Бешеный

      Негромко урчал мотор. Байк казался Ньярру хищным зверем, без устали мчащимся вперед, пожирая дорогу кусочек за кусочком. Обернуться страшно — а вдруг не вьется позади серая лента, вдруг правда сожрал, перемолол и утаил в нутре, вот и ворчит так басовито?       Впрочем, обернуться Ньярр не смог бы: позади сидел Эррик, надежно перегораживая ненужные виды, а в боковых зеркалах виднелись байки остальных «драконов».       Да, к своему ужасу, на праздник Ньярр ехал с полным кортежем. Девять зверюг, пожалуй, в самом деле могли легко сожрать горную трассу и закусить равнинной. Хотя это были не те байки, на которых команда «Черные крылья» появилась возле дома Эррика в первый раз, те были для выступлений. Эти — попроще, попотрепаннее, но вернее и надежнее, свои. Как Жуть.       Несмотря на ужас осознания, в какой компании он заявится в свой родной городок, Ньярру все равно было спокойнее от присутствия всех восьмерых «драконов». Хотя это уже не первый их с Эрриком выезд, но первый — на такое расстояние. До сих пор дальше чем от дома до базы «Черных крыльев» они не ездили, но там десяток лиг, а тут — полторы сотни.       И пусть он уже немного освоился, пусть Эррик сжимал руль уверенно и легко, требуя минимальной помощи, но все равно, Ньярр бы ни за что не хотел оказаться на трассе лишь вдвоем, и потому был «драконам» благодарен. Но это не мешало напряженно обдумывать, как бы их сплавить аккуратно в гостиницу, в идеале — до того, как понесет огонь в дом матери. Если Эррика она еще переживет как-нибудь, то всю компанию...       Но пока они просто ехали, и Ньярр потихоньку вливался в общее медитативное состояние, тем более, никто не лихачил и не гнал, как на пожар. Скорее... Скорее это было похоже на переход отряда боевых храмовых братьев, да. От этого казалось, что со всех сторон обнимают крепкие руки друзей, готовые поддержать. Как там Эррик говорил? Байкэрлом ему не стать, но ведь байкар никогда не начинался и не заканчивался на членах команды. Байкар — это все, кто обеспечивает зрелищность представления: техники, тренеры, обслуга арен и трасс, медики сопровождения, группа поддержки, охрана. В общем... Ньярр чувствовал себя так, как, наверное, чувствует любой новичок, вливающийся в коллектив команды. Немного неуверенно, немного со страхом, и много-много — с гордостью и желанием стать своим.       Что там Ньярр думал в тот первый раз, когда спускались к команде? Идиот был, да. Может, и не равен им до сих пор, но уже чувствовал себя любимым младшим. Необычное и очень непривычное чувство, в своей семье-то он всегда был старшим братом.       Бедная мама...       Если бы Ньярр ехал своим ходом, на перекладных и попутках, добирался бы часов восемь, а то и все десять. Байки, как хвастливо утверждал рыже-белый здоровяк с густыми пушистыми усами, чье имя Ньярр, к своему стыду, постоянно забывал, могли домчать и за три — но то если гнать. Они же никуда не спешили, даже остановились перекусить в какой-то деревушке по дороге, чтобы непривычный к долгим поездкам Ньярр мог размять ноги и хвост. И все равно уложились всего в пять часов, выехали рано утром — и подъезжали к Маркарту-Подгорному всего ничего за полдень, как раз к началу празднества.       Родной городок встречал пустыми улицами и пустыми с виду домами, рождая в груди предвкушение. Ньярр знал: все мужчины, от мала до велика, сейчас на площади. А все женщины сидят возле жаровенок и каминов, ждут, когда же хлопнет дверь и войдет тот, кто принесет их дому огонь.       