Глава десятая
6 июня 2020 г., 00:07
Эррик не злился на Яри. За что? Разве что только на себя: не объяснил, что в горах зимний лес может быть опасен, увлекся своими тренировками, идиот. А ведь клялся, себе клялся, что за всех, кого признал «своими», в ответе. Обязан был предупредить!
Ньярр был больше чем «свой». Совсем не так, как команда, семья или сука-Ирриш, пока был в нее влюблен — и это сбивало с толку. Ньярр — «Яри, мой Яри» — был где-то под шерстью, под кожей, под ребрами. Где-то там, откуда стегнуло болью в лесу, откуда потянулась невидимая нить, которая провела его по следу, позволила выхватить буквально из воздуха уже падающего. Из беспроглядной черноты, наугад — и безошибочно одновременно. Запоздалый ужас заставлял шерсть на загривке вставать дыбом: Эррик прекрасно помнил, что там должно было быть. Далеко не безобидный овражек — два размаха более-менее пологого склона обрывались скальной стеной, на дне бугрились поросшие лишайником обманчиво-округлые валуны, весной там шумел ручей, стесывая им бока. Если бы на секунду позже... Нет!
Боясь разбудить уснувшего Яри рвущимся нутряным рыком, Эррик поспешно вышел. Сейчас бы окунуться, но бассейн давно уже спущен и накрыт, а душ вряд ли поможет. Дошел до спортзала, врубил на максимальную скорость беговую дорожку. Когда шерсть слиплась мокрыми сосульками от пота, нервы пришли в более-менее адекватное состояние.
«Прародитель-Хвостатый, Всемилостивая Мать, я ж понятливый! Что ж я до сих пор дорубить не могу — в чем ошибся-то так страшно?»
Он мог сколько угодно говорить, что верующий из него так себе, но неверующих среди байкэрлов не было. Кому, садясь в седло, вручаешь свою жизнь? Прародителю-Хвостатому. Кого благодаришь за победу в заезде? Прародителя-Хвостатого. А, не приведите боги, кто из команды пострадал — кому молишься о выздоровлении? Бесхвостой Матери, конечно, чтоб ее же жрецы-целители не напортачили, собрали друга-брата по команде, как надо. Только и того, что почти никогда нет времени заехать в храм, все на бегу, на ходу. Здесь и сейчас Эррик пытался понять: где он в своей жизни накосячил настолько, что его уже дважды — мордой в стену? Почти трижды, смилостивьтесь, боги! Ньярр-то перед вами в чем провинился?
Так ни до чего не додумавшись, даже привычным средством — текучей водой — мысли в порядок не приведя, Эррик наскоро обсушился и упал в постель в гостевой. Минут через пять понял, что не уснет, потому что под боком нет уже привычного теплого клубка, который так приятно осторожно разворачивать, просовывая ладонь к беззащитному, расслабленному во сне животу, зарываясь пальцами в нежный пух. Выругавшись вполголоса, поднялся, осторожно прокрался в свою комнату. И почему вообще пошел спать не к себе? Ах да... Не хотел во сне зацепить неосторожным движением поврежденную щиколотку Яри. Знал, что спит часто беспокойно, по кровати раскидывается, как будто стремится захапать побольше места. И как только Яри его терпит?
Теплый, такой теплый.
Эррик буквально вполз, просочился на кровать, стараясь не задеть и не разбудить, напряженно прислушиваясь к тихому сопению Ньярра. И все равно не удержался — придвинулся, просунул руку под голову, уткнулся носом в пахнущую летней степью и морем гривку.
«Мой... Мой, никому не отдам, не отпущу. Только мой».
Утром долго спрашивал, как нога, не болит ли — боялся, что все-таки задел, проснулся-то опять раскинув руки-ноги, оттеснив Яри на край кровати. Тот тревоги не понимал, вернее... Тревожился о чем-то еще? О чем, Эррик сразу и не усек, дошло, только когда Яри его обшипел.
— Я уверен, брат Оррас вот-вот приедет и все объяснит, — разобравшись, попытался разрядить обстановку он. — Будем ждать или позавтракаем?
— Позавтракаем, я же не ужинал.
— Хорошо, тогда сейчас. Завтрак в постели, Яри! Скажешь, не здорово?
По напряженной тишине понял, что опять сказал что-то не то. Да что за утро такое?!
— У тебя их уже было... — наконец негромко напомнил Яри.
— А. Так то те, а это — с тобой!
С кровати раздался звук соприкоснувшейся со лбом ладони.
— Эррик, ты неисправим.
Мирра прикатила тележку с завтраком, пожелала приятного аппетита и удалилась. Эррик понял, что нервничает: кусок в глотку не лез. Что еще скажет брат-целитель? Он, между прочим, так и не объяснил, что случилось с Яри на Огнедар. И Ньярр обошел молчанием эту тему, а сам Эррик — болван бесчувственный! — из-за сказочек про предка про все забыл. Да не все ли равно, что там было в седой древности, если сейчас — важнее Яри нет ничего?!
— Мне можно поприсутствовать? — спросил осторожно, когда утих стук вилки о тарелку.
— Да... Нет... Не знаю! — смущенно выдохнул Яри.
Протянув руку на голос, Эррик потрогал его ухо. Горячее. Горячее обычного.
— Если ты не хочешь... — начал он.
Ухо вывернулось из поглаживающих пальцев, когда Яри замотал головой.
— Я не знаю, что наставник скажет. Может, решит, что хвост мне надо брить в гордом одиночестве.
— Зачем брить?!
— Чтобы всю меру идиотизма надолго запомнил.
В голосе Ньярра слышалась такая обреченность, что Эррик пересел к нему и обнял, успокаивающе гладя по загривку.
— Это из-за магии, мой хороший?
Выслушал прерывистый вдох, шумный выдох, прижал крепче и осторожнее.
— Значит, из-за нее. Не расскажешь, что случилось? Помочь я, конечно, ничем не помогу, но выговориться-то иногда тоже бывает полезно. По себе знаю, Яри.
Замолчал, продолжая мягко перебирать тонкие шелковые прядки, подушечки пальцев уже не чувствовали шершавинок от укуса, и почему-то захотелось обновить. Эррик постарался выкинуть из головы всякое такое. Что за зверские мысли, выкусню их в подхвостье?!
— Я тебя лечу.
— Что?
Нет, сегодня точно было очень странное утро.
— Я тебя лечу, — повторил Ньярр. — И на это уходит вся моя магия. Я потому тот жалкий огонек еле зажег — просто нечем было.
— И поэтому я тебя... Нет, сперва: это для тебя опасно?
Что-то он такое и подозревал. Правда, пока не услышал — даже не понимал, в какую сторону думать.
Когда в первый раз разбил себе морду, расквасив нос так, что целители хрящи собирали буквально как мозаику, ему сказали: чудо, что хоть какой-то процент обоняния вообще остался. Можно исцелить, но на это уйдет много времени, которое придется провести в клинике безвылазно. Он, конечно, отказался. Яри, его Яри был с ним рядом с первого дня неотлучно — и, конечно, магия молоденького, неопытного, почти не обученного целителя воздействовала сперва на самое первоочередное. А что первоочередное было? Вернее, самое заметное после переломов? Башка! В комплексе! Отсюда и вернувшийся нюх, то-то целитель Каррай удивлялся, что Эррик поправляется такими темпами. Вот же сноб! Под своим носом не увидеть очевидного! Р-р-р-р! Яри, мажонок ты сострадательный... Ничего, ничего, всему тебя обучат, уж об этом-то Эррик позаботится.
