Другая женщина/The Other Woman

Она подарила тебе любовь, но этого было недостаточно, Ты был зациклен на других вещах. Не спишь по ночам, теперь ты платишь свою цену. Ты позволил другому прийти и занять твоё место... (Первая - Исполнитель Lewis Capaldi)

В конце концов, помощь пришла именно от Найджела. Она просидела несколько часов в больничном коридоре Ландштуля, дальше Фрея закрывала ей доступ, а больничный персонал держался подальше от двух враждующих женщин, когда Найджел ворвался туда, измученный и расстроенный, с матерью Андреа под руку. Миранда никогда не встречалась с Хеленой Сакс, но сходство между матерью и дочерью было поразительным. Так вот как будет выглядеть Андреа через 30 лет? Те же широко открытые честные карие глаза, те же полные губы и легкая седина на висках, которая только добавляла шарма ее густой гриве. Когда Миранда вскочила на ноги, а Фрея чудесным образом материализовалась в коридоре, словно желая убедиться, что мать Андреа станет арбитром в этом их конфликте, Хелена просто помахала им рукой. - Я хочу видеть свою дочь и не желаю ничего слышать ни от кого из вас. Найджел, кто-нибудь, найдите врача или кого-нибудь, кто может сказать мне, что было сделано, что нужно сделать и что будет сделано! - Когда старшая Сакс пронеслась мимо них, Миранда и Фрея злобно посмотрели друг на друга и отступили в сторону. Спустя какое-то неопределенное время, когда у Миранды сел телефон, и она просто прислонилась головой к холодной стене коридора, она почувствовала чье-то присутствие рядом. Думая, что это, должно быть, Найджел, она невольно скривила губы в невеселой улыбке, и слова слетели с ее губ, даже не открывая усталых глаз. - Боже мой, Найджел, надеюсь, ты пришел сказать мне, что все это мне приснилось. Что это было вчера, что я в Нью-Йорке, ты в Париже, а девушка в безопасности на какой-то богом забытой военной базе в Афганистане, пишет свои прекрасные произведения, пытаясь спасти мир. А потом ты должен сказать мне, что мне сделать, чтобы убедиться, что она останется в безопасности писать свои репортажи, и я пойду, сделаю это и приведу ее домой. Меня даже не волнует, с кем она будет жить долго и счастливо, раз она будет жить. Скажи мне? Ну, пожалуйста! - Она определенно жива. Здешние врачи весьма компетентны и заверили меня в этом. - Услышав низкий женский голос, Миранда вздрогнула, быстро открыла глаза и встретилась с пристальным задумчивым взглядом Хелены. - А что ты можешь сделать? Я хочу, чтобы ты привезла ее обратно в США. Сейчас. Они говорят мне, что обычно пациенты долечиваются здесь, пока не смогут уйти сами, и уже их дальнейшая реабилитация проходит в Штатах. Она не имеет права на военную медицинскую помощь, так как она уже была эвакуирована из Афганистана или что-то в этом роде, я не поняла эти юридические нюансы. Какой-то бред законников, который я просто не понимаю. Страховка, расходы, транспорт. Я вообще ничего не понимаю. Я знаю, что "Таймс", должно быть, установил целый ряд мер для ее безопасности, прежде чем она улетела, но бюрократическая волокита, в которую все это выливается в настоящее время, не входит в мою компетенцию, я не пытаюсь даже понять. Я знаю, кто ты, и имею некоторое представление о том, на что ты способна. Так что пока Фрея устраивает истерики, я хочу, чтобы ты отвезла ее домой. Ты можешь это сделать? - Да. - Голос Миранды был тверд, и ее глаза выдержали пристальный взгляд Хелены. - Можно мне ее увидеть? Они уже закончили свои процедуры? Что они с ней делали? В глазах Хелены вспыхнуло что-то такое, что Миранде не хватило сил расшифровать. Если бы это была ненависть, если бы это было отвращение, она бы поняла, но ее желание увидеть Андреа было слишком велико, чтобы сдаться сейчас. - Ты можешь увидеть ее, если только на тебе нет ничего огнеопасного, потому что я думаю, что глаза Фреи стреляют огнем. - Хелена невесело улыбнулась, а затем ее лицо вернулось к прежнему каменному выражению. - Я всегда знала, что во всех тех жалобах, которые Энди извергала на тебя в первые месяцы работы, было нечто большее. Это было не то… это было словно она не могла перестать о тебе говорить… о тебе, Миранда. Всегда только о тебе. - Миранда никогда не краснела, это