Бешеный

      Магия есть намерение.       Эту простую истину вкладывают в головы всем юным мажатам, какого бы спектра силы они ни были. Брат Оррас до сих пор рычал и пытался дознаться, кто и как умудрился из Ньярра это знание выбить, какими словами заставил его поверить, что будущий целитель не способен подняться выше своего уровня. Но это уже в принципе было не важно, главное, что Ньярр снова мог с уверенностью смотреть в завтра и теперь осознанно применять свои силы.       Магия есть намерение, а Ньярру сейчас было нужно обуздать бурный поток в лице Эррика, которого несло куда-то вперед, быстрее, еще быстрее! Словно чего-то он может не успеть, куда-то опоздать. Словно он опаздывает жить.       — Тише, тише, тор-мо-зим, Эри. Слушай меня.       И происходила магия: Эррик замирал под его руками, как послушный воле байкэрла Жуть, только бурно вздымалась грудь и раздувались ноздри.       — Мы все успеем.       — Вместе?       — Вместе.       Только волей магии Ньярр мог объяснить то, что Эррик согласился немного подождать со всеобщим знакомством, хотя с младшими все-таки перезнакомился и мгновенно задружился с близнецами, позволив чуть ли не облизать Жутя. Но в седло не пустил, умудрившись перевести тему и вообще отказать незаметно и мягко. Видимо, опыт сказывался.       Из Маркарта они уехали только через сутки, снова рано утром и в сопровождении «драконов». По дороге Ньярр все-таки выспросил у них, что это было за представление там, на площади, ритуал, что ли?       — Ну, можно сказать, и ритуал.       Они тогда устроились в дорожном ресторанчике в той самой деревушке, что и в прошлый раз, неспешно отдыхая и перекусывая. Ньярр почти ревниво — кто б ему сказал, почему?! — отслеживал взгляды посетителей в сторону его «драконов» и полуосознанно придвигался ближе к Эррику.       — Лет так двести пятьдесят назад, когда байкара как такового еще не было, но гонки на байках уже устраивали, а значит, и команды собирались, байки вообще были одним из самых популярных средств передвижения, — начал рассказывать Эррик, остальные и Ньярр во все уши внимали. — А еще больше было байк-банд, налетавших, грабивших-убивавших, и так же быстро исчезавших с места преступления. Случались прецеденты, что полиция и боевые дружины храмовников загребали ни в чем не повинных байкэрлов, приняв их за бандитов. И тогда кто-то из боевых братьев предложил выход: при въезде в любой населенный пункт команда подает звуковой сигнал, после которого проезжает или к храму, или к магистрату, да хоть к дому старосты, представляясь по всей форме и позволяя увидеть свои лица. Как вы понимаете, бандитам светить лицами было не с руки, а представители власти знали: если даже прозвучал сигнал, но команда не приехала отрекомендоваться — это была не команда. Собственно, вот и все. Традиция укоренилась и жива по сию пору.       Ньярр тогда пофыркал: как все просто! Однако не мог не признать, что байкэрлы и из самого утилитарного действа способны сотворить представление. Реклама, конечно же.       Он успел немного нахвататься знаний, так, по вершкам, слушая Эррика, и уже понимал, что да, любое публичное действие команды тот рассматривает и как шанс отрекламировать ее. Ничего плохого в этом не было, кому, как ни ему, понимать, что деньги не появляются из ниоткуда? Даже сейчас, лишенный возможности полноценно выступать, читай — работать, Эррик умудрялся заниматься раскруткой команды. Это было правильно, хотя Ньярра теперь преследовал закономерный вопрос: а если Эррик в самом деле надумает устроить сватовство по всем «драконьим» правилам — это тоже будет реклама? Но спросить, конечно, не мог. Несмотря на все намеки, причем, абсолютно прозрачные, Эррик так ни разу прямо и не сказал, что их отношения могут быть узаконены. Да, право же, это он сам себе додумал после слов целителя Орраса, а что по этому поводу думал Эррик... Боги ведают.       Ньярр уделял этим мыслям не слишком много времени: его снова не хватало на то, чтобы задумываться, ведь надо было успевать за Эрриком и его сумасбродствами.       — Что это? — удивленно спросил он, обнаружив однажды утром огромную коробку посреди холла.       — О, Маррун уже привез? Отлично! — Эррик, естественно, не ответил на вопрос, но Ньярр и не ждал, все равно сейчас распакует коробку и увидит. И если она стоит здесь, то это явно не новый подарок ему, неожиданный, как та одежда для езды на байке или десяток коробок с самыми лучшими учебниками, справочниками и пособиями по всем базовым дисциплинам для подготовки к поступлению в высшую школу целителей.       — Открыть?       — Конечно, мой хороший.       Ньярр с сомнением покосился на скалящегося в предвкушающей ухмылке Эррика, но принялся открывать. Под плотным картоном был слой мягкого упаковочного пластика, а под ним... В маленьких ячейках, как в сотах, поблескивали серебристыми боками колокольчики. Если Ньярр не ошибся в подсчетах — то сотни три.       — Колокольчики?!       — Именно они, Яри. Это будет весело, — расхохотался выкуснев сын Эррик.       