— Не знаю, — помедлив, все-таки честно признался Яри, за что Эррик был ему очень благодарен. — Вроде, если я не буду перенапрягаться, то нет, но... Я не понимаю, что вчера было!
— Значит, ждем брата Орраса, — заключил Эррик. — А после, когда поговоришь с ним, все мне объяснишь, да, мой хороший?
Брат Оррас приехал ближе к обеду, видимо, были какие-то дела в храме. Эррик лично вышел встречать его на подъемник, кивая задумчивым замечаниям об окружающей местности.
— Да, красиво. И опасно.
Уже знающий о безалаберности Яри, брат Оррас только хмыкнул и попросил рассказать, как оно все было. Понимая, что это не просто так, а для полноты картины произошедшего, Эррик кратко, но емко описал все свои ощущения.
— Эта нить меня вела, как самый лучший навигатор: кратчайшим путем и безошибочно. И я все еще могу чувствовать Яри. Хотя уже не так сильно, словно приглушили...
Реакция брата Орраса была... странной, скорее задумчивой, понять, хорошо или плохо случившееся, Эррик не смог. И только кивнул, когда его попросили выйти из комнаты. И даже вышел, громко прикрыв дверь и пройдясь по коридору к лестнице...
...у которой замер, развернувшись и старательно представляя коридор. Несложное, в общем-то дело, что тут представлять. Ровный пол, равные расстояния между дверями. Просто представить — и пройти точно столько шагов, чтобы оказаться на прежнем месте, под дверью.
Бесшумно сев, Эррик навострил уши, прислушиваясь к разговору. Первые реплики он, конечно же, пропустил, но, судя по услышанному — совсем немного, приветствие, разве что.
— ...посмотрю. Безголовость твоя меня просто удручает, Ньярр. Ты ведь и сам мог бы понять, что случилось. Стресс, травма, ты потерял контроль, фоновая нагрузка связи с подопечным усугубилась такой же фоновой нагрузкой самоисцеления. А две цели, как я уже говорил...
— Но я не хотел! — в голосе Ньярра слышалось почти отчаянье. — Наставник, я почти сразу связь утишил — и все равно!..
— Успокойся. Целитель обязан держать голову холодной в любом положении и состоянии! — почти рявкнул на него храмовник. — Итак. Я прошу тебя сохранять терпение и принять во внимание, что это — лишь гипотеза, и не считать это истиной в последней инстанции. К тому же, я и сам не могу проверить половины сведений со стороны твоего подопечного, но...
— Наставник, да не томите же! Ай!
— Терпение, сказал. Так вот, о магии даже мы, облеченные доверием и одаренные Бесхвостой Матерью, знаем все еще прискорбно мало. Мы застряли на одном уровне пятьсот или около того лет назад, когда кончились подвижки, вызванные одним из Весенних Псов.
— Иррчи-Драконом, да?
— Да. Так вот, несмотря на то, что он был без сомнения величайшим магом своего времени, записей оставил всего ничего. И о многих его открытиях и достижениях мы знаем только со слов его современников, к примеру, Эррнара-Очистителя, который был его названным братом. Именно Иррчи-Дракон заложил основы изучения «связи душ», правда, он занимался этим в аспекте магически одаренных близнецов. Чуть позже сам брат-настоятель Эррнар сделал собственный вклад в эту отрасль, расширив понятие и изучив аспекты связи. Мы тогда еще только ощупью шли к пониманию генетических основ, предрасположенностей и прочего. Но в его трудах было несколько заметок об особенно одаренных Матерью семьях, где Ее волей рождаются близнецы. О том, что не только они, но и остальные дети в таких семьях демонстрируют особенную силу привязанности и взаимопонимания со своими партнерами и супругами.
— То есть... я?..
— Из такой семьи, и, насколько мне известно, в ней по ветви твоей матушки близнецы рождались довольно часто. То есть, предрасположенность есть. Что касается эрла Эррика — я не знаю, но ты можешь спросить его сам. А сейчас используй «истинный взор». Давай-давай, магию он почти не тянет, не перетрудишься. Смотри.
— Связь... Она словно стала толще за счет новых нитей?
— А теперь проверь вектора магического потока.
— О! Но Эррик не маг! Хотя...
— В его семье были одаренные, не так ли?
— Берите выше, наставник. У него в предках сам Иррчи-Дракон.
Эррик слышал, как подавился воздухом и каким-то восклицанием брат-целитель, и мысленно усмехнулся, одновременно и поморщившись: не хотелось ему выставлять на всеобщее обозрение свою родословную. Хотя, если сказать отцу, что ими могут заинтересоваться храмовники, тот сумеет повернуть этот интерес себе на пользу, в чем-чем, а в такой способности эрла ур-Фиора, политика до мозга костей, Эррик не сомневался.
— Значит, если проверить сейчас Эррика, он может тоже быть слабеньким магом?
— Скорее всего, нет. Его предрасположенность только позволила закрепиться этой связи и использовать толику твоей магии, распознавая в ней «эхо» твоего состояния. Так что я не думаю, что тебя должно сильно пугать то, что и он тебя чувствует. В стрессовых состояниях, кстати, это может усиливаться, в спокойном — затухать, что, собственно, сейчас и происходит. Ну а насчет того, что тебе «сплохело», когда он до тебя дотронулся... Мне объяснить, или ты уже сам догадался?
— Сам, наставник, — а голос-то какой виноватый-виноватый.
— Насчет перерасхода сил — повторять не буду. «Золотко» выпил?
— Сейчас обязательно выпью. Простите, что сорвал вас вот так...
— Глупости, Ньярр. Это мой долг, как первого, кто тебя учил. Сам ведь знаешь, первые учителя никогда не становятся бывшими. А ногу я тебе сейчас залечу окончательно.
Эррик понял, что все важное уже сказано, и можно оставить свой пост. Ему теперь и самому было над чем подумать. Одно он понимал точно: с братом-целителем нужно поговорить о семье и интересе храма к ней, а что таковой возникнет — он уже и не сомневался. Он не стал дослушивать разговор, незаметно убрался от двери, встретив брата Орраса у лестницы наверху.
— Можете и мне уделить несколько минут, досточтимый брат?
— Отчего нет, — в голосе брата Орраса слышалась явственная усмешка, и Эррик понял: этот — знал. Знал, что их слушают, но не стал ничего делать.
