Бешеный

      Полгода назад Ньярр подумал, что Эррик шутит. Ну не мог он всерьез предлагать такое...       Оставить команду, дом, да все оставить и отбыть в полную — для него полную — неизвестность вместе с Ньярром. Нет, конечно, и почта была под рукой, и все остальное, но представить, что Эррик Бешеный добровольно сидит и ждет, пока его жених явится с учебы... Это ж вообще в голове не укладывалось.       И правильно не укладывалось, потому что Эррик не сидел и не ждал. Он тоже учился, правда, взял себе только два лекционных курса в высшей школе экономики и финансов. В первый, наверное, раз не пошел против слов отца, а поступил согласно его совету.       О, когда через неделю после того странного разговора с братом Оррасом в клинику приехали эрл ур-Фиор с детективом Расайдом и вывалили на них результаты предварительного расследования, стало не до шуток. Потому что это уже было не просто покушение — два даже — на жизнь чемпиона. Там оказались замешаны такие силы и такие деньги, что Эрриков отец очень проникновенно попросил обоих тихо посидеть в выбранном ими для учебы городе, не высовываясь. Потому что ставки — во всех смыслах — были слишком высоки.       — А за командой присмотрят мои люди. Я обещаю — шерстинка с хвоста ни у кого не упадет. Эррик, знаю, ты мне никогда особо не доверял, но сейчас прошу — доверься. У меня больше сил и возможностей распутать этот клубок и оберечь и тебя, и твоих.       Смотреть, как Эррик принимал то решение, было больно. Забавно: Ньярр знал боль физическую, узнал боль от собственной магии, а тогда понял, как это — когда душа болит. За кого-то. За Эррика, который буквально с треском, с хрустом рвущихся жил выдирал из себя все то, что мешало поверить отцу, поверить и довериться, доверить самое ценное — после него, Ньярра — команду.       Он сделал это. Пожал отцу руку, а потом, плюнув на все, крепко обнял, и Ньярр поймал себя на том, что широко, счастливо улыбается. Эррик простил семью и снова принял ее — это ли не могло не радовать? А еще — дико смущать, потому что эрл Таррон, улучив минуту, когда Ньярр остался один, подошел к нему и поблагодарил. Именно его. Ньярр понимал, за что — но тогда у него жарко-жарко горели уши и хвост норовил спрятаться между ног.       Окончательно добило заявление, что учебу ему оплатит семья. Вот так просто — семья.       От попытки провалиться сквозь землю спасли взвывшая аппаратура и прибежавшие целители, шустро выставившие эрла Таррона прочь, а в Ньярра влившие успокоительное. Но до сих пор при виде отца Эррика у него начинали пылать уши, а в учебу хотелось вгрызться еще сильнее, хотя куда уж.              Сармаат, огромный и ничуть, ни капли не похожий на его родной Маркарт, на окружной центр Рондарр или даже на столичный северный Марассар, привольно раскинулся на обоих берегах полноводной спокойной Сатьи, заплел реку кружевом пешеходных и транспортных мостов. Как говорили путеводители, сверху он похож на драгоценную друзу: Старый город, словно ее сердце, окружают светящиеся кристаллы высотных построек, а их — гигантское парковое кольцо. В Старом городе и располагался огромный храмовый комплекс, к которому относилась Высшая школа медицины и целительства. Семья сняла для них с Эрриком роскошные апартаменты неподалеку, примерно в получасе неспешной ходьбы от храма. В любую погоду эти полчаса были прекрасным поводом настроиться на занятия, проходя по узким кривым улочкам, обсаженным вечнозелеными свечами кипарисов, с густыми живыми изгородями и роскошнейшими цветущими гиацинтами, заплетающими фасады старинных зданий.       Эррикова школа располагалась в другой стороне, и для него, чтобы мог ориентироваться, специально приобрели собаку-поводыря, под стать Эррику — громадного медведеподобного волкодава, флегматичного и спокойного, как плюшевая игрушка, если не обращать внимания на улыбчивую клыкастую пасть. Эррик не показывал — но обрадовался такой животине куда больше, чем думалось. Всегда мечтал о собаке? Возможно. Ньярр только улыбался и трепал пса по ушам, что тот сносил со стоическим терпением.       