Чего он не ожидал совсем, так это того, что Эррик накроет его кисть своей и сдвинет чуть в сторону, где в ребристой рукояти утоплена гладкая полоска сигнала. И Жуть выдаст переливчатую, резкую трель, которую следом тут же подхватят остальные восемь байков. И убрать ладонь с сигнала никак не получалось — Эррик держал крепко. Впрочем, не до самой-самой площади, как только впереди между домами замаячило широкое пространство, отпустил.       Ньярр, онемевший от такого, сделал мысленную пометку: спросить, что это было и зачем? Но пока что мог только таращить глаза, постараться вписаться в поворот на площадь и вовремя заглушить мотор на стоянке.       Центральная улочка родного Маркарта носила совершенно незамысловатое название «Центральная» и, проходя через площадь, вела от одной окраины города — Садового района — до второй — Каменки. С одного бока площади расположился приземистый, основательный магистрат, со второго — такой же приземистый и основательный храм, но если магистрат окружали другие административные здания: библиотека, суд, единственная на весь город гостиница, то все пространство с другой стороны площади принадлежало храму и, по древнейшей традиции, было обнесено стеной. Правда, невысокой: Ньярр при желании легко мог заглянуть за нее. Давно прошли те времена, когда храмы отгораживались от людей стенами выше десяти размахов.       День праздника выдался ясным, солнечным и довольно прохладным, так что собравшиеся на площади мужчины, юноши и подростки на булыжной мостовой не сидели, ожидая начала, кучковались и переговаривались стоя, разглядывали, кто с чем нынче вышел на добывание огня. На неожиданное вторжение головы повернули все, и Ньярр почувствовал, как невольно вспыхивают уши: подумать только! Он, скромный дома до невозможности, и явился вот так...       — Ребят, только потише! — взмолился шепотом, зная, что «драконы» услышат.       И сам услышал басовитые смешки и один чуть позвонче — Айрры.       — Не бойся, младший, буянить не станем.       А к ним, уже выстроившим привычный полукруг, но еще не спешившимся, размеренно зашагал, раздвинув толпу, словно горячий нож — масло, глава боевых храмовников, брат Коррвин. Ньярр знал его, не мог не знать, хотя и не встречался особо. Когда учился — общался с братьями в лекарне, когда приходил на праздники — невольно тянулся к ним же, робея в присутствии этого уже пожилого, но не растерявшего прежние стати мужчины. Как-то так повелось, что худосочных среди боевых братьев не было, пусть теперь они и не таскали у пояса тяжеленные мечи. Магия, что ли, требовала вместилища себе под стать?       — Боевая дружина приветствует вольно летящих, — громыхнуло над площадью.       — «Черные крылья» принесли нас на праздник, досточтимый брат, — Эррик спешился и шагнул на голос, тут ошибиться в направлении не получилось бы никак.       Шагнувший следом Ньярр только головой вертел, не понимая, что происходит. Что-то из ряда вон выходящее и одновременно жутко обыденное, кажется, но что?       А они хороши были: брат Коррвин в неизменном уже многие века балахоне серой ткани, и Эррик, затянутый в черное, едва успевший стянуть с головы шлем и теперь придерживавший его на сгибе руки с деланной небрежностью.       — Милостью Прародителя-Хвостатого, да возгорится сегодня огонь для каждого из вас.       — Благодарю, досточтимый брат. Позволь моим «драконам» влиться сегодня в твою дружину и нести огонь тем, чей дом выстыл без мужской руки.       — Дозволяю.       Эррик поклонился — достаточно низко, чтобы выказать благодарность и уважение, но и не слишком глубоко, чтобы это могло показаться заискиванием или чем-то таким же неприятным.       Ньярр всем телом, каждой шерстинкой ощутил, что стал свидетелем какого-то ритуала, что ли? О котором, к своему стыду, не имел прежде никакого понятия. Хотя — откуда бы? В Маркарт-Подгорный раньше «драконы» на праздники не залетали даже проездом.       