Черное солнце, белые дыры

— О чем ты хотел поговорить? — Палпатин вцепился в Энакина глазами с порога, не дав толком войти. Наскоро кивнув, Энакин подошел к креслу, в котором расположился Палпатин в ожидании. Он выглядел необычайно грузно, одетый в двойную тяжелую мантию. Окна кабинета были не только плотно закрыты, но и прогреты алым излучением. Энакин незаметно расстегнул верхнюю пуговицу на мундире и, не дождавшись указаний, сел на ковер перед креслом. — Уже не первый год я следую вашим учениям. И думаю, что готов постичь новое. Палпатин приподнял лысые надбровные дуги. — Новое? Хм… Умений твоих вполне хватит, чтобы защищать Галактику. — Но не чтобы защитить вас. — Ох, Вейдер… Боюсь, не существует средства от мора, потому что таких знаний нет даже у меня. — Но средство от смерти есть. Палпатин вцепился в подлокотники, выталкивая себя вперед. Энакин продолжил: — Плэгас Мудрый. — Плэгас… — протянул Палпатин. — Победивший смерть и все же бесславно погибший. — Вы ведь не повторите его ошибок. Энакин смотрел в пол. Палпатин пытливо изучал его взглядом, а потом вновь откинулся, складывая пальцы вместе. Поднеся их ко рту, он прошептал: — Нет. Конечно же нет. Палпатин перевел взгляд на черную вазу, украшающую вход в кабинет, и задумчиво произнес: — Исследовательский гений Плэгаса позволил ему управлять органической жизнью. Жизнью плоти. Но ситхская алхимия непроста в обращении. Чем сильнее изменения, тем они… сильнее. — С неприятной усмешкой Палпатин поднял плечи и усилием свел лопатки, возвращая себя в кучу теплой ткани. — После смерти духа тело могло стать безумным и неуправляемым существом. — Тело пришлось уничтожить, понимаю. — Да, — Палпатин покачал головой, не сводя взгляда с тусклой поверхности вытянутой вазы. — Пришлось. — Джедаи верили, что после смерти их дух отходит к Силе. И если тело было отдано ей, сожжено, к примеру, а дух был силен, то Сила позволит им стать призраками. Палпатин коротко посмеялся. — И много их летает над Корусантом? Нет, — сообщил он вазе. — Если существуют призраки, то их мести… их безумия нам бояться не стоит. Нет у Плэгаса призрака Силы. Он посвятил свою жизнь изучению плоти и умер вместе с ней. И потому многие знания обратились тем же прахом, что и он. — Но… — Энакин нахмурился, скрупулезно подбирая каждое слово: — Власть над мидихлорианами означает могущество. Неужели, Плэгас не стремился сохранить превосходство Темной стороны и не делился открытиями с теми, кто вел Темную сторону к власти? Палпатин повернул голову, всматриваясь в лицо Энакина. Он обдумал вопрос, затем сказал: — Отчасти. Отчасти… Но ты знаешь о правиле двух. Знаешь о том, что ученик — не только тот, кого учитель должен вести, но кого вынужден опасаться. — Я не стану вас убивать! — вскинулся Энакин, хлопая рукой по ковру. А ведь этого исхода ждал и, быть может, опасался Палпатин. И этого исхода не ждал, но, быть может, на него надеялся Оби-Ван. Иронично. Энакин устал быть должным нести смерть. Устал он и взвешивать слова, жонглируя ими так, будто встал на сторону повстанцев и принялся плести интриги. А все, чего он хотел на самом деле, — координаты цели и разрешение впрыгнуть в истребитель. Палпатин опустил сложенные руки на колени и прикрыл глаза с легкой улыбкой. — О… нет. Конечно. Ты не станешь. Ты не просто мой ученик. Ты Избранный, ты изменишь наш мир и прервешь эту бессмысленную череду… — Я уже прервал! — скривился Энакин. — Власть в наших с вами руках, Орден джедаев пал, и мы можем посвятить себя изучению Темной стороны. Могли бы, если бы не Черное Солнце. Если бы не ваша болезнь. Палпатин потер подбородок и заговорил тише, но теплее. — Плэгас не мог быть так уверен в своем ученике, как я. И потому его личные чертоги запечатаны Силой от… от меня. — И вы не отправляли туда других своих последователей? — Я долго бился над загадкой печатей, прежде чем понял, от кого они ставились. Но даже если исключить из потоков Силы тот, что отвечает за идентификацию меня… Снять печать не просто. Нужен большой потенциал. Нужны умения. Энакин приподнялся от нетерпения. Палпатин продолжал тереть подбородок лиловым вельветом перчатки, изучая стену за спиной Энакина. — Тайны, что хранятся там, опасны и бесполезны в то же время. Опасны, попади они не в те руки, и бесполезны для меня. Плэгас обрел бессмертие, но потерял банальное предчувствие, не говоря уж о способности к предвидению. Как мог я, управляя Республикой, Империей позволить себе лишиться глаз? К тому же, прежние мои ученики обладали довольно скромными умениями, зато их неприкрытые амбиции… — Но сейчас!.. — Да, ты прав. Сейчас куда важнее то, чего Плэгас все же добился. И важно то, что мне есть на кого положиться. Подойди. Энакин встал и приблизился к креслу. Палпатин обвил пальцами локоть, запрокидывая голову и последний раз заглядывая в глаза Энакина — сквозь них — прожигая до затылка, прежде чем сказать: — Майгито. — Майгито? Это же… — Энакин ждал незнакомого названия и таинственных координат. — Там ведь добывают руду для дюрастали?.. Круги вокруг глаз Палпатина стали синее. Такими же кругами недавно смотрела на него Лиалия. — За зазубренными горами, по другую сторону от заводов, лежат ледяные каньоны. Небогаты рудой и кристаллами, необитаемы, зато там кишат ледяные черви. — Плэгас защищался не только от вас. — От любого. И эти кольчатые ледорубы — лишь первая преграда. — Средство от лишних любопытных ног. Но не преграда для меня. — Да, — Палпатин стиснул локоть Энакина крепче. — Каньоны образуют подобие круга, в центре которого ты найдешь невысокую постройку не из льда, а из бело-голубого мрамора. — Я вылечу немедленно. — Ты талантлив, мальчик мой, но перед тем, как оставить Корусант под крылом истребителя, будь уверен, что действительно готов к этой экспедиции. Ты обязан мне, помнишь? Обязан вернуться. Даже если с пустыми руками. — Особенно, если с пустыми. Как наследник. Палпатин поджал губы, отпуская и даже слегка отталкивая Энакина. — Майгито, Вейдер. Майгито.