***
Если Ньярр и боялся, что что-то в их отношениях резко поменяется — то надо было просто в очередной раз постучаться головой о плитку в душе. Потому что ничего не поменялось. Как был Эррик бурным потоком — так и остался, вот разве что поток этот теперь Ньярра не захлестывал и не топил, а бережно нес. Никак иначе он не мог обозначить свои ощущения. Может, потому, что у Эррика наконец начало получаться ориентироваться с помощью того самого чутья? Или потому, что он теперь старательно прислушивался к той незримой и неосязаемой, но неразрывной связи, которая протянулась между ними? А чтобы прислушиваться, приходилось поневоле смирять свой кипучий нрав. Несмотря на это, Ньярр мог сказать точно: упрямство в Эррике осталось неизменно. Они могли бы провести Тихую Ночь дома, собственно, Ньярр так и думал сделать. А с утра выехать и к вечеру попасть на ярмарку и после нее — на традиционное сжигание Снегобабы на храмовом огороде. Ага, думал он. Эррику втемяшилось, что надо обязательно приехать в Маркарт накануне, чтоб переночевать в родном Ньярровом доме. Ну кто б еще Ньярру пояснил: зачем? Нет, повидать матушку и мелких хотелось, но... Ньярр не представлял, как быть: эту ночь его семья привыкла проводить вместе. Мама всегда первой спускалась в мастерскую, потом входил он и мелкие, расставляли фонарики со свечами, глядя на дрожащие поначалу огоньки. Все — молча, как положено, но это молчание было невероятно уютным и родным. В таком же молчании садились делать кто что. Приносили книжки — старые сказки с крупным шрифтом, которые удобно было читать в неверном свете, оживлявшем красочные иллюстрации. Приносили лоскутки и нитки, карандаши и бумагу. Иногда каждый занимался чем-то своим, иногда устраивали лежбище из одеял и заранее натащенных подушек — и тогда засыпали прямо там. Единственный раз, когда в доме был кто-то еще, это оказался отец. Ньярр помнил, как тот замер на пороге мастерской, как хотел что-то сказать и одернул себя — и именно тогда осознал, что отец от них всех неимоверно далек. Он даже не умел молчать вместе, только в одиночестве, в отсутствие собеседника. В какой-то мере это был способ узнать Эррика еще ближе, понять... Какой он? Впишется ли в его, Ньярра, представления о семье, в которой уютно не только разговаривать и что-то делать вместе, но и молчать? Эррик с трудом выдерживал долгое молчание, ну, до сих пор так казалось. Вот и посмотрит, прав ли. — Выедем после обеда и не будем торопиться. Вся команда под новогодье разъезжается по своим родственникам, так что сопроводить нас будет некому, а скорость на зимней дороге лучше выдерживать небольшую. Я с Оррлом поменял шины, так что сцепление будет хорошим, и застрять мы не должны нигде. — Эррик, ну почему не после? — отчаявшись воззвать к здравому рассудку, спросил Ньярр. — Потому что мне нужно поговорить с твоей матушкой до Тихой Ночи. Это важно, мой хор-р-роший, — Эррик мягко притянул Ньярра к себе, зарылся пальцами в отросшую уже пониже лопаток гриву, почесал — и Ньярр мысленно махнул хвостом на все, обмякая в его руках. Надо поговорить — значит, надо. Как бы Ньярра ни пугала перспектива ехать по зимней дороге только вдвоем с Эрриком, путь после, уже в Маркарте, показался ему на изумление коротким. Хотя времени они потратили часа на три больше, чем в прошлый раз — выдерживали минимально возможную скорость сперва на горной трассе, потом очень аккуратно ехали в потоке машин, который тоже не слишком быстро двигался из-за ночного снегопада и работы дорожников. Так что короткий зимний день уже катился к закату, когда Жуть остановился у крыльца, и они оба спешились, радуясь близкому теплу: несмотря на амуницию, слегка подмерзли, особенно хвосты и руки. Мама распахнула дверь, не дожидаясь звонка; Ньярр заранее сообщил ей, что приедут, а из знакомой уже кафешки на полпути связался еще раз, уточняя время. Да и не услышать Жутя — это надо быть глухим. В крохотную прихожую тут же сбежались и мелкие, повисли на Ньярре, так что он почти не заметил, как и куда ушли Эррик и матушка. И даже не отследил, надолго ли они уходили. Ньярр не сомневался: если будет что-то важное, то ему скажут, не Эррик, так мама. А его куда больше заботило то, что должно было случиться после ужина. В кухню набились — хвост некуда было положить, пришлось сесть почти на колени Эррику, стоически снося смешки мелких. Только Илли поглядывала эдак... Оценивающе? Но тоже молчала. Ужин в молчании — это была их семейная традиция, о которой Ньярр забыл сказать Эррику. Хорошо, тот понял, хотя бы по отсутствию просьб передать что-то, а все нужное Ньярр ему сам под руку подсовывал. И по мере того, как пустели тарелки, паника становилась все сильнее. Хотелось в мастерскую. Причем с Эрриком вместе, чтобы и он тоже угнездился на краю одеяла, беря в свою очередь листок и пририсовывая на него новую деталь — уши там человеку, дым из трубы смешному домику. Игра для самых маленьких, но в такую ночь она была очень правильной. Будто делились своими... мечтами?.. ожиданиями?.. Делили на всех, делая общими. Но это Ньярру Эррик стал родным, а маме и мелким — нет. Они просто не смогут ни дорисовать его рисунок, ни отдать ему свои! Значит, надо уходить вдвоем наверх? Этого тоже хотелось, да, но что тогда мама с мелкими подумают? Что он их бросил ради Эррика? И Ньярр очень удивился, когда мама выставила на кухонный стол шесть фонариков. Шестой был новым, совсем новым, потому что тот, отцовский, так и остался стоять на полочке над очагом, а этот поблескивал мозаичными стеклышками, легко распахнув маленькую дверцу, открывая доступ к свече. И не осталось ничего другого, кроме как осторожно вложить в руки Эррику уже горящую лучинку и помочь ему зажечь фитилек. В мастерскую, где ради праздника было расчищено пространство, постелены тонкие маты и одеяла, брошены подушечки, отправились все вместе. И Ньярр чуть не расплакался от облегчения, обнаружив посреди привычного лежбища шестигранный деревянный лист-поддон с закрепленной на нем такой же шестигранной медной рамкой. По всем сторонам стояли мисочки с уже готовыми к выкладке кусочками разноцветного стекла. Эррику, конечно же, никто уже не мог пояснить, что делать, и поэтому Ньярр, усадив его, взял ладонь в свою и подтолкнул к рамке. Изучив ее на ощупь, Эррик улыбнулся и кивнул. Гладкие стеклышки ложились сами собой, складывались в причудливую картинку. Красное, зеленое, синее и белое — непрозрачное, похожее на косточку. Ньярр, подумав, доложил черное, такое же непрозрачное, таинственно поблескивающее и отражающее огоньки свечей. А рядом легла прозрачная, как хрусталик, капля, уложенная рукой Эррика. И как мама умудрялась так