The Long and Windy Road

Небо заволокло тучами, начал накрапывать мелкий противный дождь. Ранние сумерки окутали сонную улицу и нас, сидящих на ступеньках, как воробьи на насесте. Бакли со вкусом докурил, поёжился, запахнул поплотнее свой пиджачок и уставился на меня, вопросительно задрав бровь. Я подался к нему и улыбнулся так широко, как только мог: - Рассказывай. - С какой стати? - С такой, что ты уже разболтал всё Норе, а это значит, что со мной или без меня об этом скоро узнает весь город. - Я только в общих чертах намекнул, - буркнул он. - Можно подумать, вы знаете больше, чем “в общих чертах”. - Эй, полегче! - Бакли уже не улыбался. Он начал вставать, но Нора схватила его за рукав, а Джаред инстинктивно подался ко мне - загородить хлипкого меня своей исполинской тушей. Выглядело смешно. - Извини, старик, - сказал я и примиряюще похлопал Бакли по плечу. - Денёк был тот ещё. Он склонил голову, как внимательный воробей, и прищурился: - Значит, ты встречался с Тарой О’Мейни? - Да. Больше тебе скажу - я любил её больше жизни. Нора повернулась ко мне и сочувственно положила руку мне на колено, а Джаред наоборот отодвинулся - сентиментальности в нём не было ни на грош. Бакли смотрел на меня с подозрением. - Ты же понимаешь, что мы можем вызвать тебя на допрос? - Да ради бога. Мне скрывать нечего, - я достал новую сигарету, и Джаред тут же потянул к пачке свои загребущие лапы. - Значит, это… точно Тара? - Результаты экспертизы ещё не пришли, кости в плохом состоянии, но мистер О’Мейни опознал её по кулону. Сердечко из серебра, дешёвая побрякушка. Я вспомнил, как свет играл на гладких выпуклых боках пузатого сердечка, когда я надел цепочку Таре на шею, подобрал её густые рыжие волосы и застегнул замочек. А потом Тара повернулась ко мне, поцеловала меня в губы, и мы занялись любовью - в одной из задних комнат Крепости, перед окном, распахнутым в звёздную ночь и дикий сад. Я почувствовал аромат её духов, её тяжесть на своих бёдрах. Мне захотелось застонать в голос. Он сказал “кости”. Моя нежная возлюбленная превратилась в прах. Я старательно отгонял от себя эту мысль, но она всё-таки победила меня, впившись когтями в моё и без того израненное сердце. Прах да горстка выцветших рыжих волос - всё, что осталось от девушки, которую я намеревался любить до гроба. Я почувствовал, как Джаред обеспокоенно трясёт меня за плечо, а Нора заглядывает в глаза. Кажется, я отключился. В моих пальцах дотлевала сигарета. - Что я пропустил? - откашлявшись, поинтересовался я у Бакли. - И часто такое с тобой бывает? - Я просто чертовски устал. Джет лаг, знаешь ли. Будь человеком, не заставляй меня морозить жопу на этих ступеньках просто так. Бакли пожал плечами. - Мне и правда нечего особо сказать. Нашли её мальчишки Мёрфи: копали лаз из нижнего зала в заваленную кладовую и докопались. Кости лежали под слоем черепицы и штукатурки, сверху их закрывала плита. Кто-то положил тело Тары на пол кладовой, засыпал строительным мусором и придавил бетонной плитой, которая, видимо, стояла у стены, и достаточно было подтолкнуть её. А через какое-то время сверху рухнула часть потолка, которая и так держалась на соплях, и окончательно похоронила Тару. Запах был, но его, вероятно, списывали на дохлых крыс. Кости в плохом состоянии, но череп уцелел, - Бакли закурил, выдохнул струйку дыма в дюйме от моего лица. - На виске - трещина от удара, который, с большой долей вероятности, стал причиной смерти. Я думал о Таре двадцать лет, стараясь представлять её живой. Пусть бесконечно далёкой, живущей под чужим именем в чужой стране, забывшей своё прошлое, но живой. Слова Бакли обратили всё в прах - окончательно и бесповоротно. - За давностью лет сложно сказать, где произошло убийство - в Крепости или в другом месте. Орудие преступления не подлежит идентификации. В Болстауне никто не будет играть в Шерлока Холмса, а спецы из Дублина пошлют нас в задницу. Иными словами, - Бакли затушил сигарету о ступеньку и встал, глядя на нас сверху вниз, - дело скоро закроют. - Кил, это же ужасно, - растерянно произнесла Нора. - То есть где-то землю топчет тот, кто убил мою девушку двадцать лет назад, жрёт и пьёт, дышит и трахается, а вы закрываете дело? - уточнил я. - Вполне возможно, кстати, он живёт в этом городе. Вы не хотите ещё раз - хорошенько - допросить мистера О’Мейни? - Вы прямо сговорились, - ухмыльнулся