* * *

У Энакина был меч и пара верных приемов — этого хватит, чтобы рассечь тело ледяного червя. Одного, может двух, пятерых… но встречаться с колонией было самоубийством. Проще всего было посадить истребитель прямо у мраморного чертога. Но незаметно не выйдет — тепло двигателей непременно привлечет охочих до него кольчатых. Кораблю нужна была защита. Дефлекторы истребителя были готовы принять на себя бластерные залпы или град камней, но выстоять на протяжении возможно нескольких часов под заточенными дробить лед зубами они бы не смогли. Палпатин был прав. Стоило сначала обдумать план. Например, взять не истребитель, а укрепленную канонерку с автопилотом, управляющим и орудиями тоже. И лучше бы с дефлекторными установками помощнее. С первым бы справился и запасной пилот, но взять с собой никого не позволил бы Палпатин, да и сам Энакин себе подобного позволить не мог. Ни Трилла, ни дроид, чью память сможет прочесть умелый оперативник Тагерна, — никто не должен узнать, что он сделает с информацией. Был еще один вариант… Энакин повертел коммуникатор в кармане, но оставил его там. Может быть. Решит уже на Нотто-Прайм. Инженеры выдали ему усиленные дефлекторные генераторы, но Энакин был уверен, что из них можно было выжать больше при нестандартном монтаже. На художественные решения тви’лечка Аси была щедрее привыкшей к строгим инструкциям корусантской бригады. Сгрузив генераторы в багажный отсек, Энакин забил в бортовой компьютер координаты. Крыша ангара раскрылась, и Энакин упал в вечернее небо Корусанта. Тишина корабля обняла его. Оставила в уединенном покое. Энакин полжизни проводил в кресле пилота и порой забывал о том, чем могут быть полеты. Когда он перестал первым делом пробовать каждый новый корабль на экстремальную управляемость? В тот момент, когда выучил весь имперский ангар? Или когда некому стало ворчать в ухо, в динамик, в голову?.. Энакин закусил губу и дернул штурвал, уходя в небольшую, резкую, вжимающую в кресло петлю. Он не слышал за звукоизоляционными листами свист, но знал, как тот меняется с каждым градусом поворота. Он чувствовал себя короткими крыльями канонерки, будто его щеки облизывал воздух. Чувствовал резко давящее, а потом так же спадающее давление. В гиперпространство он вошел винтом. Пространство смазалось превращающимися в спирали звездами, и Энакин переключился на автопилот, раскидываясь по креслу и слушая тишину. Если слушать достаточно долго, начинаешь различать мелочи — тихое ворчание нижних движков, бульканье топлива в трубах. Едва различимый стрекот электричества в кабелях. Звук, с которым касаются пылинки пола, и трение воздуха о вентиляционные трубы. Похожие на уханье сов голоса звезд. Пение Силы менялось. Но она была здесь. Снаружи. Внутри. Если слушать. Если слышать. Запястье вскипело от резко разогревшегося датчика на браслете. Энакин вздрогнул и дернул рукав вверх. Он уставился на мигающую красным бусину и таращился на нее секунды три, пытаясь осознать. А когда его ошпарило пониманием, он резко дернул тумблер, выкидывая корабль из гиперпространства. Пищевод скрутило, но Энакин сглотнул, затолкав головокружение с тошнотой назад в себя, и тут же отправил корабль в новый гипертуннель, на ходу меняя координаты. Маячок на криокамере. Не желтый сигнал демонтажа, а красная тревога. Энакин выхватил коммуникатор и нажал кнопку вызова. Ему ответили мелодичные писки. Он бросил коммуникатор на приборную панель, переключаясь на штурвал.