Расспрашивать было не время и не место. «Драконы» отошли в сторонку, он — вместе с ними, все еще лупая глазами и то и дело косясь через плечо на уходящего брата Коррвина.       — Так, я — в гостиницу, — первой определилась Айрра. — Есть у вас тут, Ньярр?       — Э, да, конечно... Да вон она, напротив.       — Номера как обычно?       Удовлетворившись согласным гулом, девушка деловито направилась прочь, понимая, что будь она хоть и десять раз «драконом» — мужчиной ее это не делает.       Остальные семеро «драконов» как-то очень быстро рассосались по площади. Ньярр знал, что каждый из них что-то да привез свое, вроде пары кремней или трута и огнива, а у Оррла вообще была «струнка» и кусок смолистой коры с дырочкой. А горшок с растопкой всегда можно было попросить в храмовом притворе, об этом им Ньярр сам рассказал. Ему же, как магу, пусть и слабому, «зеленушке», но умеющему немного управлять огнем, надлежало в этот час быть среди храмовников, как и всем остальным магам. Вот только... Эррик.       — Ты с кем-то из своих побудешь? — тихо спросил у него Ньярр, коснувшись локтя.       — С тобой, Яри, если позволено. Огонь мне все равно не разжечь, я и на колени-то не встану, — губы тронула чуть заметная грустная усмешка. — Но рядом с тобой постою.       — Я... давай спросим у брата Орраса, — закусил губу Ньярр.       Найти в такой толпе одного из храмовых братьев-целителей было сложно, но он справился и, к своей радости, получил разрешение на сопровождающего. «Да, я вижу Ньярр, вам и правда — не разделиться», — сдержанно кивнул брат Оррас на попытку объяснить, в чем дело. И только тогда Ньярр выдохнул окончательно.       — Идем, — позвал он Эррика, осторожно поймав его ладонь. — Мне в храм зайти нужно.       — Веди, мой хороший, — усмехнулся тот. — И, если нетрудно, описывай, что видишь, я хоть так... представлю. Мы, хоть и базируемся неподалеку, но больше все-таки в Рондарре бывали, окружной центр, как-никак. А сюда ни разу не попадали.       Эррик заговаривал ему зубы, это Ньярр понял абсолютно точно. Но... зачем? Чтобы он снова не услышал его тоски по утраченному зрению? Вот же...       — Хорошо, как скажешь. Мы сейчас по площади идем, тут... ничего интересного. У нас даже фонтана нету, только купинник по краям, как лиловой лентой площадь опоясали. Ну, еще булыжники в фигуры разные складываются, но это заметно только если долго смотреть под разными углами. Так, ступени, их тут шесть, широкие, осторожно... Ага, — он вытянул руку, толкнув высокую и толстую, но на удивление легко провернувшуюся на петлях дверь храма.       Замер на пороге, невольно покрутив головой, пытаясь понять, с чего начать, благо, помещение стояло пустое — все действо разворачивалось сегодня снаружи, а братья выходили и входили через более удобную калитку, ведущую прямо в хозяйственный двор. Не тут же горшки щепой набивать.       — У нас обычный храм, ничего особенного. Осторожно, порожек высокий... Мы сейчас в общем молельном зале, я думаю, ты такие видел. Светло, своды высокие — да ты и сам чуешь, как легко дышится. Над дверью витраж, помнишь, я рассказывал? Через него сейчас солнце светит, к полудню блики будут на полу, но сейчас они на платье Бесхвостой Матери — очень красиво, будто она в пестром таком, как на праздник надевают, — Ньярр замолчал, переводя дыхание. — Напротив нее Прародитель-Хвостатый, но это ты, наверное, и так додумал?.. Не знаю, Эррик, мне здесь все такое привычное, что говорю — и самому скучно.       — Яри, — Эррик фыркнул и негромко засмеялся, эхо в храме подхватило его смешок и усилило. — Я не самый ревностный прихожанин, так что не особо-то я и запоминал, что там, как и где. Помню только, что у Матери на голове всегда венок из цветов, да в руках еще один. И уши странные, нелюдские, и хвоста нет. А у Прародителя-Хвостатого — меч, и он на него опирается.       — Не меч, а дубина, огромная такая, суковатая, и одет он всегда в шкуру.       — Это в старых храмах, да?       — Да. А у нас он очень старый, — Ньярр подвел Эррика к статуе Прародителя, подтолкнул руки к дубине. — Потрогай, чувствуешь, камень шершавый от времени.       — Угу. Ого, у вас Прародитель еще и большой, кажется? Ох!..       Эррик задел одну из ваз, стоявших у постаментов статуй, та опрокинулась с глухим стуком, хвала богам, не разбилась — деревянная же — но ветки с сухоцветами и разноцветными осенними листьями разлетелись по всему приалтарному пространству широким веером.       — Да не страшно, они старые и очень неустойчивые, — вздохнул Ньярр. — У нас их все перероняли, некоторые — по три раза. Давай, я собираю — ты за мной.       И опустился на колени, подбирая первые веточки, бережно передавая их Эррику, который при всем желании не смог бы так ползать по полу — не с его коленом. Да и смысл — на ощупь, что ли, искать? Зато вот он вполне справлялся, стараясь двигаться пошустрее, передавая собранное по большей части не глядя. А когда бросил взгляд на Эррика, не удержался и захихикал: тот с охапкой веток в руках выглядел препотешно, а в его заплетенной в косу гриве, как украшение, запуталась пара листочков.       — Тут так пахнет лимонной травой и полынью, — принюхавшись, заметил Эррик, разворачиваясь туда, откуда по большей части исходил запах — к еще двум огромным вазам, стоящим у стены с древней, чуть ли не времен постройки храма, фреской. — Очень приятное сочетание. И необычное.       — А, это традиция. Кажется, только в нашем храме, — подобрав последние веточки, Ньярр поднялся и шагнул вперед. — Знаешь, а о ней я забыл тебе рассказать. В смысле — привык так... Это не витраж, фреска. В память о тех, кто когда-то жил на этой земле и защитил ее. И полынь с лимонной травой — в память о них же, о победителях двенадцатирогого дракона.       — Я помню эту легенду. Матушка рассказывала что-то... Кажется, их послали на верную смерть вдвоем, никто не ждал, что один-единственный рыцарь сможет убить старого дракона?       — Рыцарь и его оруженосец, Весенний Пес. Он там им и стал, оруженосец, когда понял, что дракон вот-вот спалит его рыцаря, — Ньярр смотрел на фреску.       Та, вот удивительно, ни капли не потемнела от времени. Краски, яркие, будто легли на штукатурку вчера, складывались в нарисованную чуть грубоватыми мазками картину: застывший в готовности выдохнуть пламя дракон, рыцарь, пытающийся подняться с земли — и почти мальчишка, худенький и взъерошенный, подпирающий собой тяжелый рыцарский щит. Подпирающий, вскинув руку, вокруг которой горело яркое зеленоватое сияние готовой сорваться вовне магии.       — Мхм.       — Так, только не говори, что о Весенних Псах ты ничего не знаешь! — покосился на Эррика Ньярр.       — Знаю, — медленно, словно раздумчиво, сказал тот. — Мой предок был им. Так говорит матушка, а я не склонен ставить под сомнение ее слова. Это, видишь ли, ее большое увлечение — построение родового древа. Еще не все ветви обозначены, но до истоков она, кажется, докопалась.       — Покажешь как-нибудь? — Ньярр осторожно потянул его обратно к статуям, поставил вазу стоймя, принявшись наполнять ее заново. — Моя собирает легенды, но не делает различий, о ком они.       — Надо их как-нибудь познакомить. И вообще, перезнакомиться семьями. А то я, видишь ли, собственник, каких мало, и отпускать тебя не намерен.       Глухо стукнуло — ваза упала во второй раз.       — Я... Э... Эрр-рик! Только не говори, что ты это!.. — зло вскинулся Ньярр, оборачиваясь, и закончил, едва шевеля неожиданно пересохшими губами: — ...