Бакли. - Мистер О’Мейни, узнав о том, что мы нашли останки его дочери, впал в истерику и обвинил в её смерти тебя. - Старый придурок, - тихо буркнул Джаред, который до этого молчал, как рыба. - Вот и отлично, - проговорил я, вставая. - Вызовите его на допрос. Я тоже приду. Кстати, жаль, что на костях не остаётся синяков. Бакли внезапно посерьёзнел. - Мы сами разберёмся, приятель. Не валяй дурака. - И не начинал даже, - взявшись за ручку двери, я обернулся: в сумерках лица Джареда, Норы и Бакли казались бледными плоскими пятнами. Я почувствовал вдруг, что смертельно устал. Из-за двери доносились голоса Джейни и ма, звук работающего телевизора, звяканье тарелок и зычный храп папаши, и мне захотелось заткнуть уши, закрыть глаза и провалиться в мёртвый, похожий на чёрную бездну сон. В нашей старой комнате всё осталось так, как было двадцать лет назад: двухэтажная шаткая кровать, исцарапанный перочинным ножиком письменный стол, шкаф в наклейках из-под жвачек в углу у двери. Я лёг на нижнюю койку, которая теперь была мне коротка, закинул руки за голову и закрыл глаза. Я слышал дыхание Джареда, который стоял в дверях и смотрел на меня. - Мне очень жаль, - тихо сказал он. - Держись, брат. - Угу, - отозвался я и в ту же секунду заснул. *** Папаша очнулся к вечеру. Я не стал входить в комнату - ограничился приветствием с порога. Спёртая вонь табака, старческого тела, несвежего белья и алкоголя сбивала с ног. - Припёрся, - пробурчал папаша, садясь и хватаясь за ходунки. - Какого чёрта тебе понадобилось от нас? - Взыграли родственные чувства, - сказал я. Он хмыкнул, проковылял к полке и снял с неё бутылку виски, наполовину пустую. - Вот дерьмо. - В принципе, согласен, па. Он метнул на меня зверский взгляд. - Поговори мне… Слыхал про кости маленькой О’Мейни? Ты же вроде как с ней гулял, да? О, мой деликатный родитель. - Да, па. Мне очень жаль. - Кто-то её убил, да? - папаша приложился к горлышку бутылки. - Вот незадача. - Её отец считает, что это мог сделать я. Отец покосился на меня. - А это был ты? - Нет, - я стиснул зубы и взялся за ручку двери. В этот момент она распахнулась, и на пороге появился Джаред, который нёс охапку чистого белья. На меня он даже не взглянул - просочился мимо, задев плечом, и загородил мне вид на папашу. - Пора мыться, па. Я застелю кровать и помогу тебе, ладно? Отец что-то буркнул. Я постоял на пороге, глядя в широкую спину Джареда, обтянутую чёрной майкой, потом развернулся и, на ходу надевая куртку, вышел из дома. Ни Нора, ни Джейни, занятые готовкой ужина, не обратили на меня ни малейшего внимания. Мать пропадала где-то на заднем дворе, и я ушёл незамеченным. С Джаредом мы всегда… ладили. У нас с самого начала сложился крепкий союз: я защищаю его от всех, кто посягнет на его тонкую душевную организацию, от которой он не избавился, даже обзаведясь автомастерской, а он… ну, он просто меня всегда поддерживал. Во всём. И, наверное, поддержал бы тогда, если бы я хоть словом обмолвился ему о своих планах на побег. Я видел, что ему нравилась Тара. Он трогательно краснел при встрече с ней, немел в ответ на её шутки и неуклюже пытался ухаживать - по-своему, по-детски. Я не ревновал. Я вообще был готов практически на всё ради него - большого маленького брата, пусть и не родного по крови. Когда ему прилетало от папаши, я пытался его защитить. Ему вообще часто прилетало, будем честны. За неуклюжесть, за то, что не так посмотрел за обедом, не то сказал, слишком громко звякнул вилкой или не рассмеялся в ответ на уёбищный папашин анекдот. По идее, папаша должен был прессовать меня, ибо я, как приёмыш, не имел особых прав в этом семействе, но за меня горой стояли ма и сёстры, поэтому он отыгрывался на Джареде. Изводил его до белого каления. Видит бог, я несколько раз продумывал способы идеального убийства. Вечно поддатый, озлобленный на весь мир, матерящийся папаша, к счастью, ничего из этого своим родным детям не передал, иначе я вообще не представляю, как выжил бы в этой семье. Я вспомнил вдруг, как Джаред влюбился - в первый раз. В подругу Тары - Мэри Мёрфи. Она была эдаким симпатичным колобком с короткими рыжими кудрями, носила облегающие джинсы и свитера, надувала жвачку размером с воздушный шар и гордилась крохотной татушкой на щиколотке - птичкой с зелёными крыльями. Джаред пропал весь и сразу, едва увидел её. Мы тогда впервые все