Странная у них жизнь началась. Как будто... Как будто с нуля, будто переезд стер все, что было до, выкинув их в какую-то чужую шкуру. И дело было даже не в том, что к жаре почти Юга оба привыкли далеко не сразу — страдали сообща, линяли тоже. Дело было в том, что они оба потеряли себя-прежних.       Ньярр иногда замирал возле зеркала, здесь встроенного прямо в стену, с выложенной мелкой цветной мозаикой рамой. Замирал, разглядывал того незнакомца, который настороженно смотрел из зазеркалья. Касался пальцами крохотных прохладных плиточек, не решаясь прикоснуться к самому зеркалу.       У незнакомца был очень серьезный, сосредоточенный взгляд, отросшая просто неприлично гривка, забранная в низкий хвост. У незнакомца было лицо человека, который четко знает, чего он хочет — к примеру, дослушать спецкурс по устройству органов зрения. Еще от незнакомца шло странное, невероятное почти ощущение шибающей по сознанию магии. Магии, которую теперь можно было без опаски, полноводной рекой, а не тонюсеньким ручейком, сливать в Эррика. Магии, которой хватало на любое заклятье на практикумах. Магии, от которой колдовской зеленью светились зрачки не только в темноте, но и при свете дня.       А еще этот незнакомец притягивал к себе — и не только Эррика. Он был словно яркий костер, разожженный божественной рукой, на свет которого слетались и ничем не примечательные «яблоневые совки» — серьезные, погруженные в занятия ученики, и «лазоревки» — самые яркие, самые выделяющиеся однокашники.       В первые дни Ньярр этого и не замечал, слишком ошарашенный, пытающийся понять, что к чему и куда вообще бежать. Слишком уж резкий переход — от безликости больничной палаты к этой всей зелени и суете. Его ж ведь держали под присмотром до последнего, даже когда исцелился полностью. И потом не было поездки на Жуте, которая бы помогла справиться с переходом — нет, запихнули обоих в салон дорогущей машины и повезли.       Жутя потом тоже доставили, но он как-то сиротливо и, как иногда казалось Ньярру, обиженно стоял под чехлом в подвальном гараже. Ну кто бы Ньярру сказал — да те же полгода назад! — что он будет скучать по неторопливым поездкам на этом своенравном чудовище, зато с Эрриком за спиной — вряд ли он бы поверил.       Однако прошли, пролетели, незаметно испарились невесть куда эти полгода. И Ньярр словно бы потихоньку просыпался, оглядываясь, наконец, вокруг и начиная замечать то, на что не обращал внимания, глубоко погрузившись в привыкание к новому.       Изменился не только он. Изменился и Эррик. Видь он — наверное, возле зеркала бы и вовсе столбом замер, не понимая, кто смотрит на него в ответ. Но Эррик не видел, зато видел Ньярр.       Видел шорты и распахнутую на груди рубаху, выставляющую напоказ татуировку. «Жарко!» — смеялся Эррик, вычесывая отчаянно линяющий хвост.       Видел, как небрежно ложится рука на загривок пса, будто всегда там лежала, как идет, будто и не скрывает верхнюю часть лица залихватская повязка, ярко-зеленая, с логотипом команды.       Эррик обрел уверенность. Не то чтобы она была ему раньше не свойственна, но он словно бы прекратил мучиться своей слепотой. От него тоже шибало во все стороны: силой, спокойствием, жизнью. И чем-то еще, что иногда казалось Ньярру незримыми, но ощутимыми щупами его чутья. О, Эррик был не костром — пожалуй, Ньярр уже точно определился, чем он был. Океанской гладью. Обманчиво-спокойной, под которой легко прятались и подводные штормы, и гибельные течения, и завораживающая красота и опасность рифов. И все это ничуть не меньше привлекало к нему взгляды, как пляшущие на ряби воды солнечные лучи.       Иногда этот чужой интерес приводил к забавным последствиям. Ньярр осознал, к примеру, что собственник ничуть не меньше, чем Эррик, только предпочитает это не демонстрировать... настолько явно.       