серьезно...       Эррик не улыбался, даже намеком. И, судя по тому, как нервно дергался кончик его хвоста, был напряжен если и не до предела, то где-то близко. Хотя следующий вопрос прозвучал очень спокойным тоном:       — Ты против, Яри? Да или нет.       Отчаянно хотелось сказать «нет, но». Эти самые «но» теснились в голове огромной толпой, пихались, решая меж собой, какое выпрыгнет на язык первым, и в ушах от этого стоял несмолкаемый звон.       Ньярр смотрел на Эррика и облизывал губы, почему-то думая обо всем, кроме нужного. О том, что черную повязку хорошо бы сменить на... зеленую, там, или синюю. Все не так мрачно, а концы тогда можно вплести в косу. О том, что, кажется, слепота сильно повлияла на организм, и нюх у Эррика обострился даже несмотря на травму. О том, что эти руки все-таки удивительно аккуратные — вон, пальцы подрагивают, но держат сухие веточки осторожно, ни одна не хрустнула. И о том, что он не представляет, что скажет мама, если к их дому приедут «драконы», свататься по всем правилам...       — Не против.       — Спасибо, мой хороший.       Ньярр смотрел, как зримо уходит из этого огромного, сильного тела напряжение, как слегка обмякают плечи, как приподнимается, вытягиваясь в струнку, пушистый хвост, кажется, еще больше распушаясь, как встают торчком, но уже не в тревоге, уши с кисточками. Как на губах рождается мягкая улыбка — та самая, которая для него. Только для него.       

***

      Маркарт-Подгорный был, на самом деле, городком почти игрушечным, с населением всего в двадцать тысяч человек. Но когда добрая пятая часть от этих двадцати тысяч собиралась вместе — на Огнедар или на Пахотник, — большая, вымощенная узорным булыжником площадь с трудом вмещала всех пришедших. Наверное, потому не было на ней ни клумб, ни фонтана, как в других городах, побольше, где площадей порой было не одна и не две.       Огромные, с тремя циферблатами, старинные часы на башне магистрата захрипели, перекрывая негромкий гул голосов, который почти тотчас стих, и принялись отбивать удары. Бом-м-м — тирлинь-тирлилинь-тирлинь... Бом-м-м — тирлинь-тирлилинь-тирлинь... И так пять раз. И когда смолк отзвук последнего перезвона малых колоколов, брат Коррвин поднялся на ступени храма, вскинул руки, оглядывая прихожан.       — По милости Бесхвостой Матери, по воле Прародителя-Хвостатого, да возгорится в ваших руках благодатное пламя!       Все как один мужчины опустились на колени, и перед каждым стоял горшочек с растопкой. У кого-то — старинный, у кого-то новенький, особенно, если это — глава молодой семьи. У пришлых, кто оказался в городе волей случая — потрепанный храмовый, все бока в подпалинах, навроде того, что красовался перед Ньярром. Правда, ему мешало сосредоточиться присутствие Эррика, точнее то, с каким трудом тот сел на хвост, чтобы не возвышаться над окружающими. На колени он бы не смог встать, да и брат Оррас, глава храмовых целителей, не позволил бы, он и сесть предлагал на маленькую скамеечку, и коврик принес, чтоб Эррик не устраивался на холодных — глубокая осень, как-никак — камнях. Так что сидел тот, подвернув правую и вытянув левую ноги, и никто не возмутился, что занимает много места, а огня не разжигает.       Где-то там трудились остальные «драконы», звучно щелкал кремнями пожилой мужчина рядом — Ньярр помнил его смутно, кто-то из обычных семейных, кого в городе хватало. Выдохнув, он постарался освободить голову от ненужных мыслей и обхватил ладонями бока горшка, прикрыв глаза и представляя, как рождается между ними в переплетении щепок растопки искорка пламени.       