единственная черта, которую ей не пришлось менять в своем стремлении к совершенству. И все же, столкнувшись сейчас со взглядом Хелены, она отвела глаза. - А потом ужасные вещи о тебе вдруг превратились в бесконечные рассказы о твоей удивительности, красоте и проницательности, работоспособности, профессионализме и таланте, и она все еще не могла перестать говорить о тебе. Наверное, я должна была это сразу понять. Даже в последнее время. Она все еще была увлечена тобой, но тон ее изменился. Руки Миранды дрожали, и она пожалела, что у нее нет карманов, чтобы скрыть свою реакцию на слова Хелены. Она знала, что сейчас произойдет, и не хотела этого слышать. Неужели ей действительно нужны напоминания о собственном вероломстве? О том, как жестоко она обращалась с этой девушкой, даже когда была глубоко в нее влюблена? Эгоистично, жестоко. Она пыталась спасти себя и только еще больше навредила им обеим. - Но потом она перестала говорить о тебе. Просто перестала. Так внезапно, как будто тебя никогда и не было, и горе в ее глазах было таким глубоким, таким душераздирающе очевидным для всех. Тогда у меня возникли кое-какие подозрения, но Энди отмахнулась, и я отпустила ее. В Париж, а потом туда, куда ее увела ее писанина. Затем к Фрее и к этой бессмысленной помолвке после того, как они провели вместе целый месяц. Мне это не понравилось. Фрея была просто замечательна с Энди, и ее любовь к моей дочери так очевидна, и все же Энди никогда не говорит о ней. Даже когда она согласилась на эту идиотскую помолвку. Она читает "Подиум" и носит Шанель, а затем восстает против Шанель, переходя на узкие черные джинсы и дурацкие шапочки с ужасающими ботинками. Миранда чувствовала себя оленем в свете фар, ошеломленная информацией, эмоциями в этой более старшей версии глаз Андреа. - И вот первый человек, которого я вижу в больнице, сидящий здесь и охраняющий дверь в палату моей дочери, это ты. Конечно, Фрея там, и Найджел тоже. Но их присутствие здесь легко объяснимо: ее невеста, ее друг. А ты? Почему ты здесь? Почему именно твоя помощница нашла меня? Почему именно эта бесспорно грозная Эмили посадила меня в лимузин и отправила на частном самолете из Огайо в Германию? Прошло уже много часов, а ты все еще здесь, умоляешь увидеть мою Энди? Женщина, у которой есть свой собственный мир, сидит в пластиковом кресле, с темными кругами под усталыми глазами. Глазами, которые заставляют меня ненавидеть тебя. Мне бы очень хотелось ненавидеть тебя, потому что я прекрасно представляю, от чего бежала моя своенравная заблудшая дочь. Но почему ты здесь? - Потому что это сделала я. - Силы Миранды иссякли. Она больше не могла выдержать пристального взгляда матери женщины, которую любила и погубила. - Это сделала я. Она уехала из Парижа, потому что я разорвала нашу связь. - Ее голос запнулся на этом слове, таком чужом, таком неуютном. Связь? То, что их объединяло, было гораздо большим. Это было все, но она не могла дать этому никакого другого названия. - Я послала ее в Европу, к Элеонор, чтобы спастись от нее. Чтобы покончить с тем, на что ни у кого из нас не было сил покончить, с безумием, с полным безумием. Я старше ее на 25 лет, и я не стою ее. Поэтому я отослала ее прочь, но она не ушла, и я снова заставила ее уйти. И вот мы здесь. Это я сделала. Я несу за это ответственность. - Нечистая совесть заставляет дьявола в Прада бодрствовать, наверное, 48 часов кряду, во вчерашней мятой одежде, и умолять незнакомку увидеть бывшую любовницу? - В голосе Хелены звучало презрение. И Миранда больше не могла притворяться. Игра была проиграна. Глядя в точно такой же обожаемый оттенок карих глаз, Миранда Пристли, Ледяная королева, Леди-Дракон, сука на каблуках, Пожиратель квартала моды и сам дьявол в Прада просто сдалась. - Я люблю ее. Взгляд старшей Сакс не изменился и не отвернулся с отвращением. Она лишь цыкнула и покачала головой, а потом снова цыкнула, и это так сильно напомнило о ее дочери, что сердце Миранды разорвалось на части в этом ярко освещенном коридоре посреди пустоты, и слезы защипали ей глаза. - У меня нет сил заниматься всем этим прямо сейчас. Честно говоря, как две умные женщины могли так запутаться в чем-то не слишком сложном? Идиотки. Вы