рассчитывать? Миски опустели ровно тогда, когда закончилось место в рамке. Илли, уже давно зевавшая, тихо засопела, уткнувшись маме в бок, остальные тоже глядели сонно — ну да, наверняка готовились к завтрашней ярмарке, паковали хрупкие фигурки, а мама доделывала последние тарелки. И только они с Эрриком выглядели неприлично бодрыми. Осторожно переложив рамку на стол, чтобы никто во сне не рассыпал ненароком, мама улыбнулась — и махнула рукой, идите, мол. Ньярр сжал ладонь Эррика, подставил плечо, помогая подняться, выпрямить затекшую ногу. И удивленно замер на пару мгновений, глядя, как Эррик, безошибочно повернувшись в мамину сторону, медленно и глубоко кланяется. Аж зазудело спросить, что это было вообще?! Ньярр прикусил язык и повел из мастерской, мысленно обещая утром с Эррика не слезать, пока все не объяснит. А пока нужно было преодолеть лестницу. Да, лучше сосредоточиться на таких мелочах, чтобы не истрепать весь хвост в попытках понять происходящее. Ньярр видел, как беззвучно шевелятся губы Эррика. Считает ступеньки? Откуда помнит их количество? Он сам-то не помнил, даже не задавался этим вопросом. Неужели Эррику теперь важны и такие детали? Хотелось замереть хоть ненадолго, выдохнуть, собраться с мыслями. Разноцветные стеклышки ответили лишь на часть вопросов — тех, что касались семьи. Но не их двоих. Для них двоих требовались другие ответы. И, усевшись на край постели рядом с Эрриком, Ньярр уткнулся лбом ему в плечо. Открыл рот, закрыл, снова открыл... Что-то теснилось внутри, и как выпустить это, Ньярр не знал. От руки Эррика, легшей на плечи, легче не стало. — М... — едва слышно, больше похоже на случайный выдох. Как Эррик учуял, как умудрился зажать рот ладонью раньше, чем вылетел еще хоть звук? Ньярр уставился круглыми глазами, понимая: дыхание сбивается, как и мысли. Но они же... тут же... Волна взметнулась — и накрыла, потащив за собой. Вздернула, уткнула носом в письменный стол, причем ладонь так с губ и не исчезла. Стол поскрипывал, Ньярр шумно дышал носом, Эррик, кажется, тихо застонал под конец. Все было как во сне, и Ньярр долго лежал после, вглядываясь и вслушиваясь в темноту, не совсем веря, что все произошло на самом деле. Только слышал: Эррик тоже не спит, и почему-то жалел, что не может провести по его лицу и нашарить глаза. Хотелось знать: были бы закрыты веки или нет? Хотя, какая разница, если все равно темно, и даже из-за окна не пробивается свет уличных фонарей, но зато руки, пальцы сплелись словно сами собой, и меж ладонями словно горячий кусочек гладкого стекла замер. Кровать была узкой для двоих, особенно если один из этих двоих привык к широченному ложу, да и размером далеко не маленький. Ньярр ожидал чего угодно, даже того, что проснется, свалившись на пол. Но только не того, что Эррик возьмет — и затащит его прямо на себя, еще и прижмет вздумавшего затрепыхаться, властно уложив горячую ладонь на поясницу. Пришлось смириться, опустить голову на мощное плечо, прислушиваясь к ровному пульсу. Последней осознанной мыслью было то, что сердца у них бьются удивительно слаженно, в одном ритме, несмотря на разницу в статях.***
Тихая Ночь удалась. И утро праздника тоже пришло абсолютно удачно. Не могло оно быть плохим, не тогда, когда просыпаешься и чувствуешь на шее легкое теплое дыхание любовника, на груди — приятную тяжесть его сонно-расслабленного тела, а в комнате пахнет вашими смешавшимися запахами и бурным ночным сексом. Эррик, проснувшись, неспешно помечтал, как можно было бы разбудить Яри, придумав навскидку три способа. Отмел два, потому что они оба предпочитали сперва принять душ и почистить зубы, а потом уже лезть к партнеру с поцелуями. Был еще один, но Яри лежал на нем, и выбраться из-под него, не разбудив, было невозможно. Потом за дверью затопотали, по лестнице кто-то прогрохотал, создав впечатление, что свалился набитый камнями мешок. Яри вздрогнул и повел ушами, прощекотав по щеке Эррика, сонно забурчал что-то о мелких, которые топочут, как драконята. Эррик засмеялся, не без толики сожаления понимая, что все его планы придется отложить до дома. — Уже утро, да? — сонно спросил Яри, поднимая одно ухо. Потом навострил уже оба. — Утро... Мелкие!!! На пол он скорее свалился, с не меньшим грохотом, скороговоркой выпалив: — Мама-на-площади, завтрак-мелкие-сейчас-испортят! — Иди, спасай, — согласился Эррик. — Я смогу спуститься и найти ванную сам. — Ага, — обрадовался Яри, ткнулся губами в щеку — и был таков. По лестнице дробно простучало, снизу донесся звон и отдаленные вопли. Потягиваясь, не особенно спеша вставать, Эррик вспоминал, как обычно начинались его дни в родительском доме. Там никогда никто не создавал излишней суеты и шума, прислуга всегда была незаметна и тиха, отец в силу воспитания и привычки вел себя безукоризненно, матушка, сколько он себя помнил, старалась соответствовать мужу и тому положению, которое заняла в браке, хотя ей, насколько он мог судить, приходилось ой как нелегко. Но военная дисциплина все же сказывалась. Брат мог еще пошуметь — но только по малолетству, уже лет в пять его загрузили этикетом и всем тем, против чего сам Эррик так дыбил шерсть и выпускал когти. Но, даже бунтуя, он предпочитал не создавать в доме лишний шум. Потом, когда выстроил свой дом, считал его своим убежищем и местом отдыха от безумия байкара. Шума ему хватало на треке. Здесь же... здесь все было иначе. Эти люди были иначе воспитаны, иначе жили, к иным реалиям привыкали с младых когтей. Здесь было шумно и... живо? Не той яркой, с ревом и на грани, жизнью трека, а тепло-уютной, полной звона чайника, стука ложек по столу, приглушенного вопля «хвост!» и общего смеха. — Эррик, иди сюда, — позвал Яри. — Садись, сейчас быстро поедим — и на площадь. Кажется, его уже ничуть не удивляло то, что Эррик может ориентироваться и в этом доме. Ну и самого Эррика вышедшее на новый уровень чутье только радовало, он вполне спокойно смог отыскать уборную, почистить зубы и умыться. И кухню тоже нашел — и по звукам, и по запахам, и даже вписался в двери, не зацепив косяки. — Иду. Куда мне? Он чувствовал всех собравшихся, но пока еще смутно, хотя и запомнил расположение стола, у которого стояла одна длинная лавка и два, кажется, табурета. — Сюда! — указали в три голоса и в четыре руки упихнули за стол, сунув кружку с чем-то оглушающе-травяным. Под боком тут же устроился Яри, осторожно подвинул блюдо с пирожками — запах вчерашней выпечки Эррик тоже уловил безошибочно. — Мама совсем рано ушла, ей палатку обустраивать, развешивать все и расставлять тарелки. — Тарелки? Разве она их расписывает? — слегка удивился Эррик, потом запустил зубы в восхитительную выпечку