***

      Вырванный из привычной жизни уже во второй раз, Эррик поймал себя на том, что удивительно быстро приспосабливается. Пусть он и не променял бы по доброй воле и в других обстоятельствах свой медвежье-драконий северный угол в горах на этот суматошный, шумный, жаркий, наверняка яркий и пестрый Юг — ну, или почти Юг, но и здесь он быстро нашел то, что ему было интересно. Потому что иначе оставалось бы просто лезть на стенки в ожидании, пока у Яри закончатся занятия, да и после у того были какие-то домашние задания, от которых его не следовало отвлекать еще часа два. Нет, если б не выбранные курсы лекций, он бы с ума тут сошел. А так — забивал себе голову очень нужными для работы знаниями, старательно записывал — и на звуковой кристалл, и кое-что на миник, дома переслушивал, готовясь к опросам, созванивался с менеджерами команды, с ребятами. И время пролетало незаметно — до того часа, когда можно было взять Яри в охапку, вытащить на широкий балкон, увитый гиацинтами и вьюнком, усадить себе на колени и отпоить свежим соком, накормить варварски заказанными из ближайшей кафешки мясными шариками с сыром или рыбными палочками с кусочками сладкого земляного яблока. А потом слизывать с его губ острый соус и привкус маранса, смеясь на его шипение, что люди увидят — и все-таки подчиняться, уходить в прохладную спальню, падать на кровать и любить, заставляя отрешаться от дневных забот.       Плевать Эррику было, если кто-то их увидит: у обоих на пальцах сверкали чистым серебром помолвочные кольца, выполненные по эскизу самого Яри, в виде стилизованных цепочек, перевитых огненными язычками или волнами, на ощупь он этого не смог понять, а спросить почему-то не догадался. Не плевать было, если замечал чужое, слишком уж навязчивое внимание к Яри. Как в тот день, когда пришло в голову не оставаться после лекции обсуждать услышанное с наставниками, как это уже стало привычно, а встретить Яри у ворот его школы, рванув наперегонки с Медведиком под мелким дождем, по лужам, к храмовому комплексу.       — Эррик, ты с ума сошел!       Привычный вопль «неисправимого целителя» заставил слегка сконфузиться, но ровно до момента, когда понял, что Яри слишком уж тесно обступают его однокашники. И дракон внутри мгновенно встопорщил чешую и рога и зарычал, исходя дымом и искрами: «Мое!». Эррик поддался ему, подошел, злобно вздернув губу, оскалился в том, что нельзя было, наверное, даже отдаленно назвать приветливой улыбкой, выдернул Яри из кольца чужих тел, не обращая внимания на то, что кого-то там отталкивает. Прижал, собственнически и властно, не позволяя вырваться и отступить, соблюдая какие-то там смехотворные приличия.       — Р-р-решил пр-р-рогуляться, Яр-р-ри. Встр-р-ретить тебя.       И поцеловал, запустив руку в мигом растрепавшуюся гриву, почти сжимая за загривок. Единственное, на что хватило соображения — не выпустить когти. А хотелось, хотелось процарапать возмутительно гладкую кожу, оставить следы, пропитать своим запахом, чтобы точно знали — его.       — Домой, — услышал, когда все-таки прервал поцелуй. — Домой, Эрр-рик!       Конечно, домой. Эррик был уверен, что сможет дотерпеть до дома. Первые минут десять — был. А потом уже нет, потому что над головой громыхнуло и по плечам забарабанил усиливающийся дождь, и Яри дернул его за руку, затаскивая под козырек чужого парадного подъезда, переждать... Эррик вжал его в двери, упираясь одной ладонью в прохладные шершавые доски, оберегая от соприкосновения с ними, впился в приоткрытые от быстрого дыхания губы жадно и почти жестоко. Медведик подпирал его сзади, прячась от ливня, слегка поскуливая. Эррик мысленно пообещал ему вкусняшку потом, дома, за терпение — и целовал, целовал Яри, рыча на выдохе, вклиниваясь бедром между расставленных ради устойчивости ног, чувствуя отклик тела, льнущего к нему, такое же сумасшедшее желание, плавящее разум и все привычные догматы благопристойности. Что-то еще оставалось — немного, последние крохи. Только на них и добрались, когда ливень стих, словно боги там, в небесах, захлопнули заслонку.       