***

      Эррик прекрасно понимал: чтобы научиться ориентироваться в незнакомом месте, одного слуха недостаточно. Магом он не был и использовать заклинания из арсенала боевых братьев не мог, но целитель Оррас дал ему хороший совет: развивать чутье. Это, если можно так выразиться, было то самое пятое чувство, присущее человеку наравне со слухом, зрением, обонянием и осязанием. Хотя отец, к примеру, называл так свою отточенную годами политических игрищ интуицию, но Эррик был уверен: это тоже чутье, интуиция — это лишь аналитическая часть его, способность интерпретировать те микроскопические нюансы событий, поведения людей, информационную и магическую наполненность окружающего пространства. Это самое чутье было ему присуще, как и любому человеку, как байкэрл, он развил его в том ключе, что всегда знал, что и как сделать, чтобы выиграть гонку или не навернуться, выполняя сложный трюк. Но то было, можно сказать, грубое чутье, а сейчас ему требовалось более тонкое. Как превратить «рыцарский двуручник» в «шпионский стилет», он представлял смутно. Додуматься пока что смог только до колокольчиков.       Вроде, смотрел когда-то чуть ли не в детстве кино с такой сценой: тренировались маги, владеющие воздухом, и в саду, где на каждой ветке висело по колокольчику, магу нужно было так направить заклятье, чтобы порыв ветра сбил стоящий в другом конце сада вымпел, но при этом не зазвенел ни один колокольчик. Его же задача была куда как проще — научиться ходить по небольшому участку леса так, чтобы чуять все, что его окружает и не напарываться на ветки и стволы. Затем и заказал две с лишним сотни колокольчиков. Осталась сущая малость: развесить их и научиться.       Сваливать всю работу на Ньярра Эррик не собирался. Через день после того как доставили «полную коробку звона», он вызвал на пару часов свою команду — и уж они-то повеселились на славу, украшая окрестные кусты и деревья, распугивая всю лесную живность на пару лиг точно. Хрустела под ногами прихваченная первыми заморозками листва и хвоя, ледяной воздух бодрил и кусал за нос и щеки, девять бешеных драконов с гоготом и шуточками прошлись по лесу, как буйный вихрь, увлекая за собой Яри — единственный глас разума и здравомыслия в этом буйстве. Зато потом был очень приятный вечер со всей компанией у камина.       Эррик чувствовал, что Яри, как бы ни хорохорился, как бы ни старался выставить себя этаким серьезным взрослым и слегка циником, все-таки не настолько уверен в себе. И хотел, чтобы среди команды он чувствовал себя, как в семье, чтобы познакомился ближе, узнал, что Сааррат, несмотря на внешность рыжего разбойника с большой дороги, имеет добрейшее сердце и в свободное от работы время помогает приюту для животных. Что Айрра для сокомандников порой заменяет мать и старшую сестру, заботясь о том, все ли здоровы, сыты и в