обе. Просто ... - Хелена, казалось, искала слова, но потом просто махнула рукой. - Просто следуй за мной. Первое, что заметила Миранда в просторной белой палате, была куча аппаратов, которые издавали гудки, дышали и делали вещи, которые она не понимала, но знала, что они тем не менее необходимы для жизни и благополучия одного человека, лежащего на большой больничной койке посреди всей этой какофонии. Фрея практически забралась в постель по другую сторону от Андреа, держа белую неподвижную руку и периодически целуя кончики пальцев. Хелена вошла следом за ней и, не обращая внимания на свою будущую невестку, просто подтолкнула Миранду поближе к кровати. А потом ее зрение сфокусировалось, охватывая только одну вещь. Бледное, израненное и покрытое бинтами и гематомами тело неподвижно лежало перед ней. Остальная часть палаты, аппараты, Фрея, Хелена, всё это растаяло, и ее ноги каким-то образом притянули ее ближе, пока она не оказалась прямо над любимым лицом, теперь покрытом порезами, царапинами и синяками, ставшим фиолетовым. Лицо было спокойным в своей неподвижности, и Миранда могла видеть, что торс принял на себя основную тяжесть повреждений, руки и ноги казались почти невредимыми, если не считать забинтованного плеча на ее стороне кровати. Ее руки сами собой потянулись вперед, и она осторожно провела по краям повязки, не потревожив ткань и не коснувшись бледной кожи, которая выглядела такой хрупкой, такой уязвимой. Она понятия не имела, как долго простояла, только кончиками пальцев поглаживая повязку, когда услышала недовольный резкий голос Фреи и подняла глаза, чтобы встретиться с сердитым, собственническим взглядом модели. Ну да, это ей сказали. Независимо от того, что думала мать Андреа, ее Андреа была помолвлена, и настало время вернуться к этой реальности. Кроме того, Хелена просила Миранду о помощи, и это в любом случае требовало ее прямого вмешательства. Она должна была двигаться, покинуть эту кровать, которая хранила самый драгоценный дар, самого дорогого человека, любовь всей ее жизни. Она наклонила голову и послала на хер Фрею и всех остальных, кто мог бы возразить, нежно прикоснулась губами к забинтованному плечу, как будто поцелуи могли исцелить Андреа, и все же совершенно странное убеждение не позволяло ей уйти без этого глупого жеста. Любовь сделала ее глупой. Любовь заставляет меня делать совершенно удивительные вещи, изумлялась Миранда, когда собрала все силы управления департамента здравоохранения штата Нью-Йорк и добралась до главного хирурга США, расширив свой охват привлеченных. Однако все ее усилия были вознаграждены, когда днем позже один гражданский репортер "Нью-Йорк Таймс Интернэшнл" была осторожно перевезена на частном самолете в Нью-Йоркскую ведущую хирургическую клинику, где ключицу Андреа снова прооперировали лучшие хирурги-ортопеды штата Нью-Йорк. А что клиника располагалась на 70-й улице в Верхнем Ист-Сайде, что ж, Миранда должна была иметь некоторые преимущества во всей этой ужасной ситуации. Каждый вечер после того, как ее малыши засыпали, она проходила пешком три квартала до больницы и проводила несколько часов, читая Андреа и просто рассказывая ей о некомпетентности, которая все еще мучила ее на «Подиуме», несмотря на то, что с Мередит было намного легче работать. И все же Нью-Йорк оставался Нью-Йорком, и все в Большом Яблоке прекрасно знали, кто такая Миранда Пристли. Так что, медсестры, дежурные врачи и прочий персонал никогда не беспокоили ее, поскольку прошло уже три недели, и они видели ее каждую ночь с полуночи до рассвета. Никто никогда не подходил к ней и не мешал ей сидеть в темной палате, держа все еще перевязанную, но уже заживающую руку некоей Андреа Сакс, получившей медаль Нью-Йоркской обороны свободы за героизм под огнем в Афганистане. Миранда не имела никакого отношения к получению Андреа этой награды, хотя и была уверена, что выздоровевшая, но все еще немного хромающая Элеонор могла поднять шум в Олбани, чтобы достойно наградить своего репортера. Миранда знала, что Андреа просыпается каждое утро и делает необходимую обязательную физиотерапию над поврежденным плечом. Так что теоретически она могла бы прийти в обычные часы посещения пациентов, но