Уже на лестнице Эррик умудрился расстегнуть рубашку Яри, выдернуть ее из-под ремня. Расстегивать пряжку и одновременно пытаться попасть ключом в скважину было неимоверно трудно, но он справился.       В узком коридорчике прихожей было не развернуться, но где-то там Яри потерял туфли и брюки, даже на ощупь так провокационно обтягивавшие его стройную крепкую задницу, а спущенная с плеч рубашка спутала ему руки в локтях. Жадно целуясь, собрали все углы по пути в спальню. Эррик толкнул Яри к стене уже у самой кровати и опустился на одно колено, крепко прикусывая гладкую кожу на бедре, там, где заканчивалась мягкая шерстка. Выслушал рычащий стон и прянул вверх, проходясь языком по ямочке в паху, по бешено бьющейся под кожей жилке. Сжал ладонями ягодицы, слегка выпуская когти.       — Эрр-р-р-р...       Возглас Яри закончился задыхающимся вскриком, когда он все-таки поймал губами, всосал, сдвигая шкурку, до самого узла, сжал, чувствуя, как упруго утыкается острая головка в нёбо, проскальзывая в горло, как напряженно выгибается и дрожит разгоряченное тело.       — Эри!       Он не собирался все закончить так быстро. Нет, не сейчас. Пережимая губами, собрал на пальцы собственную слюну, толкнулся в пульсирующие мышцы, раздвигая, расслабляя и дразня. Отпустил и почти бросил на постель, тут же дернул, переворачивая на живот, сдвигая на край кровати, еще больше спутывая руки. Наклонился и укусил за ягодицу, сжал основание хвоста, размашисто вылизал, снова запустил под него пальцы, пока свободной левой сдирал с себя дико мешающиеся шорты. Наклонился, прихватывая зубами за плечо, судя по вскрику — оставляя чувствительный укус.       Искусать и пометить. Чтоб заживало долго, долго саднило эти следы под шелковыми рубашками. Чтоб поводил плечами — и чувствовал каждый из них, помня, кому принадлежит.       — Эр-р-ри... ха-ах... прошу!       «Проси, да. И я дам — все, что только пожелаешь... Мой!»       Клыки впились в загривок с первым длинным, неостановимым движением — до конца, пока не вжался во вскинутый навстречу зад. Коготь очертил сосок, выверенно сжались пальцы, причиняя сладкую боль. Билась и вибрировала, донося даже малейшие нюансы ощущений, струна их связи. Эррик метил и втрахивал в кровать, не жалея. Пережимал под твердеющим узлом и снова метил и трахал — размашисто и жестко, не слушая мольбы и стоны — только их связь. Только все сильнее захлестывающее Яри сумасшедшее желание. До обессиленного хриплого крика, до момента, когда вспыхнуло внутри головы горячее солнце — и смог отпустить, наконец, и своего дракона в полет.       Опустошительное удовольствие отправило обоих в короткую дрему, даже не дав толком лечь — оба так и остались наполовину на кровати, наполовину на полу, разве что даже во сне Эррик опирался на согнутые руки, не наваливаясь всем весом на прижатого грудью к постели Яри и на его руки, так и зажатые между ними. И очнулся он первым, легко выскользнул из расслабленного тела, мокрого от еще не застывшего семени и не успевшего испариться пота, сел на пушистый ковер у кровати, на ощупь стягивая с Яри растерзанную рубашку. Ею же и вытер, уже осторожно и ласково. Голову вело, внутренний дракон сыто и довольно урчал.       Он поднялся, залез на кровать и подтянул к себе сонно-расслабленного Яри, собственнически прижимая к груди спиной. Оба они — те еще собственники, но он, наверное, просто привык выражать свои чувства и мысли недвусмысленно и четко, поступая вопреки семейным традициям.       