порядке. Что Ррамик, помимо абсолютно головоломных трюков, умеет еще и ваять, и вот та статуэтка, что украшает холл — отлита по его модели. Что Фаррад пишет стихи, и песня, которая сопровождает каждое представление их команды — его творение. Что все вместе они не только гоняют на байках, но еще и выступают, как музыкальная группа, правда, только среди своих: на это слишком мало времени, да и смысл их жизни все-таки в байкаре, а не в музыке.       Он и сам не понял, как его вообще уговорили взять в руки миолу — он не трогал ее с того дня, как играл для Ирриш. И после всего случившегося не думал, что когда-либо еще станет, но... Хаммерр взял флейту, Айрра отщелкивала когтями и пальцами ритм, кто-то из ребят сбегал вниз — и вот он уже прижимает к груди теплый корпус инструмента, пальцы привычно, несмотря на долгий перерыв, ложатся на струны и сжимают смычок.       — Кружит ветер в небе листья,       Кружит жизни сложный трек,       У судьбы усмешка лисья:       «Все непросто, человек.       Будут горы и равнины,       Повороты и стремнины,       Будет больно, страшно, дымно,       Жарко, холодно, пустынно.       Будь твоя дорога длинной       Или короток твой век».       Я к рулю пригнусь упрямо,       Выжму до упора скорость.       Мне не нужно ровно-прямо,       Будет пусть вираж и пропасть,       Я и байк сейчас едины.       Наживают пусть седины       Комментаторы в кабинах,       Ждет победа только сильных!       Мы — команда! Жжет нам шины       «Черных крыльев» злая страсть!       — Хэй! Хэй! «Черных крыльев» злая страсть!       От слаженного рыка девяти луженых глоток слегка позвякивал даже каминный экран. Эррик вспомнил все, что знал и умел, выдавая почти безумные сольные проигрыши, пока Хаммерр переводил дух, а Сааррат примерялся к гитаре, похлопывая ладонью по прижатым струнам. Эррик не видел, вряд ли слышал хоть что-то, полностью поглощенный своей музыкой, но знал, что все так и есть. Знал, что Яри сидит у самого камина на подушке, обхватив руками колени, обернувшись хвостом, смотрит, не отрывая глаз. Чувствовал его взгляд, словно горячий луч. Очень горячий.       Ребята тоже не остались слепы ко всему этому, наверняка с подачи мудрой Айрры, испарились как-то быстро, вот только что были — а вот уже только тихо шелестнуло стекло, отсекая порыв ледяного ветра. Эррик опустил миолу на столик рядом с гитарой, повернулся и раскрыл руки, почти тотчас смыкая их за спиной Яри, чувствуя, как тот вытягивается на носочках, обнимая его за шею, как прижимается крепче, словно желая врасти и впечататься под кожу, под ребра. Подхватил под бедра, накрывая губы, прерывая жадным поцелуем протестующе-предупреждающий возглас. К выкусням, все к выкусням. Он хотел отнести Яри в спальню на руках — он это сделает. А что медленно — ну так зато больше поцелуев урвет по пути.       