не осмеливалась при свете дня. Чувство вины душило ее. Знать, что из всех небезопасных мест в мире девушка специально сделала все, чтобы попасть в Афганистан, только с одной истинной целью - сбежать от своих болезненных отношений с главным редактором. Эта мысль была так мучительна для Миранды, что она не могла себе этого простить. Сколько всего она не сможет простить себе, когда дело доходит до Андреа? Сидя там, в темноте, с любимой книгой на коленях, держа пальцами страницу, на которой она остановилась, Миранда не могла не смотреть на неподвижный обожаемый профиль и не думать о том, сколько вреда она причинила этой девушке. Сколько боли, боли и опустошения причинило ее ядовитое, эгоистичное желание этому прекрасному человеческому существу, такому чистому, такому невинному, несмотря на всю порочность, которой подвергли ее мир и Миранда? Отложив книгу, она провела кончиками пальцев по отросшим и растрепанным локонам. Она все еще не могла решить, нравятся ли ей обожаемые ранее длинные локоны или прическа покороче. Афганское солнце несколько обесцветило волосы, и кончики теперь казались полированным золотом, контрастируя с более темными корнями. Она не могла не прикоснуться к Андреа, да и никогда по-настоящему не могла. Это было как проклятие и благословение одновременно, потому что она всегда находила свое спасение в этой шелковистой коже, свой покой, но также и свои страдания, одно всегда приходило вслед за другим. Она никогда не сможет просто прикоснуться к Андреа. Это всегда превращалось в нечто большее, и они неизбежно оказывались вплетенными друг в друга, пальцы и рты сходились, как кусочки головоломки. Просто идеально. Осторожно, словно молодая женщина могла сломаться под осторожным кончиком пальца, Миранда проследила ее черты, самое драгоценное в мире лицо, поврежденную ключицу, выглядывающую из-под ужасного больничного одеяния, которое было так велико, что казалось, будто оно только что проглотило все еще болезненно тонкую и хрупкую Андреа целиком. Качая головой над этим ужасным нарядом, Миранда продолжала нежно водить кончиком пальца по длинной линии бицепса, тонким костям предплечья и костяшкам изящной кисти. В такие моменты ее сердце было настолько переполнено, что это причиняло физическую боль. Боже, как может сердце вместить столько любви? Так много эмоций? Куда же все это годится? Она буквально чувствовала, как ее тело переполняет нежность. Тот факт, что ее глаза были полны слез, казался просто естественной реакцией на то, что ее охватило это чувство. Она любила так сильно, и у нее не было никакого права быть здесь, прикасаться или плакать над этим единственным человеком в мире. Фрея убедилась, что кольцо, которое обычно висело на изящной шее, теперь украшало безымянный палец левой руки. Миранда слышала, как одна из медсестер жаловалась на это, но, по-видимому, супермодель устроила настоящий скандал больничному персоналу. Девица была собственницей до нелепой крайности. Что ж, Миранда не могла винить ее за это. Если бы Андреа принадлежала ей, то сейчас она, наверное, вывесила бы рекламный щит на 5-й авеню, чтобы объявить об этом. Боже мой, как все изменилось! Все, что потребовалось Андреа, это несколько раз пережить клиническую смерть, чтобы Миранда поняла, что ее страх, ее тревога, ее проблемы ничто по сравнению со всеохватывающим ужасом отсутствия этой женщины, даже просто существующей где-то в мире. Значит, она принадлежала Фрее? Значит, она выходит замуж? Если она выживет, то, возможно, пусть даже так. Миранде хотелось пинать себя по всему Манхэттену за то, что она позволила своему собственному страху снова управлять ее жизнью. Она позволила ему разрушить ее детство, закрывая ее от своих сверстников в библиотеке или в швейной мастерской, а теперь она позволила тому же самому страху прогнать любовь всей ее жизни. И все же она не могла отказать себе в порочном удовольствии этих ночей, этих тайных визитов к постели Андреа, когда она смотрела на длинные ресницы, трепещущие в медикаментозном сне, зная, что девушка не проснется и не поймает ее, если она положит голову на край подушки, просто чтобы иметь возможность вдохнуть знакомый запах, теперь конечно слегка разбавленный неизбежными