***

      Шелестнула перевернутая страница, и Ньярр некоторое время неверяще смотрел на оглавление. Он-то ожидал еще одной главы. Но так, наверное, было даже лучше — голова уже начинала побаливать, слишком много пытался в нее, многострадальную, уместить даже сейчас, в первые дни летнего отдыха. Слишком привык учиться, учиться и снова учиться, слишком многое нужно было узнать и понять. Но сейчас, пожалуй, он заслужил немного покоя.       Откинувшись на жестковатую спинку библиотечного стула, Ньярр со вкусом потянулся, вытянув стрункой хвост, и от души зевнул. Собрал книги, невольно улыбнувшись — все, минимум неделю он с ними не увидится. Сам так решил, нужно же и отдыхать, в конце концов — дома вон Эррик измаялся уже, у него занятия закончились раньше на несколько дней, ему не требовалось сдавать последние зачеты. Вот и мучился, даже снова на практику наведался, перепугав всех.       О да, ту первую совместную практику, которую вымолили наставники, прося показать взаимодействие сорванного и его якоря, Ньярр вряд ли когда забудет. Увидев с утра, как Эррик достает из шкафа костюм, Ньярр ненадолго потерял дар речи. Просто потому, что еще ни разу не видел его в чем-то настолько официальном. Обычно Эррик таскал или свой байкэрловский прикид, или кожаные штаны с безрукавками и свитерами, или как вот здесь — фирменные шорты разной степени потрепанности и легкие льняные и хлопковые рубахи с короткими рукавами или без оных. Но сейчас Эррик неторопливо застегивал мелкие перламутровые пуговки белоснежной сорочки, вдевал в петли серебряные запонки — правда, с неизменным лого команды из черной эмали. Светло-серый, в серебристый отлив, пиджак подчеркнул ширину плеч, а брюки — длину ног и хвоста. Ньярр крепко прикусил щеку, чтобы не раздеть его немедленно.       — Эррик, это просто нечестно, они все будут глазеть на тебя, а не на то, что буду делать я!       — Боюсь, меня в шортах на порог храмовой лекарни не пустят, — ухмыльнулся этот выкуснев сын, расчесывая распущенную гриву. — Заплетешь меня, мой хороший?       Ньярру пришлось собрать в кулак все свое самообладание, чтобы в самом деле заплести ему косу, а не... катастрофически опоздать на практику.       А на месте оказалось, что смотреть будут все-таки на него. Это сейчас Ньярр уже спокойней относился к подобным нежданчикам, а тогда искренне растерялся, когда наставник, помявшись, спросил, не согласится ли он вместо запланированного больного поглядеть на только доставленную девчушку. Ньярр согласился — и на всю жизнь запомнил эти огромные глаза, то, как девочка смотрела на «дядю, который сейчас сделает так, чтобы не болело».       Их потом еще много было, в храмовый комплекс входило и детское травматологическое отделение, так что насмотрелись все они, будущие хирурги, на самые разные травмы в том числе и таких крох, что было страшно даже просто трогать, а уж резать-сращивать... Ничего, научились. Он, Ньярр, научился. Во многом именно потому, что все это время, начиная с того дня, чувствовал за спиной незыблемый свой якорь, стабилизатор, опору. Того, в чьи руки можно было упасть, выйдя из операционной, и закрыть глаза, зная, что все хорошо.       — Все хорошо, я больше не удеру от тебя в библиотеку, — сообщил Ньярр Эррику, открывая дверь их квартиры. Знал — тот будет встречать.       — Еще бы, Яри, — расплылся в хулиганской усмешке действительно стоящий в коридоре Эррик. — Потому что сейчас хватаешь рюкзак, кидаешь в него пару маек и шорт, и мы едем к морю. Медведика забрала Илли, обещала, что присмотрит, как за родным.       Илорра, закончив школу, выбрала творческую стезю, но, в отличие от матери, решила учиться на режиссера-сценариста. А одна из высших школ, дающих такое образование, тоже располагалась в Сармаате. Хотя Ньярру было вроде как лестно, что сестренка выбрала быть поближе к нему, он не отрицал немалой вероятности того, что на этот ее выбор повлияло одно случайное знакомство в ее предпоследний приезд к ним с Эрриком в гости с одним из его симпатичных сокашников.       Странно было понимать, что мелкая выросла, но почему-то именно за нее Ньярр почти не беспокоился. Может быть, потому что Илли во всем пошла в маму, а значит — твердо стояла на ногах и понимала, чего хочет? И всегда знала ответ на вопрос, хорошо ли ей. Как Ньярр сейчас.       — Уже бегу! — и правда побежал, сорвался с места, искать рюкзак и все затребованное, потому что Эррик, Жуть, море! Море-е-е!       