***

      — Подожди.       — Яр-р-ри?       — Постой. Хочу запомнить, — Ньярр вывернулся из объятий как можно бережней, хоть и странно было говорить о таком рядом с Эрриком.       Но — нога. Но — Ньярр действительно хотел замереть в этом мгновении, не дать уронить себя на кровать, которая почему-то оказалась неимоверно далеко — не меньше чем в сотне поцелуев от гостиной. Хотел смотреть на застывшего, напряженно подрагивая хвостом, Эррика, на то, как он почти неосознанно перебирал пальцами, то ли до сих пор нашаривая струны, то ли стремясь зарыться ими обратно в гриву Ньярра.       — Хочу запомнить тебя таким, — хрипло повторил. — Бешеным.       Бешеным во всем: видео не передавало и сотой доли той энергии, которой от Эррика просто перло, плескало во все стороны даже сейчас. Ньярр шумно вдохнул — не захлебнуться бы, как тогда, у камина, когда буквально накрыло волной, вышибая всякое соображение. Если бы не превратился целиком в слух и зрение, если бы не боялся шевельнуться, помешать — там бы и набросился, забыв о присутствующих. Распахнутые объятья Эррика просто вывели из ступора, стали разрешением. Разрешением на все.       Рубаху с Эррика Ньярр то ли сдернул, то ли порвал в лоскуты, открывая перечеркнутую татуировкой грудь. Провел по этим линиям пальцами, застонал, лизнул. Потребовал:       — Стой. Стой, Эррик.       Сам Ньярр стоять не собирался — мурчал, терся, вылизывал, попадая языком то по голой коже, то по влажной шерсти, цеплялся за широкие плечи, боясь упасть. Голову вело, воздуха не хватало, Ньярр захлебывался — и все равно хотел еще.       Плотная ткань штанов поддавалась с большим трудом, но Ньярр и их разодрал на ленточки, сам не поняв, когда успели сместиться в горизонталь, а он — оседлать бедра Эррика. Изучать его стало даже удобней, и Ньярр только глухо ворчал и порыкивал на любую попытку шевельнуться, пока не осознал, что просто не может втянуть когти, перестать скользить самыми кончиками по коже или царапать покрывало. Но и тогда он сначала обхватил Эррика за запястье, вылизывая ладонь, пальцы, дразня их языком и прикусывая в ответ на попытку погладить по губам. И прогнулся в спине, прижимаясь и отводя в сторону хвост:       — Помогай.       Усмешку Эррика Ньярр сцеловал и слизал, мурлыча в голос, жмурясь и толкаясь навстречу пальцам. Он был безумно благодарен, когда Эррик сам додумался второй рукой нашарить на прикроватной тумбе тюбик, даже не стал кусать за самоуправство. Для того, что хотелось, действительно не помешало бы побольше смазки.       Бешеный? Что ж, Ньярр тоже сегодня был бешеным. Или стукнутым на всю голову, потому что раскачивался и раскачивался, ничего кроме своего мурлыканья не слыша, не понимая, сколько пальцев, сколько времени прошло, чуя ровно одно: все нарастающее нетерпение Эррика. И, когда оно почти достигло пика, выдохнул:       — Нет. Я сам. Сам, слышишь?       Почему так важно было все сделать самому, Ньярр не знал. Потому что иначе уйдет вот это вот бьющее по нервам нетерпение? Потому что иначе не получится впитывать Эррика всем телом, как впитывал до этого его музыку и голос? Не получится вжаться, притиснуться, вцепившись в плечи и принимая разом, до конца, до основания — благо, старательно расслабленное тело не сопротивлялось вторжению.       — Яр-р-ри...       — Молчи! — Ньярр куснул куда-то в шею, сжал клыками, глухо рыкнув, когда Эррик попытался положить ладони на бедра. — Я сам!       И двигался сам, хотя под конец не чувствовал ног, не чувствовал ничего, кроме набухающего и все сильнее растягивающего узла. Сил оставалось только с рыком шлепнуть по рукам Эррика, который — вот дурак — зачем-то пытался прижать, не дать дойти до края, в который раз резко поднимаясь — и так же резко опускаясь, вбивая в себя до пляшущих перед глазами искр.       Ньярр заорал, кончая, без особого удивления ощутил впившиеся в бедра когти Эррика и дернулся еще пару раз, утягивая его за собой. И — обмяк, растекся, почти не дыша, наконец-то понимая, зачем все это сделал. У него не осталось сил, но у Эррика их было достаточно, чтобы запустить пальцы в гривку, расчесать ее, мокрую до сосулек, благодаря и успокаивая одним-единственным жестом. Пожалуй, только он один так и мог. Ньярр закрыл глаза, тихо выдохнул — и провалился в сон.              