, чувствуя, как медленно опадает чужая плоть прямо в нем, будет настолько здорово.       Принадлежать кому-то настолько полно было ново и пьяняще.       — Осень, — отогнав сумбурные мысли, протянул он. — Огнедар* скоро. Ты отпустишь меня?.. Или отметим дома, как Свадебник?       Спросил и сам замер, осознав, как легко соскользнуло с языка слово «дом».       — Огнедар? — расслаблено разъехавшиеся уши Эррика встали торчком, развернулись к нему. — Что за праздник, Яри? Расскажешь?       Гитара перекочевала на столик, пустой, по счастью, хотя Мирра и обещала им принести травяной чай и пирожные прямо к камину. Скоро принесет, наверное. А пока... пока можно и рассказать, угнездившись под теплым боком, глядя, как пляшет, разгораясь, за огнеупорным экраном живое пламя. И не требовать ответа на вопрос — Эррик ответит в любом случае, когда примет решение, уж это-то Ньярр уже знал.       — В давние-давние времена, — нараспев начал он, — люди не знали ничего. Даже огня — и того не знали, а потому зимы были для них суровыми испытаниями, которые выдерживали не все. И вот одной особенно снежной и холодной зимой людям пришлось совсем худо. Настолько, что испугалась за них Бесхвостая Мать и пошла к супругу своему с мольбой о помощи — пока осталось, кому помогать. Похмурился Прародитель-Хвостатый, но понял: права Она, и осенью, перед холодами, пришел к людям, научив их высекать огонь. Но, поскольку он был мужчиной, то и говорил с мужчинами, передав это знание только им. С той поры и повелось: обязанность мужа — подарить очагу огонь да принести хвороста, обязанность жены — беречь огонь да использовать его.       Эррик негромко фыркнул:       — Мать всегда была сострадательнее Прародителя-Хвостатого. Значит, Огнедар — в честь этого. А что там будет-то?       — Ну, останься мы дома — я бы зажег огонь своей магией, и мы бы принесли его в камин, — дернул ухом Ньярр. — А в храме огонь зажигает на площади или настоятель, или глава боевых братьев, если там настоятельница, как у нас. Потом братья берут этот огонь и несут в те дома, где нет мужчин, оставляют подарки от храма, благословляют. Я обычно вместе с ними ходил, как огонь маме относил, в этот раз... Ты же подождешь, да?       — А если... вместе съездим? — вопрос прозвучал как-то очень осторожно, словно Эррик был не уверен в том, что ему, Ньярру, захочется...       А Ньярр неожиданно понял, что... даже не рассматривал поездку без Эррика. И в слова «ты же подождешь» вкладывал вопрос, подождет ли тот в доме родителей, пока Ньярр будет ходить с братьями!       Пауза вышла сильно сконфуженная, Ньярр пыхтел, пытаясь причесать мысли, Эррик замер, ожидая ответа.       — Прости, я не потому, что ты... В смысле, я дурак! Почему-то подумал, что мы... ну... что ты изначально со мной собирался!       — Так я и... То есть, ты не против? Чудненько! — урчаще рассмеялся Эррик, сглаживая этим смехом всю неловкость, словно теплая морская вода — острые края камешков.       Вот странно: Ньярр все никак не мог определиться, на что же он больше похож — на море или все-таки на огонь? Или и на то, и на другое, потому что — стихия, дикая и приручаемая с трудом? Хотя можно было не обольщаться, это не Ньярр приручил Эррика, наоборот. Но, положа руку на сердце, он не мог бы сказать, что это плохо. Теперь — не мог. Эррик окунул его с головой в себя, и Ньярр с радостью утопился в нем.       «Я — тот еще собственник, Яри».       О да. Когда Эррик предложил ему стать его глазами, а Ньярр согласился, да еще и так, что после, хорошенько подумав, понял: сами боги это его согласие услышали и приняли, все было решено. Был ли он против? Ни на шерстинку! Даже сейчас, когда понял, что это очень надолго, избегая, впрочем, слишком веского «навсегда» — не был.       Эррик тепло выдохнул ему в ухо, заставив захихикать, потом запустил пальцы в гривку, мягко поглаживая, задевая ссадинки от клыков — и Ньярр не смог сдержаться, замурлыкал взахлеб, растекаясь бескостной тряпочкой. Вот когда бы он раньше себе позволил такое? Мурлыкать! Подставляться под нежащие пальцы! Отдаваться поцелую так, чтобы не услышать, как Мирра принесла поднос с чашками и блюдом пирожных и ушла! Ньярр бурно покраснел, осознав последний факт, но было уже поздно и незачем отодвигаться, и он остался в объятиях Эррика.       — Сегодня ляжем пораньше, ты мне завтра нужен хорошенько выспавшимся.       — А? Что будет завтра?       — Это сюр-р-рпр-р-риз, — смешливо промурлыкал Эррик и сожрал последний кусочек пирожного с рук зазевавшегося Ньярра.       — Эй! Вот же!       Было тепло. И вовсе не в камине или тепловой завесе дело.       