и предпочел слушать и есть. — Расписывает? — Нет, ты что! — наперебой загомонили мелкие. — Тихо! — прикрикнула, вот удивительно, Илли. — Мама же витражи делает, а на праздник положено творить особенное, чего в обычные дни не купишь и не закажешь. Эррик кивнул: о таком обычае знали все, даже он. Наверное, пошло с древней традиции на Снегобабу дарить самодельные подарки. Когда-то, наверное, каждый мог изобразить что-то эдакое... Сейчас же предпочитали покупать у мастеров, но обязательно — сделанное своими руками, чем необычней, для мастера в том числе, тем лучше. И художники расписывали глиняные поделки, гончары брались за проволоку, а ювелиры — клеили бумажные фигурки. — Мама тарелки не расписывает, а сплавляет. Берет кусочки стекла, посыпает крошкой, и в специальную печь. — Очень красиво получается, — подтвердил Яри. — Как леденцы или цветной лед, полупрозрачно-узорные и гладкие, вот, потрогай. В руку Эррику ткнулся край блюда. Он осторожно пробежал кончиками пальцев по волнистому краю, чувствуя, что он неоднородный, где-то тоньше, где-то толще, видимо, там, где стеклянная крошка в печи растеклась, образуя рисунок. В душе в который раз всколыхнулось отчаяние, вернее, отчаянное желание видеть, а не только чувствовать. Он уже привычно подавил его, загнал в глубину: не стоило в такой чудный день испытывать не самые светлые эмоции. Эррику хотелось праздника, и он собирался получить от него все доступное удовольствие, а о недоступных пока что забыть. — Мы потом посуду помоем! — Ну пожалуйста, ну Нья-а-арр! — Ох, ладно, бегите уже. — Ура! Топот ознаменовал исчезновение мелких и то, что они с Яри остались на кухне одни. — И вот так каждый год, сейчас хоть за хвосты их держать не надо. Я приберусь, и пойдем, подожди, хорошо? — попросил Яри. — А посуду сами потом перемоют. — Да нам особо некуда спешить, еще ж раннее утро, я прав, мой хороший? — усмехнулся Эррик, обнимая его. — Можем и помыть посуду. Я умею, правда-правда. Яри прыснул ему в плечо, отхихикался и постарался вывернуться из рук, но Эррик не пустил. Поймал за подбородок, наклоняясь и мягко целуя. — Ты слишком быстро сбежал утром, Яр-р-ри. Я хотел с тобой поговорить, и это даже хорошо, что мы остались одни. — О чем? Интерес, нет, любопытство — острое, жадное и настороженное. Немного предвкушения, немного опаски. — Вы вчера с мамой уходили. Зачем? — Я официально попросил у нее разрешения начать за тобой ухаживать. Эррик говорил так, как привык, выражаясь теми категориями, которые впитал с детства. — На Огнедар я сказал тебе чистую правду: я тебя не отпущу. Ты — мой, и то, что между нами родилась эта связь, только доказало мне, что это так. Я не хочу, чтобы ты был просто любовником, Яри. Я хочу, чтобы мы стали семьей. Ты согласен стать мне мужем, мой хороший? Он так и не выпустил Яри из объятий, поэтому сполна прочувствовал, как тот замер, как заколотилось сердце. Прерывистый вдох тоже услышал, неожиданно вспомнив, что Яри уже молчал так же — осенью, в храме. Подбирал слова для ответа, и сейчас ждать было еще мучительней, чем тогда. — Прав был наставник... — наконец непонятно усмехнулся Яри. — Согласен, Эррик. Но, умоляю — не спеши. — Не буду, — выдохнул Эррик. — Каким бы шалопаем я ни был, воспитан-то я в традициях отцовского круга. И потому, может, покажусь тебе несколько... старомодным, но буду придерживаться именно этих традиций. Он не стал добавлять, что наперекор им уже сходил, и ничего хорошего это не принесло. Яри совсем не глупый человек, сам догадается, что именно не прозвучало. — После ухаживаний обычно заключают помолвку на год или около того. И нет, это не значит, что я перестану за тобой ухаживать, — Эррик позволил себе усмехнуться, выражая все предвкушение от предстоящего. — И да, ты можешь отказаться от чего-то, если сочтешь это чрезмерным, я признаю, что иногда перегибаю палку и увлекаюсь. Но это время — ухаживания и помолвка — дается именно затем, чтобы мы смогли узнать друг друга глубже, притереться, привыкнуть и измениться. — Эррик... — заикнулся было Ньярр, потом умолк. — Просто будь рядом, хорошо? И обнял, почти вкогтившись в бока, так, что дыхание перехватило. — А больше мне ничего не надо, никаких безумств. Просто будь рядом. — Рядом — обещаю. А вот насчет безумств... Я все-таки «дракон», Яри, это у меня в крови, — Эррик поцеловал его в висок, провел носом по кромке уха, тепло фыркая от щекотки. — Мне просто хочется, мой хороший, сделать для тебя что-то приятное, может, исполнить какие-то твои желания. Хоть даже и детские, ведь были же у тебя такие? — Ну... Тогда пошли! И Эррик мяукнуть не успел, как его потащили в коридор, сунув в руки куртку. — Давай, а то все самое вкусное разберут. О посуде никто и не вспомнил, конечно. Чутье там или не чутье, а в городе, полном гуляющего народа, Эррик мигом растерялся и покрепче перехватил Ньярра за руку. Голоса, шум, музыка — все это сбивало с толку и почти оглушало, на бедный его нос обрушились сотни запахов, в праздничной толпе чуть не придавили пару раз хвост, а уж сколько раз задели, хоть и извиняясь после — он не считал. Собственные размеры, обычно позволявшие проходить через толпу без потерь, сейчас только мешали. А Яри все тащил его куда-то, подсказывал. На его «осторожно, ступеньки, порожек» Эррик начал догадываться, куда они идут, а когда гомон толпы как отсекло, оставив гулкую тишину, понял точно: храм. Но зачем?.. — Деньги достань, сколько не жалко, — еле слышно шепнул Яри и опять повел, но уже неторопливо, а потом и вовсе отпустил руку. Эррик уловил движение воздуха — кланялся? — Да будет зима мягкой, а Бесхвостая Мать благосклонной к своим детям, — негромко произнес Яри. Шелестнуло, потом застучало, перекатилось, ладонь снова поймали. — Их сюда, — все так же тихо подсказал Яри. — И зачерпни из миски левее. Эррик выгреб из кошелька все, что лежало в первом отделении — на спонтанные расходы, как он это называл. Во втором всегда была определенная сумма на горючее для Жутя, в третьем — связанные с обычным и кредитным счетами карты. В любом случае ему было ничуть не жаль пожертвовать любимому Яри храму некоторую сумму. Он высыпал купюры, куда было сказано, плавно повел рукой, отыскивая ту самую «миску левее». Она оказалась весьма объемистой, полной каких-то непонятных кругляшков, которых он и нагреб целую горсть. — Ну вот, теперь все, пошли, — рассмеялся Яри. — На пирог тетушки Юрри тебе точно хватит! Двери храма закрылись за их спинами, голос Ньярра в нахлынувшем гомоне был едва различим. — На ярмарке деньги не в ходу, только храмовые. Ссыпь в карман, чтобы далеко не лазить. Торговаться — нужно! Иначе неинтересно. Чего тебе хочется в первую