С утра даже Эррик, обычно подскакивавший неприлично рано, позволил себе разоспаться. Или позволил подольше поспать Ньярру, который с кровати слезал со сдавленным шипением, еле переставляя ноги? Так или иначе, сквозь зубы поутру ругались оба, и близость душа была как нельзя кстати.       Вот только Ньярр, наскоро высушившись, попросил:       — Иди, завтракай. Я сейчас, кое-что сделать нужно.       — Я подожду тебя за столом.       Иногда упрямство Эррика сводило с ума. Упрямое следование какому-то его внутреннему своду правил, не со всеми из которых Ньярр был согласен, как, например, с этим: Эррик отказывался есть один. И ведь давно уже не нуждался в помощи, но...       — Хорошо, я быстро.       Ньярр метнулся в свою комнату, открывая миник. Написать письмо было недолгим делом, тем более, он заранее продумал короткий текст: «Просьба вычесть из моего жалованья оплату за пункт 10.8, что возможно, согласно условиям договора».       Тот самый пункт, который оговаривал предоставление «иных услуг» подопечному, и за который шла существенная надбавка... Которую Ньярр просто не мог принять. Не после вчерашнего, нет. Есть вещи, за которые нельзя брать деньги, которые только от души. Как песня Эррика и смех команды, мешающийся со звоном развешиваемых колокольчиков, как его вчерашний крик — только его, по его же воле.       Ньярр никогда не полагал оказываемые им услуги чем-то из ряда вон. Может быть, потому что для него самого они не слишком отличались от иных процедур? В душе он все еще смущался, если речь заходила о чем-то действительно чувственном, таком, каким было их с Эрриком общение, и перед матерью и наставником краснел безо всякого притворства. И вчера... Вчера он впервые делил постель именно по собственному желанию, не по подростковой дури и не за плату — а потому что сам хотел, хотел Эррика до дрожи хвоста, абсолютно осознанно и отдавая себе в этом отчет. Поэтому и «я сам», поэтому запрещал помогать — чтобы до конца вобрать это понимание: да, он теперь действительно вместе с кем-то, и это не мимолетная блажь. Клятва, до этого воспринимавшаяся весьма абстрактно, вчера стала почти осязаема, как вторая связавшая их нить.       Он даже не успел закрыть почтовик, как на него упало ответное письмо:       «Пункт 10.8 вычеркнут из вашего рабочего договора».       И это, темная бездна его побери, не было ошибкой или намеренным искажением его просьбы. Просто это вполне в духе всей Эрриковой семейки. И значило только одно: его правильно поняли. Можно спокойно отправляться завтракать, что Ньярр и сделал.              Сказал ли Эррику отец о письме или нет, Ньярр так и не узнал, да и не особо волновало. Не случилось никакого разговора — и ладно, тем более уже к вечеру Эррика хотелось покусать, но вовсе не в том смысле.       — Ты долго еще по кустам шариться будешь? Эррик! Как у тебя еще голова от звона не болит?!       — Вот потому и шарюсь, мой хороший, — расстроено — и только частично наиграно — вздохнул тот, выбираясь из очередного куста. — Когда я смогу пройти здесь так, чтобы не задеть ни одной веточки, вот тогда будет все правильно и хорошо.       На щеке, отмеченной тремя тонкими шрамиками, пламенела новая царапина, в гриве торчали сухие иголки и даже ольховая шишка, уши страдальчески прижимались, а рот слегка, почти незаметно, кривился. Вот если бы губы были сжаты в линию — Ньярр бы отступился и позволил Эррику еще побродить по этому лесу колокольчиков. Но сейчас он просто взял его за руку и уволок в дом, отогревать, снимать напряжение от непрерывного звона тихим потрескиванием дров в камине.       Эррик в своем упрямстве иногда был похож на молодого дракончика, который чует где-то под камнем что-то драгоценное, но пока что не соображает, что стенку надо не бодать с разбегу, а копать. Впрочем, Ньярр не сомневался, что это ненадолго, и он вскоре поймет, что делает не так. А пока не мешал Эррику получать ветками по морде, выходя вместе с ним и чаще всего оставаясь на площадке подъемника, на маленькой скамеечке, читая очередной учебник или методичку, или собственный конспект. Иногда сидеть надоедало, и он отправлялся прогуляться, обнаружив, что предзимний горный лес завораживающе красив. Не меньше, чем летний и осенний.       