***

             Привычно, басовито и очень-очень довольно урчал мотор. Ньярр вдруг вспомнил свои страхи, когда впервые ехали в Маркарт, и не смог сдержать смех: нет, Жуть не жрал дорогу. Там, за их спинами, оставалась все та же ровная серая лента приморской трассы. Жуть летел по ней, и временами Ньярру казалось, что он не касается ее колесами. Черный прирученный дракон нес их все дальше и дальше на юг, и матовый металл его корпуса по вечерам, когда устраивались на ночлег в придорожной гостинице или ставили палатку, еще долго казался раскаленной чешуей, медленно остывая. Ньярр ни за что не променял бы эту поездку на комфортное, но такое скучное передвижение на рейсовом туристическом автобусе. Да, там был бы кондиционер и удобные кресла, были бы оплаченные комфортабельные гостиницы, но... Но не было бы «ветра в морду и ощущения мощи под задницей». Не было бы крепко сжимавших руль ладоней Эррика, лежащих рядом с его ладонями. Не было бы сумасшедших минут близости, когда укатывались в ближайшие заросли и трахались, как очумевшие, не слезая с седла.       Не было бы вот этого мгновения: трасса взлетела на высокий холм, вильнула в сторону, а они, съехав на узкую однополосную дорогу, пронеслись через поросшие седым белоколосом и горькой полынью дюны к раскинувшемуся на весь обозримый горизонт океану.       Он видел уже море, и не раз — выбирались, урывая момент. Все-таки за минувшие два года была не только учеба. Но каждый раз все равно был как первый, и Ньярр щурился на пляшущую по волнам солнечную рябь, вдыхал полной грудью, забывая выдыхать, и был абсолютно, полностью счастлив.       — Закат, Яри? — Эррик снял шлем и подошел к нему, обнимая. — Заночуем на берегу, как всегда?       — И костер... — Ньярр прижмурился, — Обязательно — костер.       И пусть бродить по берегу, собирая плавник, именно ему, как и возиться потом с розжигом, но видеть, как Эррик осторожно тянется к огню, подставляя ладони теплу, было слишком здорово, чтобы из-за такой мелочи лишаться удовольствия. Заодно и хвост разомнет.       Зато на долю Эри выпадало ставить палатку, а уж это он умел делать и вслепую, и мастерски. Потом-то опять Ньярру читать наговор от ползуче-летучих и кусучих тварей, в том числе и змей, которых тут водились несметные полчища, но и это не работа, а так, чистое баловство. Очень уж ему нравились старинные, певучие, вычитанные в храмовом архиве строки. Тоже в своем роде наследие Иррчи-Дракона, а может, и не его, кто теперь узнает?       — Надеюсь, те сосиски, что мы купили в последнем кафе, не успели зажариться по такой жаре сами по себе, — хмыкнул Эррик. — Хочу мяса с огня, как дикий звер-р-рь!       — Скажи просто — хочешь жр-р-рать! — в тон рыкнул Ньярр и занялся огнем.       — И так тоже верно, — прохохотал Эррик, выгребая из багажника Жутя провиант.       Солнце на Юге садится быстро, так что к моменту, когда над костром шкворчали и сводили обоих с ума ароматом сосиски, над головой уже раскинулось темно-синее небо, словно драгоценным горохом, усыпанное крупными звездами.       — Отдохнем, вернемся — и будет свадьба.       Эррик сказал это так же просто, как мог бы сказать «передай мне хлеба, Яри». Возможно потому, что для обоих оно было уже чем-то... Нет, не свершившимся, но нужным скорее окружающим, чем им самим. И Ньярр кивнул, осторожно вкладывая в руку Эррика веточку с нанизанной на нее едой. Зная, что тот уловит этот кивок, каким-то своим, невообразимым образом.       — Осторожней, горячее. Я надеюсь, твой отец все-таки не соберет на нее весь мир?       — Да ну, ты что, наших мам не знаешь? Они ж его загрызут, он сам так сказал в последнем разговоре. Так что всю организацию спихнул на «хрупкие женские плечи», не смейся, я цитирую.       Не смеяться не получалось — Ньярр ржал в голос, потому что у его мамы плечи при всей их видимой тонкости хрупкими не были, а уж у матушки Эррика!..       — Это мы как-нибудь переживем, — отсмеявшись, заключил он. Куснул сосиску, прожевал. — Эррик, я тут подумал...       