больничными ароматами. Миранда знала, что ее визиты скоро закончатся, так как Андреа делала успехи, и врачи держали ее на лекарствах только по ночам из-за ее проблем со сном. Через неделю или две ее переведут для амбулаторного лечения, а потом она переедет к Фрее, тем самым оборвав последнюю нить связи с Мирандой, о которой Андреа совершенно не подозревала. Найджел приехал в Нью-Йорк накануне, и пока они завтракали, он поведал ей, что, когда он навещал Андреа ранним утром, молодая женщина рассказала ему о странном повторяющемся сне, который она продолжала видеть из-за приема лекарств, по крайней мере, так считала девушка. Найджел рассказывал, как Андреа полюбила спать в больнице, потому что ей постоянно снится Миранда, читающая ей книги. Она даже попросила маму купить ей несколько романов Тони Моррисон и стихи Мэри Оливер. Закончив свой рассказ об истории Андреа, Найджел бросил на Миранду многозначительный взгляд, но продолжать разговор не стал. Миранда безмятежно улыбнулась и притворилась, что ее желудок не сжимается одновременно от трепета и какого-то извращенного удовольствия, узнав, что Андреа каким-то образом чувствует ее присутствие. Разве это не было целью ее поздних вечеров и раннего утра? Как Миранда может отказаться от этого, если Найджел также объявил, что Андреа делает успехи семимильными шагами, ее рана на груди хорошо заживет, а плечо можно будет лечить вне больницы в обозримом будущем, пока не отпадет необходимость в физиотерапии? И вот, когда Миранда совершала свой уже привычный путь вниз по 70-й улице и на лифте поднималась на 5-й этаж больницы, она не ожидала, что одна из ее последних ночей виноватого удовольствия от пребывания в компании спящей Андреа будет жестоко вырвана у нее. В комнате не было темно, и через слегка приоткрытую дверь она видела, что Андреа бодрствует и изо всех сил старается не заснуть, пока Фрея тараторит, подробно описывая какие-то приготовления. - ... а потом мне пришлось выбросить эти мерзкие цветы. Черт, я понятия не имею, о чем она думала! Детка, твоя мама сводит меня с ума своими приглушенными цветами, слоновой костью и всем прочим. Я не смогу больше терпеть ее в течение следующих трех месяцев до свадьбы! Неужели она не понимает, что я хочу фуксию и пурпур! О, о, о, и ты должна увидеть платья, которые я попросила Луйе прислать нам! На следующей неделе, когда ты выйдешь отсюда, мы можем перемерить их все. Эли Сааб тоже прислал несколько, но мне не нравится покрой, он слишком простой, а я хочу блистать, как принцесса на балу... И вот так все было кончено. Не с грохотом, а со стоном. Миранда отступила на шаг от двери, потом дальше и дальше. Она понятия не имела, как добралась до конца коридора, должно быть, сработал какой-то автопилот. Когда она остановилась у лифта, с удивлением наблюдая, как ее собственная рука судорожно нажимает на кнопку снова и снова, к ней подбежала медсестра. - Мэм, мы пытались предупредить вас, мои коллеги просили меня следить за вашим прибытием, но я должна была отвезти экстренного пациента в палату 503 и не видела, как вы сюда добрались. Эта женщина была здесь весь вечер, и мы постоянно говорим ей, что мисс Энди нуждается в отдыхе. Она делает какие-то сверхчеловеческие усилия, чтобы не заснуть в этот момент со всеми лекарствами, но эта женщина просто не понимает этого. - Бруклинский акцент, который обычно вызывал у Миранды презрительную усмешку, успокоил ее нервы и заставил натянуто улыбнуться медсестре. - Спасибо, все в полном порядке. Я вспомнила, что мне нужно быть где-то еще. - Стараясь сохранить достоинство любой ценой, Миранда кивнула медсестре и вошла в ожидающий лифт, высоко подняв голову. Ей действительно нужно было быть где-то еще, где угодно, лишь бы подальше от Андреа. Подальше от всей этой боли, которая разрывала ее на части. Должно быть, это отразилось на ее лице, вся эта тоска, которую она отчаянно и так безуспешно пыталась скрыть, потому что последнее, что она увидела перед тем, как двери лифта закрылись, было выражение полнейшей жалости на лице медсестры. Отлично, теперь медсестры жалели ее. Насколько же она стала жалкой? Да, она чувствовала себя абсолютно жалкой, когда выходила из клиники в вечно шумную