Первый снег его очаровал. Колокольчики, превратившиеся в белые шарики, звучали теперь чуть приглушенно, только добавляя прелести припорошенным снегом веткам. Ньярр, залюбовавшись, угулял от дома довольно далеко, так что и звон перестал слышать. Только не учел того, что горный лес в такую пору — не место для одиночных прогулок. Когда поскользнулся на снегу, потревожив плотный слой опада на склоне, когда прострелило болью застрявшую в корнях щиколотку, когда чуть не остался без когтей, цепляясь за все подряд, глядя, как сползает куда-то вниз, то ли в небольшое ущелье, то ли в овраг, эта листва, по которой только что так замечательно гулялось, а горло перехватило от мгновенного липкого ужаса — и не крикнуть...       Нарисовать себе всякой жути, как грохнется туда же, он просто не успел. Крепкая рука ухватила за шкирку, вздернула, перекидывая через плечо.       — Потерпи, Яри, сейчас до дома доберемся, я вызову целителя.       Голос у Эррика был спокойный-спокойный. Только вот Ньярр уже знал, когда он становится таким. И висел тряпочкой, не смея шевелить даже кончиком хвоста — опасался, что этот хвост ему, идиоту, забывшему, что здесь не леса вокруг родного города, и выдернут. Только вякнул слабо:       — Я сам погляжу?..       — Целителя. Вызову.       Пришлось смириться, тихонечко сидеть на диване у камина, закутанным в плед по самые уши, пить горячий успокоительный сбор, сперва цокая клыками о стенки кружки, потом, когда попустило, просто наслаждаясь тем, как осторожно Эррик придерживает его ногу на коленях, прижимая к слегка напухшей щиколотке пакет со льдом.       Целителя привезла Айрра, незнакомого Ньярру, но, судя по габаритам — командного, с базы. То-то они тут появились в считанные десятки минут после звонка. На вопросы Ньярр старался отвечать максимально коротко и ясно: шел, поскользнулся, застрял. Хруст? Нет, хруста не слышал, да и перелом бы опознал.       Запоздало пришел стыд, но больше на то, что вокруг столько людей суетятся, вместо того, чтобы заниматься своими делами. И удивление: как его Эррик-то нашел?! Он же молчал!       Итогом стала вправленная щиколотка и тугая повязка. А еще — дернувшееся в момент, когда щиколотку вправляли, тело Эррика за спиной.       — Все уже, мой хороший, сейчас перестанет болеть. Но из постели я тебя не выпущу минимум три дня, как и сказано.       — Да я не... — заморгал Ньярр, который уже решительно ничего не понимал.       Кажется, пора было звонить брату Оррасу, потому что происходило что-то совершенно неправильное и необъяснимое! Ну не мог, не мог Эррик почувствовать его боль — кстати, не такую уж и сильную, Ньярр ее перенес без писка, вполне осознавая, что перетерпеть — и ладно, все хорошо будет. На этом «ладно» всегда терпел.       — Я чувствую тебя, — медленно, как всегда, когда пытался одновременно и говорить, и причесывать мысли, сказал Эррик, когда остались вдвоем — причем в его комнате, благо, ширины постели хватало. — Твои боль-страх-боль там, в лесу. Сейчас всплеск, чувствую, как утихает. Знаю, что ты сейчас очень удивлен.       — Это мягко сказано, — осторожно откликнулся Ньярр.       — Это... необычно? — так же осторожно спросил Эррик, наверняка неосознанно прижимая ладонь к его магическому средоточию. Ну не мог он знать и чувствовать, не должен был! Но прижал сильнее, когда Ньярра чуть не выгнуло от того, как всплеснула магия, как брызнувший из-под двух столкнувшихся кремней сноп искр!       — Что с тобой, Яри?       Ответить вышло не сразу, Ньярр долго хватал ртом воздух, пытаясь раздышаться и кое-как отпихивая тянущиеся к нему руки. Хорошо Эррик понял и прибрал их — только хвост туда-сюда дергался, выдавая злость и недоумение.       — Н-надо звонить брату Оррасу, — наконец высипел Ньярр. — Я о таком не слышал. И богами прошу — больше не тыкай так!       — Прости, прости, мой хороший. Я сейчас позвоню, лежи. Брат Оррас все равно раньше завтрашнего дня не приедет, так что можешь просто засыпать.       «Да если бы я мог!» — подумал Ньярр... и уснул, как выключило.