Ну как подумал — рылся в архивах лично, до каких мог дотянуться, тряс обеих матерей, тряс всех, до кого только руки дотягивались. Он и дочитывал-то не только учебные материалы, параллельно с остальными делами они втроем с матушками провели исследование — хоть в какую историческую высшую школу подавай в качестве дипломной работы.       — М-м-мргм? — Эррик быстрее заработал челюстями, пережевывая только что откушенное, сглотнул и уже внятно спросил:       — Что подумал, мой хороший?       — Да, ерунду. Просто, кажется, я наконец-то понял, как появляются Весенние Псы, — Ньярр вздохнул. — В смысле, как именно — уже давно выяснили, ломали же еще тогда, в черные годы храмовничества. Но вот про якоря я только сейчас осознал.       — Что именно, Яри?       На губах Эррика почему-то таяла немножко лукавая улыбка, как будто для него уже давным-давно все было ясно.       — Ну, это же дар Бесхвостой Матери, — смущенно прижал уши Ньярр. — А она любит нас, своих детей. Любит, что бы мы ни натворили... А значит, якорем только любовь и может быть.       Он замолчал, потеребил кончик хвоста. Эррик ждал, пока договорит, чуял, что не все сказано.       — Я по крупице перебирал истории всех Псов, кто они были, за кого держались. Долго понять не мог — Доррас-Удача-в-пути мешал. Потом сообразил — он же безумным был.       — Да ну?       — Безумным, безумным, это просто надо целителем быть, чтобы разобраться. Писать такое не писали, но по всем признакам... Только он это безумие тоже в любовь переплавил — к морю. Оно его якорем и стало, понимаешь?       — Иди сюда.       Ньярр отправил в костер свою веточку, пересел, хотя они и так сидели, соприкасаясь боками. Эррик пригреб его на колени, прикрывая от налетающего с моря холодного ночного ветра. Наклонился к его уху:       — Ее, нашу богиню, называли Весенней Матерью. Весной все живое, очнувшись от зимнего холода, спешит вспомнить, что такое радость жизни. А это и есть любовь. В любом ее проявлении. И ее дар людям — дар магии — это тоже любовь. В каком бы аспекте он ни применялся, даже разрушительном, это все равно с какой-то стороны — но будет любовью. Я тоже много передумал за три года, Яри.       — Я тебе потом дам почитать, что мы нашли. Но я еще не все сказал, дослушай, — Ньярр положил ладонь на грудь Эррику. — Дело не только в любви. Якоря... Море Дорраса приняло — и в конце концов убило, так и не покорившись до конца. Такая уж у моря любовь, безумная, как он сам. Но остальные — они не просто любили. Я все думал — почему, чем ближе к нынешнему времени, тем Псов меньше? А потому что раньше умели жить для кого-то. Только у каждого эта любовь была не только якорем, но и шорами, даже у Иррчи — в его время слишком многое было на сословности общества завязано. Он так до конца дней и остался именно оруженосцем. Но сейчас...       Ему потребовалось глубоко вдохнуть, чтобы вытолкнуть эти слова.       — Но сейчас все иначе. Ты мой якорь, Эррик, но не шоры. Ты... ты веришь! Ты веришь так, что сметаешь любые ограничения! Это твое чутье, как ты говоришь... Нет у людей никакого чутья, научно доказано! У магов да, магия — но и только. Наставник Оррас просто не хотел, чтобы ты впал в отчаянье, а ты... Ты так верил, что сумел невозможное! Ты говорил, что из тебя плохой верующий — врал ты все. Ты веришь. Веришь, пусть даже для этого стал немного бешеным. И... рядом с тобой я могу все, Эррик. Все, во что ты поверишь.       — Я верю в тебя, Яри, — Эррик обнял его лицо ладонями. — Ты однажды сказал, что все будет хорошо — и я тебе поверил. Даже в то, что когда-нибудь ты сможешь сделать так, что я увижу тебя. Увижу, что твои глаза — ярче, чем море и небо.       Узел на повязке затянулся за день, Ньярр намучился, почти раздирая его когтями. Сдернул тканевую ленту, всматриваясь в угловатое, не слишком красивое, но по-своему притягательное лицо, на котором вместо глубоких шрамов уже давно остались только светлые ниточки-следы, рельефные, но не такие уж и заметные. В лицо, которое немного портили только сросшиеся веки, но и это было легко поправимо.       — Тогда поверь. Сейчас.       Коснулся губами раз, другой...       — Открой глаза, Эррик.