очередь? — Э... Яри, я не знаю же, что тут есть вообще! Чего хочется тебе? Наверное, только рядом с Яри он мог себе позволить немного побыть беспомощным, ведомым. И только потому, что в самом деле никак не мог сориентироваться здесь, на ярмарке. — Позавтракать мы только позавтракали, за пирогами идти рано, на аттракционы тоже... Эррик, а ты родным что подарить хочешь? Призадумавшись, Эррик покусал губу и расплылся в хулиганской ухмылке: — Что-то яркое, что будет непривычно для них, но похоже на привычное. Детский пистолетик для мамы, к примеру. Понимаешь, о чем я? — О! Это к Чирру, он из дерева режет. Обычно — вазы вытачивает и всякое такое, серьезное, но на Снегобабу — детские игрушки! — Яри уже схватил за руку, потащил привычно, не забывая рассказывать, что вокруг: — Мы на храмовой площади, здесь сейчас лабиринт. Настоящий, Чирра еще поискать надо, как и маму. Слышишь, полотнища на ветру хлопают? Это палаточками и просто кусками тента все перегородили, оставив место для аттракционов и танцев. А все остальное перемешали так — ух! И вас с праздником, Дирран! — последнее уже явно предназначалось не Эррику. Тот только уши навострил, вылавливая из какофонии голосов «Ньярр, Ньярр». Кажется, Яри в городке знали и не забыли за время отсутствия, просто в прошлый раз праздник был другим, не подразумевающим особых поздравлений. Да и не общались они тогда ни с кем, некогда было. Сейчас же Яри вертелся, то останавливался перекинуться парой слов, то тянул дальше, треща без умолку. Казалось, вместо серьезного молодого человека рядом с Эрриком идет один из мелких, у тех тоже рты не закрывались. Окружающее сыпалось на Эррика вместе с этим треском. «...тут компот, чуешь, как ягодами пахнет? Но в нас пока не влезет, нет-нет, тетушка Уррна!» «...вот, потрогай — из глины...» «...кованное, представляешь! А как настоящее, только на ощупь и отличишь!» Эррик послушно трогал, принюхивался, ощупывал и только крепче сжимал ладонь Яри, не давая ему улететь в невидимую, но ощутимую всеми боками и хвостом круговерть в огороженных полотнищами проходах лабиринта. Детский визг, радостный и громкий — «Там карусель! Но тебя не выдержит, прости, Эррик», чей-то басовитый смех, Яри дернулся и заохал — кажется, его по спине похлопали? Сунутый в руки и мгновенно «опознанный» по очертаниям кусок дерева — сколько он в детстве матушкино наградное оружие таскал, получая за это, конечно, но не прекращая — «Вот, как ты хотел, пистолетик!». И голос продавца, удивительно размеренный, почти ленивый — «Ну, молодой человек, сколько камушков за него дадите?» — Работа мастера — бесценна, я готов отдать за нее все, — изобразил абсолютную серьезность Эррик. — Э... Да ладно, ему цена — один камушек! — Ну, хорошо, на один меньше. — Нет-нет, слишком много. Два — и довольно. — Да что вы, мастер, хотя я согласен, три камушка себе оставлю на пирожок. — Ну нет, я так не могу. Три так три — только мне. Эррик ухмыльнулся, кивнул и протянул на голос три кругляшка-«камешка». Продавец захохотал, забирая их: — Ньярр, твой парень — просто хитрый выкуснев сын! Со мной еще никто так не торговался, чтоб я сам на свои игрушки цену сбивал! — Какой есть! — гордо откликнулся Яри, и Эррик невольно приосанился от этой гордости. Приятно ж, что ни говори. — Идем, помогу упаковать. И скажешь, что еще нужно. Там, куда утянул Яри, было потише и стояла лавка или что-то такое. — Закуток со столиками, чтобы можно было передохнуть. Тут щитами огорожено, можешь прислониться к стенке. Эррик так и сделал, давая отдых уже немного уставшей ноге. Хотя, если сравнивать с тем, как она болела месяц назад — все было гораздо лучше, чем он мог ожидать. А ведь дома не замечал, что даже после долгих блужданий по лесу, со всеми его корнями и камнями, не хромает так отчаянно, как раньше! — Я очень смутно представляю, что можно было бы подарить отцу, а вот Миру... Он очень любит вести записи в таких, знаешь, строгих ежедневниках — подражает нашему папочке. Есть тут что-то такое... Детское, но в меру, не хочу ранить его гордость, просто показать, что не стоит забывать, что ему всего-то недавно двадцать минуло? — Блокнот в кожаной обложке? Такой, хм, с состаренной бумагой и отпечатками трав?.. — Чуть более детское. Если там еще и рисунки байков будут — он пищать будет. — Поищем, — оптимистично откликнулся Яри. Присел рядом, обвив вытянутую ногу хвостом. — Спасибо. — За что? — Я с детства мечтал показать кому-то нашу ярмарку. Не мелким, не друзьям, а совсем-совсем не знавшему, как у нас бывает. — Это тебе спасибо, мой хороший, — Эррик приобнял его за плечи, потрогал уши и аккуратно натянул на голову капюшон куртки. — Когда твоя жизнь — сперва чопорные приемы, а потом сплошная круговерть тренировок и выступлений, как-то совсем забываешь, что бывает что-то еще, другое, не похожее. Ты мне это показываешь, Яри, и это очень много значит для меня. Ньярр уткнулся носом в меховой ворот его куртки, и Эррик не стал бы утверждать, что тихий всхлип ему на самом деле не почудился — вокруг все еще шумела ярмарка. Передохнув, с новыми силами окунулись в ее круговерть, отыскав и большой блокнот с удивительно детальными, как сказал Яри, рисунками байков, и набор резных костяных ручек, который выглядел вполне респектабельно, если не присматриваться и не видеть, что они украшены символикой молодежных музыкальных групп. Эррик их на ощупь различил и расплылся в широкой улыбке. Описывавший будущий подарок Яри сказал, что издалека в самом деле не понятно, а Эррик припомнил, что в отцовском кабинете на стеллаже с классикой пару раз мелькали обложки со слишком уж узнаваемыми логотипами. Он тогда подумал, что это Миррин притащил, а после как-то стал невольным (и тайным, естественно) свидетелем того, что отец у него не совсем уж плесневелый властный сухарь. Сейчас вот вспомнилось — и подумалось, что подарок будет отцу по душе. Он с радостью бы продолжал прогулку по ярмарке, но все-таки постоянный шум, толчея и необходимость все время быть на ногах его порядком утомили. Эррик думал, что это все от непохожести окружающего на привычную ему упорядоченную суету тренировочного процесса, о соревнованиях и говорить не стоит — там вообще все иначе, и на волне адреналина все пролетает мимо сознания, а после, в отходняке, команда всегда старается держаться вместе и отдыхает так, как комфортно всем. Закончилось все тем, что ни Яри не успел заметить его состояние, ни он сам рот не открыл. Свободную руку внезапно сжала тонкая ладошка, увлекая в сторону их обоих. — Сели. Ну или ты сел, а ты, Ньярр, за прилавком присмотри, — голос Мья звучал строго и сурово. — Ох, да, мама! Спасибо! — отозвался Яри смущенно: он уже