Огонь его любил. Взаимно, причем — Ньярр и сам с детства был тем еще... огнелюбом, пока не родились близняшки. С мальчишками бегал за город, поджигал сухую траву, пока не отхватили всей компанией от одного из боевых братьев, а потом лозинами — от матерей. А кое-кто и ремня, от отцов. Потом-то нужно было помогать маме с мелкими, и стало не до развлечений....       Ньярр не мог сосредоточиться. Точнее, мог, но... внутри, там, где обычно чувствовал теплое средоточие своей невеликой силы, было пусто. Крохи, которых не хватало даже на искорку.       Он... Он никогда не чувствовал подобного. Даже когда под руководством храмовых братьев учился, уставал — и то, всегда было что-то. Хвост скользнул под брюхо сам собой, Ньярр почти не замечал, как дрожит, закусывая губу: ну не может же быть, чтобы не вышло! Он же хоть и слабенький, но зеленушка!       На плечи уверенной тяжестью легли горячие ладони, сжали.       — Зажги огонь, Яр-р-ри.       Бока горшка под пальцами оставались все такими же холодными. Ньярр до слез вглядывался в переплетение щепок, ища — ну где же, где огонек? Он же так хочет увидеть его, почему не получается?!       И искорка все-таки вспыхнула, но было это так тяжело, что Ньярр чуть носом вперед не полетел — только руки Эррика и удержали.       — Молодец, мой хор-р-роший. Обопрись на меня, отдохни.       Наверное, Эррик решил, что такая магия для него слишком тяжела. Признаваться в том, что на самом деле просто выгорает, как маг, Ньярр не хотел. Потом, может, когда смирится с этим сам. Сейчас он только обессиленно откинулся спиной на твердую грудь и старательно пытался сглотнуть шипастый ком, перекрывший горло.       Передыхать долго не вышло. Впрочем, сейчас Ньярр был этому даже рад: спина под плотной курткой взмокла, а руки, когда поднимал горшок с весело пляшущим в нем пламенем, изрядно дрожали. Пришлось прижать к груди. Они с Эрриком устроились почти на краю площади, и потому ушли одни из первых, молча, как положено. Когда перед храмом останутся только братья, прозвучит короткая речь-напутствие, но прихожан она не касается, лишь тех, кто понесет огонь в дома одиноким женщинам. Наверное, «драконы» тоже будут там, но Ньярр понимал: сил, чтобы присоединиться к ним, не хватит. Рассиделся бы дольше — вообще не встал, а так передвигал ноги, шагал к дому.       Способности этой — шагать — очень способствовала рука Эррика, так и оставшаяся на плече. Вроде бы, это он вел своего... партнера... к дому, а выходило так, что это Эррик его вел, наверняка, если бы мог видеть и знал куда, нес бы на руках, колено там или не колено. Ньярр не знал, откуда в нем эта уверенность, но она была — угнездилась под ребрами, заполнила пустоту в магическом средоточии, выгоняя стылую горечь. Помогла пройти по выложенной камушками дорожке к родной двери, шагнуть в нее, незапертую, хлопнувшую за спинами, свернуть на кухню — да, в их доме был очажок, мама любила подвешивать над ним чайничек с травяной заваркой. Ньярр заметил блеск натертого медного бока на полке, прежде чем опустился на колени перед очагом, протягивая горшок матери.       — Я принес огонь этому дому. Храни его, моя мать.       — Я принимаю его, мой сын, и обязуюсь беречь и использовать во благо этого дома, — торжественно произнесла мама, приняла горшочек, бережно выкатила из него на горку растопки угли. А когда занялось веселое пламя, принялось с треском поедать уже более крупные щепки и чурбачки, развернулась к сыну и крепко обняла:       — Милый, ты все-таки приехал! И не один!       — А-а-ага, — счастливо улыбнулся Ньярр. — Это Эрри...       Он, вообще-то, честно хотел сказать «Эррик». Но просто именно в этот момент глаза закрылись сами собой — как в детстве, когда мама несла его совсем маленького спать. Вот он и уснул, кажется — уткнувшись носом в мамино плечо.