вместе пошли в кино - я, Тара, Мэри, мои сёстры и Джаред. Шёл какой-то убогий боевик с Брюсом Ли, мы заняли последний ряд, ели попкорн и пили имбирное пиво. Я украдкой сжимал колено Тары, она смеялась и перешёптывалась с Норой и Мэри, а Джаред сидел ровно, будто кол проглотил. И боялся пошевелиться, чтобы ненароком не коснуться Мэри локтём или ногой. А после кино мы пошли в кафе, и там Джаред набрался смелости и купил Мэри черничный лимонад. Она тогда, похоже, впервые разглядела его - нескладного, высокого подростка с этой его вечно растрёпанной гривой. Когда он улыбался, невозможно было не улыбнуться в ответ. К концу вечера они держались за руки. - Мы поцеловались, - краснея, сообщил мне Джаред два дня спустя. Я завалил его на диван и хорошенько отмутузил от радости. Он вопил и лягался. Мне нравилось ощущать его под собой - сильного, злющего, орущего во всё горло. В конце концов он извернулся, дал мне в глаз, и, увидев мой фингал, папаша устроил нам обоим мощную трёпку. Я тогда поклялся, что рано или поздно сбегу из дому. Нора тогда сказала: мы все бы сбежали, но маму жалко. А Джаред сказал: а я бы сбежал с тобой. Мать от папаши за всю жизнь натерпелась, конечно. Мы, как могли, защищали её, но она отчего-то на нас злилась. Стокгольмский синдром, как сейчас говорят. Она лупила нас за малейшую провинность, но так же рьяно вставала на нашу защиту, когда папаша съезжал с катушек. В ней словно боролись два существа - хорошая мать и влюблённая сучка, которая не замечает, насколько изменился с годами объект её страсти. Если бы она узнала, что я собираюсь свалить, она бы первая посадила меня под замок. Папаша старел и становился невыносимым, ей была нужна любая помощь. Сейчас все обязанности по уходу за престарелым отморозком ложились на Джареда, который, в отличие от сестёр, семьёй не обзавёлся, и сбежать, как я, не успел. Надеюсь, он не держит на меня зла. Я добрёл до конца Уинди, там, где медленно осыпалась прахом минувших лет старая Крепость. Одна стена рухнула, обнажив изрытое оспинами выпавших кирпичей нутро, лестницу, заваленную щебнем, похабные граффити на стенах. Полицейская лента тянулась по остаткам низкой ограды, косо перечёркивала вход. Она выглядела выгоревшей, словно уже много лет огораживала это место. Я подумал, что в сущности так оно и было. И Крепость уже давным-давно стала местом преступления. Вокруг не было ни единой живой души, даже любопытные мальчишки потеряли интерес к старым костям. Я вошёл внутрь, втянул в лёгкие затхлый запах сырой штукатурки и древнего кирпича. Здесь я ждал Тару, влюблённый по уши, до краёв полный глупой надежды. Здесь она оставила меня наедине с обрывком записки. И если её душа когда-то витала здесь, не в силах покинуть тело, то сейчас Крепость была мертва - просто кусок камня, в который со временем превратилось моё сердце. “Завтра я буду далеко отсюда, а вы все катитесь к чёрту”. - Эй, - раздался чей-то добродушный оклик, и я обернулся, щурясь на свет. Бакли. Ну конечно, ищейка грёбаная, он не преминул выследить меня и теперь, наверное, радуется, что старый добрый закон сработал: преступник всегда возвращается на место преступления. Даже через двадцать лет. Я вышел, стряхивая с куртки паутину. Бакли стоял, посасывая хабарик, и с весёлой улыбкой глядя на меня. - Чего ты здесь забыл, старина? - поинтересовался он. - Да так, - я пожал плечами. - Решил удариться в воспоминания. Ты с Норой тоже тут обжимался, верно? Отличное было местечко. Бакли хохотнул. - Теперь местные недоросли его за версту обходить будут. - И правильно, - я полез в карман за сигаретами. - Пусть Крепость останется памятником только нашим разбитым сердцам. Бакли чиркнул спичкой и дал мне прикурить. - Значит, дело закроют? - спросил я, выпустив в темнеющее небо колечко дыма. - Вероятно. Как я уже говорил, никто не будет возиться с убийством двадцатилетней давности. - Даже если это мистер О’Мейни? - Ты никогда этого не докажешь, приятель. И я не докажу. Я вдруг подумал, что мог бы рассказать Бакли про записку. Я забрал её тогда и ни единой живой душе не обмолвился о её существовании. Интересно, смог бы этот доморощенный сыщик сделать какие-то выводы? Может быть, Тару заставили написать это послание… графологи с такими задачками справляются на ура. - Пошли выпьем, - проговорил я, застёгивая куртку поплотнее. - “Старая Бетти” ещё коптит небо?