понял свой промах. — Я в порядке, — запротестовал Эррик, но его с неожиданной для хрупкой женщины силой усадили на оказавшийся прямо под коленями стульчик, а в руки сунули что-то, похожее на толстостенный стакан, источающее тепло и запах трав и меда. — Пей и отдыхай. Будто я не знаю, как может утомить ярмарка. — Спасибо, матушка Мья. — Тут не спасибо говорить надо, тут вам обоим холки мылить... Сиди, я сейчас, — по руке мазнуло пушистым хвостом, видно закуток с прилавком был крошечным. Разговор с покупателем звучал совсем рядом, Мья торговалась весело и на удивление негромко, Яри поддакивал то ей, то покупателю, внося сумятицу и сбивая с толку. Несмотря на усталость, Эррик наслаждался этим: со стороны все-таки слышится все иначе. Он не выдержал и засмеялся, когда человек ушел от прилавка: — Это было просто непередаваемо. — Ну так не передавай, — хмыкнула Мья, садясь рядом. — Ты помнишь, что я тебе обещала, Рик? — Стеклянного дракона-Иррчи? — подался Эррик вперед. — Да! Хочу-хочу! Рядом смешливо фыркнул Яри, но Эррик и не подумал смутиться, может же он тоже немного побыть ребенком? — Торговаться не буду, учти, цена назначена заранее. И она самая большая на ярмарке. Все еще хочешь? — Да! Эррик навострил уши: интересно — какая это самая большая цена? Ярмарочных «денег» у него почти не осталось, разве что с пяток «камешков» наберется. Но он чуял подвох. И даже не удивился, когда Мья наклонилась близко-близко, к самому уху. Шепот был еле слышен даже ему: — Улыбка Ньярра. И, громче, отодвинувшись и мазнув пальцем по шрамам на щеке: — Для тебя — всего одна. Эррик озадаченно почесал в затылке. Если честно — он никогда не знал, как и что делать, чтобы вызвать у собеседника какие-то определенные эмоции. В работе помогало чутье и некоторый опыт, почерпнутый из жизни до байкара, а вот целенаправленно... Махнув хвостом на размышления, он развернулся к Яри, поймал ладонями его лицо и попросил: — Улыбнись мне, мой хороший. И почти увидел эту улыбку, почувствовал под пальцами — чуть растерянную, но искреннюю, лучащуюся теплом от глупой, в общем-то, просьбы. — Эррик? — Яри осторожно взял его за запястья. — Какого цвета у тебя глаза, Яри? — забыв о торге и всем прочем, спросил Эррик. — С-синие... А зачем?.. — Я так хочу их увидеть... Больше, чем что бы то ни было еще. Твои глаза, твою улыбку, тебя всего. Эррик сглотнул, заставил себя замолчать, притягивая Яри к груди и обнимая. — Выбери украшения на окна сам, ладно? То, что понравится именно тебе. — Хорошо, Эри. И кто бы сказал, почему Яри так дрожит под руками?***
Хорошенько подумав, Ньярр отказался тащить Эррика на сжигание Снегобабы. Ну в самом деле, не последний же праздник в их жизни, а Эри и без того уже устал. Так что, собрав все приобретенное на ярмарке, они тихо ушли домой и почти сразу завалились в постель, согревшись под душем. Правда, спать не хотелось: оба были слишком взбудоражены и на эмоциях. Не хотелось даже ласкаться, Ньярр просто угнездился в теплых объятиях своего теперь уже жениха — жениха, Всеблагая и Всемилостивая Мать! — и попросил: — Расскажи что-нибудь? — Рассказать? Хм... Ладно. Но сперва спрошу, Яри: как ты смотришь на то, чтобы поехать завтра к моим? Далековато, конечно, но если выедем с ранья, то к ночи доберемся до Рондарра, там переночуем, и к вечеру будем в Марассаре. Пока новогодние праздники, отец и Мир дома, а я бы хотел, чтобы вы познакомились поближе, да и соскучился все-таки. — Ну... Если ты обещаешь ехать так же осторожно, как ехали сюда — то согласен, — подумав, решил Ньярр, с удивлением осознав, что не боится встречи с родней Эррика на их территории. В смысле, видеть он всех уже видел, а что до рассказов о том, как себя положено вести — ну вспомнит обязанности медбрата: не отсвечивать и быть предельно вежливым. Должно сойти, за неимением выучки, уж потерпит, пока Эррик будет отдыхать. А сам расслабится дома. — Ты в тандеме ведущий, мой хороший, — улыбнулся на его слова Эррик. — Я-то что, я просто держусь вместе с тобой за руль. Ну а что касается рассказа... Ты на ярмарке удивился, когда я сказал про байки в блокноте, я почувствовал. На самом деле, Мир ими увлекся гораздо раньше меня. Мелкий был — только их и рисовал, модельки собирал, гонки смотрел, даже если запрещали или передача поздно была. Когда я уходил из дома, боялся, что Мир меня возненавидит: я ведь не оставлял ему выбора, кроме как пойти по стопам отца, а сам вроде как украл его мечту. А когда он приезжал к нам в последний раз, мы поговорили. Оказывается, я надумал себе много того, чего не было на самом деле. Мир, хоть и выглядит очень взросло и серьезно, тот еще трусишка. Он сам так сказал, не фыркай, как ежик, Яри, — он взлохматил гривку Ньярра. — Цитирую: «Я мог на этих зверюг смотреть на расстоянии и мечтать, но никогда бы не сел в седло, я не такой безбашенный, как ты, брат». Мир сказал, что гордился мной, когда увидел, как я выступаю, когда моя команда начала выбиваться в лидеры. Молча — понимал, что я не просто так взял мамину фамилию. А ты не представляешь, чего для него стоило это молчание, он-то думал, что родители на меня злы, и ему не с кем было обсудить мои успехи. А потом, незадолго до аварии, узнал — ну, как узнал... подсмотрел и подслушал, это у нас семейное, — что отец тайком смотрит прямую трансляцию с Кубка Северной Звезды. Тогда они и смогли поговорить, понять друг друга. — И поболеть за тебя вместе? — невольно улыбнулся Ньярр. — Знаешь, не представляю их, сидящих возле экрана. Вернее, брата твоего представляю, даже маму — но не отца. — Его вообще мало кто знает — настоящего. Даже мы. Он такой... как ракушка — закрытый, строгий, холодный. Так воспитан, и надо очень хорошо присмотреться и... вырасти, наверное, чтобы понять, как он на самом деле к нам относится. Я тебе говорил про его сватовство к маме. Это ведь она нам с братом рассказала, и я долго не верил, что это правда, не мог соотнести отца, каким я его знал, с тем молодым человеком, который был способен на безумства ради любимой женщины. Я ведь, мой хороший, и сам только недавно начал что-то понимать. И не скажу, что так уж хорошо или сразу правильно. Потому — очень тебя прошу, если я вдруг начну косорезить, не обижайся сразу, сперва поговори со мной. — Я всегда с тобой говорил, — напомнил Ньярр. — С самого начала, помнишь же. И... Эррик, не волнуйся, все будет хорошо. Я думаю, твои родные уже поняли, что я для тебя значу. «Достаточно вспомнить измененный контракт», — подумал он, но вслух говорить не стал. Кое-что вообще не стоило озвучивать. Или делать это именно ему. Если эрл ур-Фиор захочет сказать об этом Эррику, то так и сделает. Ньярр почти был уверен в