***

      Вечером Эррик на полном серьезе спросил:       — Ты сможешь выспаться, если будешь спать в моей постели?       Ньярру понадобилось минут пять, чтобы справиться со смущением и обдумать вопрос. Как-то это было для него очень... ну просто очень внове — спать с кем-то, точнее, делить одну постель именно для сна.       — Я не уверен... Если тебе нужен именно хорошо выспавшийся я, то давай с совместным сном поэкспериментируем завтра?       Эррик усмехнулся и согласился.       А вот Ньярр часа два прокрутился в своей постели, раздумывая, не сделал ли он ошибку, и если уж они любовники — то... надо привыкать? Пока, наконец, не наподдал себе по глупой голове подушкой, и только после этого сумел уснуть.       Особенно выспавшимся он себя утром не ощущал, хотя и продрых без снов до семи утра, и то еще не сразу услышал тонкий писк будильника. Но чашка замечательного травяного чаю вернула его к жизни и способность соображать. Эррик выглядел необычайно взбудораженным, буквально фонтанировал каким-то внутренним задором и кипучей энергией. Ньярру бы насторожиться, но он решил, что это последствия первого за месяцы реабилитации секса. Идиот!       К десяти утра Эррику кто-то позвонил, и он, недолго пообщавшись с собеседником короткими малоинформативными фразами, оскалился в предвкушающей улыбке:       — Яри, оденься тепло, но функционально. В гардеробной найдешь коробку — разбери, это все твое. Давай, мой хороший, бегом, — и привычно уже хлопнул по заду, придавая ускорения.       Не менее привычно потерев зад, Ньярр пошел... И долго лупал глазами на содержимое коробки. В смысле, он примерно понимал, что к чему и почему, что куда надевается, и вообще... Но зачем ему защита для байка?!       Вернее, непосредственно защитой была только куртка — плотная, непродуваемая, из какого-то новомодного материала и без малейших нашивок команды, которые так и просились на пустующие места. Ну еще сапоги, высокие, с защитой для голеней. Ну а свитер с высоким воротом и утепленные штаны с кожаными штанинами были просто удобной и практичной одеждой. И такой же неимоверно дорогой и качественной, как и куртка. И подогнанной на него, Ньярр в этом не сомневался, хотя никто никаких мерок с его хвоста не снимал.       Что задумал Эррик, он попросту не понимал. Разрывался между желанием одеться, выйти — и быть подхваченным несущимся в неведомые дали потоком — и желанием сначала вытрясти ответы на все вопросы. Закрыв глаза, Ньярр вспомнил счастливое лицо... партнера. И принялся одеваться.       А когда вышел... Захотелось срочно прикусить собственный хвост, чтоб не завопить то ли от восторга, то ли от чего-то еще, непонятного и самому, потому что прямо посреди комнаты возвышался «Бешеный». Тот самый «Бешеный» с видео, с плакатов, с рекламных карточек, и шибало от него таким мощным потоком мужественности, азарта, адреналина, что Ньярр мгновенно взмок и начал понимать тех девчонок, которые без памяти и всяческого соображения срывали с себя одежду прямо на гоночных аренах. Единственным отличием была повязка на лице. И только она не давала забыться и забыть о своих обязанностях.       Черная полоска ткани, перечеркнувшая глазницы. Как бы Ньярр хотел, чтобы ее не было... Чтобы Эррик развернулся к нему и взглянул, а не навострил уши.       — А теперь — пояснения, — чуть охрипшим голосом выдал Ньярр. — Эррик, я не понимаю...       — Ты все поймешь, когда увидишь, мой хор-р-роший.       Боги милосердные, да у него и голос даже изменился, от него хвост так и норовил нырнуть между ног или отъехать вбок, и непонятно, что первее!       — После, если понадобится — объясню. Идем, они уже должны были подъехать.       «Кто — они?!»       Ньярр вдохнул, выдохнул, ущипнул себя за хвост — и покорно пошел за Эрриком.       