и никогда не спящую Нью-Йоркскую ночь и шла по оживленным улицам. Этот ее город, город который никогда не спал, теперь наблюдал за ней, составлял ей компанию, пока она шла без определенного направления, не зная куда податься. Таунхаус с его угнетающей тишиной и виски, с милыми спящими близнецами и Карой, которой она до сих пор не разрешила вернуться в свой собственный дом, совсем не привлекал ее. Это были не просто слезы, а настоящий всхлип. Три месяца. Андреа должна была выйти замуж через три месяца. Слезы щипали ей глаза, но Миранда усилием воли прогнала их прочь. Разве это не должно было стать радостным событием? Она не должна плакать. Андреа сделала свой выбор и собиралась быть счастливой. Она уже была счастлива, поправила себя Миранда. Она была с женщиной, которую любила и которая любила ее и, что еще важнее, каждый день выбирала ее, несмотря на ребяческий нрав Фреи и ее истерики из-за кружев цвета слоновой кости. Внезапно Миранда вспомнила слова Найджела, сказанные ей накануне за завтраком, что-то о выборе, который они сделали, и о том, как выбор диктует им жизнь. Миранда тогда отругала его за то, что он вечно искажает Шекспира, но эта фраза осталась с ней. Так же как и благожелательный взгляд Найджела, призывающий ее передумать и сделать другой выбор. Как могла Миранда сказать ему, что все ее решения были ошибочными? Что она все испортила, и было уже слишком поздно. Миранда была в прошлом Андреа, ее разрушительный страх и эгоизм больше не могли коснуться этого драгоценного сердца, ритм ударов которого Миранда могла отличить от любого другого. Она знала, как бьется это сердце, когда Андреа мирно спит. Она знала, как оно трепещет, когда Андреа была в агонии оргазма в руках Миранды, когда пальцы Миранды ласкали ее в уникальном ритме, который подводил молодую женщину к самому краю, а большой палец дразняще поглаживал клитор, чередуя нежные прикосновения с твердым давлением. Губы Миранды сливались с пульсирующей точкой на этой длинной изящной шее, считая удары сильного сердца, бьющегося на пути к оргазму. Она знала, как этот пульс меняется как раз перед тем, как бархатные стенки начнут ритмично сжиматься вокруг ее толкающихся пальцев. Она также знала биение этого сердца, когда Миранда клала свою голову между грудей Андреа, когда она поднималась губами вверх между длинными гибкими ногами, ее рот все еще был влажным и ощущал вкус влаги молодой женщины, а ее язык приятно покалывало от усилий и удовольствия от того, как Андреа прижималась к нему. Так что это были не просто слезы, а всхлип, и Миранда не могла сдержать его. Боже, она сделала это с собой, она сама навлекла это на себя. Почему она не могла тихо развестись со Стивеном, так же тихо, как свергла Ирва, а затем громко выйти замуж за Андреа? Пусть весь мир смеется над ее кризисом среднего возраста, над ее глупой влюбленностью в девушку вдвое моложе себя, над тем, что она рискует всем ради молодого красивого создания, которое через десять лет станет еще красивее, а Миранда просто станет старше. Да и какая ей разница? Какое ей было дело до того, когда девушка любила ее тогда, любила так сильно, что была готова на все, пожертвовать всем ради Миранды, только чтобы редактор оттолкнула ее так жестоко, так бессердечно? Господи, что же она наделала? Андреа была единственной. Ее единственной. Она ее единственная. И теперь Миранде приходится жить с осознанием того, что кто-то другой учит биение ее самого дорогого сердца. Заставляет это сердце парить и успокаиваться. Ревность и сожаление разрывали ее на части, и она громко зарычала, напугав бездомного, который поспешно отступил с ее пути. Она достала из сумочки двадцатку и протянула ему с несколько извиняющимся выражением лица. - Не стоит ходить здесь по ночам, мэм. Может быть, это и опасно, но с таким хмурым взглядом я думаю, что вы ничего не боитесь. Она только горько улыбнулась ему и подняла руку, чтобы поймать такси. Она понятия не имела, как попала в эту часть Манхэттена, и запоздало сообразила, что, возможно, прошла пешком весь остров, ее ноги определенно чувствовали напряжение многих миль на четырехдюймовых каблуках. Пора было возвращаться домой. Одной. И так будет до конца ее жизни. Одна.