том, что разговор на эту тему у них будет — не тот эрл Таррон человек, чтобы не волноваться о сыне и всех аспектах его жизни, уж это-то Ньярр понял по всем кусочкам мозаики, в которую складывалось все, что он знает об Эрриковом отце. Пораньше выехать не получилось. Сначала разоспались, даже Эррик проспал свой обычный подъем, а предупредить хоть кого, чтобы разбудили, забыли. Да и кого — весь дом спал носом в хвост, набегавшись на ярмарке и празднике, затянувшемся до самой ночи. Потом пока запаковали понадежней подарки — под стекло вообще пришлось выделить отдельную сумку, которую Яри бережно повесил на плечо, побоявшись класть с остальными вещами. Пока поели на дорогу и нашли, куда сунуть сверток с пирожками «на перекусить», пока обняли маму и перетискали мелких... В общем, тусклое зимнее солнце уже ощутимо поднялось над горизонтом, когда Жуть вывернул на трассу. Маркарт-Подгорный не был каким-то особо значимым центром, разве что из-за каменоломен, где добывался лучший на Севере гранит, сопутствующие ему аметисты, хрусталь и гематиты. Так что трасса вела именно к горам и рабочим поселкам, а Маркарт был выстроен чуть сбоку, изначально там селились семьи горняков и пастухов. Собственно, эта трасса и была единственной крупной транспортной артерией, по которой шло все движение на юг и юго-восток. И если перед праздником она была почти забита машинами, то после него — ровно в той же степени пустынна. Изредка попадались большегрузы, ну так работы на шахтах — они и в праздники не останавливаются, неудивительно. А вот легковых машин и байков почти не было, люди-то отдыхают, многие еще и похмельем маются, «напраздновавшись» накануне. Это они с Эрриком ничего хмельного не пили, хотя на ярмарке продавали горячее вино с пряностями и густое крепкое пиво. Но Ньярр привык держать голову чистой, сказывалось храмовое обучение, а Эррик вообще не пил ничего крепкого — не с его занятием. Проверки байкэрлам устраивали жесточайшие, для их же собственной безопасности, и глоток алкоголя мог привести к моментальному вылету с соревнований. Пили вчера весь день подогретый компот тетушки Уррны, впрочем, ни капли от этого не расстраиваясь — после душистого взвара на языке надолго оставался привкус ягод и трав, а уж бодрило и согревало не хуже вина. Вот и ехали теперь практически в одиночестве, наслаждаясь пустой трассой и снежной тишиной, в которой глох и вяз басовитый рокот мотора, словно в вате. Так же как глохли звуки движков грузовиков, натужно ползущих в одну с ними сторону, которых они обгоняли, или бодренько спешащих по встречке налегке. Цепко держась за руль, Ньярр следил за поворотами трассы, лениво размышляя, что да — есть прелесть в подобном. Пусть он откровенно побаивался скорости и без поддержки «драконов» не решился бы промчаться, чтоб ветер в морду, но вот такое почти медитативное состояние ему очень нравилось. Шуршали шины, мерно рокотал мотор, грел спину Эррик, мелькали черные росчерки стволов, припорошенные снегом, и хотелось, чтобы поездка длилась и длилась. Эдакая застывшая в безвременье картинка, кусочек витража, выпавший из общего течения жизни. Они остановились перекусить в уже знакомом кафе, дозаправили Жутя, погрелись — и снова выехали. Ньярр отметил промелькнувший мимо указатель: через двадцать лиг должен был быть поворот на горный серпантин — дорогу к их дому и базе «Черных крыльев». Подумалось: он уже настолько легко говорит это «их дом», что просто не верится. А ведь какие-то полгода назад он смотрел на дом на склоне горы и немного завидовал тому, кто забрался в такую живописную глушь. Считал чужие деньги, прикидывал, сколько получит. Знал бы, сколько получит на самом деле... Но боги не дали простым людям права видеть свое будущее, и оно, наверное, и к лучшему. Задумавшись, он не сразу обратил внимания на едущий навстречу грузовик. Вернее, не обратил бы вообще, если бы тот на абсолютно пустой в обе стороны дороге вдруг не завилял, то выезжая на их полосу, то возвращаясь на свою. И если бы он при этом еще и скорость не увеличил: Ньярр видел, как темнеют и густеют клубы дыма, вырывающиеся из выхлопной трубы, выведенной за крышу кабины. Он даже не испугался почему-то, хотя стоило бы. Вернее, испугался, но не за них с Эрриком: Жуть крохотный по сравнению с грузовиком, юркий, а он уже выворачивал руль, сворачивая на обочину. По-настоящему испугался Ньярр за водителя грузовика, которому, наверное, стало плохо — за лобовым стеклом виднелась наклонившаяся, приникшая к рулю фигура. Неужели сердце прихватило? Бесхвостая Мать, лишь бы сознание не потерял! Если навалился всем весом, и будет набирать скорость дальше — то на следующем же повороте вылетит с дороги и... И уже не помочь, в кровавую кашу разнесет же! — Что случилось, Яри? — Да тут, кажется, водитель грузовика за рулем уснул, его по дороге мотает. — Нажми сигнал, если уснул — услышит и проснется. Ньярр мысленно хлопнул себя по лбу, но время терять не стал, вжал пальцы в гладкую полоску, заставляя Жутя выдать свою яростную вибрирующую трель, которую в самом деле невозможно было бы не услышать, даже, наверное, в кабине грузовика. Показалось — или водитель и правда вздрогнул, сел чуть прямее? И... крутанул руль?! — Эррик! — хриплый от ужаса вопль вырвался сам собой, когда Ньярр понял, что махина, которая должна была пролететь мимо них, теперь несется прямо на замершего на обочине Жутя. — С седла, быстро! Они не успеют — Ньярр понял это совершенно отчетливо. И даже если бросят Жутя и рванут через узкую полосу поля к ближайшим деревьям заградительной лесополосы, тот, кто за рулем, не удовлетворится раздавленным байком. Все звуки стихли, словно выкрутили на минимум уровень громкости. А вот зрение внезапно обрело четкость и глубину, и Ньярр смог увидеть лицо водителя за стеклом кабины, его бешеные глаза — из них смотрела смерть. Ему вовсе не было плохо. Когда плохо — в глазах стоит боль. Боль и страх собственной гибели, а не злобное желание увидеть размазанными по земле других. Эррик уже рванул в сторону, вцепился в плечо Ньярра, старясь стряхнуть с Жутя, утянуть следом. Но все это было медленно, как во сне. Ньярр с отстраненным интересом смотрел, как поднимаются его собственные руки — так же медленно, нехотя, складываясь в неосознанном жесте защиты и отрицания, будто пытаясь отпихнуть надвигающуюся громаду. Отпихнуть. Остановить. Не дать убить их с Эрриком. Не сейчас, когда все налаживается. Не дать обречь снова на тот кошмар ран и переломов. Время замерло — а потом рвануло вперед вместе с ринувшейся из тела магией, стоном корежащегося металла и — или это он себе сам додумал? — истошным криком сминаемого в лепешку человека.