Только у дверей холла тот приостановился, позволил взять себя за руку и провести на площадку подъемника. Не то чтобы не помнил количество шагов или не мог сориентироваться на террасе — просто выполнял уговор, буквально выпрошенный Ньярром. Тот слишком хорошо себе представлял, что может произойти, если Эррик хоть на шаг ошибется: терраса-то ничем не огорожена! А вниз, до нижней, полных пять размахов**... Бррр!       Стоило выйти на террасу, вернее, на площадку подъемника, и дыхание перехватило: там, внизу, взрявкивали двигатели доброго десятка байков, толпились громадные мужики в черной коже с нашивками команды, в серебристых шлемах с логотипом в виде стилизованных распахнутых драконьих крыльев. Ньярр сходу не смог их сосчитать, но слаженный вопль: «Капитан!» — из этих луженых глоток заставил с заполошным граем сняться с деревьев стайку птиц. Сердце Ньярра от этого стукнуло не в такт, пропустило, кажется, удар — и забилось ровно-ровно.       Пока они были наедине — Мирра не в счет, Ньярр прекрасно понимал ее обязанности и отношение к нанимателю — он мог вести себя так, как того хотелось им обоим. Сейчас же, перед всеми этими людьми...       — Мы внизу, — едва слышно шепнул он Эррику, когда подъемник остановился. И остался подле него, а не отошел на полшага назад, только из-за шума и толчеи, которая кого угодно бы с толку сбила.       — Тихо! — перекрыл все звуки командный рявк, и... упала тишина, нарушаемая теперь только ровным и удивительно негромким порыкивающим звуком работающих моторов. Через пару минут молчания Эррика его парни понятливо заглушили их, выстроились ровным полукругом.       Их было восемь, Ньярр успел сосчитать. И девять байков. Девять? Девять?!       Девятый был другим, немного отличным от остальных. «Рога» рулевой вилки были удлиненными, как и седло, сам он выглядел слегка попроще тех, что стояли по обе стороны от него. И на нем, опять же, не было логотипа команды и рекламных надписей и значков.       — Кто разрешил на рабочих лошадках кататься, балбесы?       — Прости, капитан, больше не повторится!       — Но мы же не могли не приехать, Рик!       — А ты познакомишь?       Ньярр с изумлением, от которого едва не отвисла челюсть, опознал в задавшей последний вопрос девушку. Да, ничуть не уступающую комплекцией остальным, с такой же прической с выбритыми висками, с украшающими эти виски татухами в виде крылышек, как на логотипе — но девушку!       — Конечно, — Эррик легко и без усилий выдвинул Ньярра вперед, поставил перед собой, опустив руки ему на плечи. — Прошу любить и не жаловаться потом: Ньярр, мои глаза отныне и навсегда.       Отчаянно не хватало гладкой плитки в ванной, об которую так упоительно было биться лбом. Ньярр бы сейчас с удовольствием предался этому незамысловатому занятию, потому что внутри все кричало: «ты что творишь, придурок?!»       О, Ньярр мог бы многое высказать Эррику. Начиная от того, что он не равен им, всем собравшимся, не равен и равен не будет никогда, а значит, нельзя его — так. Так представлять, так легко и беззаботно поднимать на одну высоту, вынуждая соответствовать. Ньярр не мог — и потому вежливо склонил голову.       — Доброго дня.       — Божечки, какой стесняшка, капитан, — смешливо прищурилась девица, остальные грохнули хохотом.       — Айрра.       — Мне уже стыдно-стыдно, Рик! Честное слово, хвостом клянусь!       — Я запомнил. Яри, не вздумай тушеваться, а то эти балбесы тебя тут же начнут подкалывать, а юмор у них... впрочем, у меня такой же, ты уже должен был привыкнуть.       — Да, я понял, — спокойно кивнул Ньярр. — Эррик, вопрос: как ты собираешься сесть на байк?       А ведь ответ зудел, зудел уже...       Эррик наклонился к его уху, выдыхая негромко, но раскатисто:       — За твоей спиной, мой хор-р-роший.       — Я тебя убью, Эррик.