* * *

На Камино неистовствовал шторм. Энакин не помнил хорошей погоды здесь, но сегодня из воды вздымались целые стены, а между них злой стражей бежали голодные вихри. Энакин обогнул одно торнадо, развернул корабль, уходя из-под несущейся на него пары. Бусина мигала красным на запястье. Мигала за глазным дном, мигала в мозгу, перекрывая каждой вспышкой доступ кислорода. Писки коммуникатора тянулись и тянулись. Энакин сжал зубы и пробил Силой дыру в вихре, проскакивая сквозь него прямо к лифту. Канонерка не успела выкинуть посадочные стойки, стукнулась дном о крышу маяка и заскользила по мокрому металлу. Энакин развернул ее вокруг оси, но заставил остановиться. Канонерка замерла в центре. Энакин погасил движки, и канонерку начала крутить уже платформа лифта. Крутилась вхолостую — криффов механизм не спешил открываться. На маяк в одночасье рухнула стена воды, превращая канонерку в батискаф, поднимая ее в толще пены и с лязгом роняя на платформу лифта вновь. Теперь мониторинговые системы дали ему открыться, и он начал свой нестерпимый, издевательский, самый длинный в жизни путь по темной трубе. И единственное, с чем Энакин делил этот путь, единственное, что его освещало — резкие красные вспышки из-под черного рукава. Он насчитал тридцать семь морганий, прежде чем под дном канонерки забрезжил свет. Круглая платформа собиралась сделать еще несколько оборотов, давая за этот десяток метров прочитать надпись на каждом припаркованном здесь корабле до последней цифры серийного номера. Энакин читать не хотел. Открыв дверцу, он спрыгнул, отбивая пятки до жара, и побежал к воротам по лужам космопорта. — В доступе отказано. — Да бросьте, я здесь столько раз был! — Энакин отмахнулся от вновь сканирующих его лицо лучей, как от пустынных мух. — Лорд-протектор допускается на территорию Камино только в сопровождении мистера Оби-Вана Кеноби. В доступе отказано. Энакин выхватил коммуникатор, поднося его к холодному глазу над воротами. Из черного куска металла все еще раздавались протяжные писки. Бусина на вскинутой руке стреляла по глазам бластерной очередью. Сквозь какофонию света и звука Энакин прокричал: — Нет здесь мистера Кеноби! Прекратите эту идиотскую бюрократию! — В доступе отказано. — Что у вас там с криокамерами? Я заплатил. Я имею право… — Пребывание Люка Скайуокера оплачено мистером Кеноби. Перестраховались… Суки. Энакин ударил металлическим кулаком по двери. После второй вмятины ворота дрогнули, но не от его удара. По бокам от ворот ушли в стены длинные панели, обнажая несколько темных дул. — Прошу вас отойти от дверей. В случае нанесения ущерба городскому имуществу мы будем вынуждены открыть огонь. Спасибо за понимание. Вы можете воспользоваться услугами заправочной станции космопорта. Энакин мог отойти. Прямо к своей стоящей на линии огня канонерке и вынести эти ворота к сарлачьему херу. Он поднял руки, отступая на шаг. — Дайте поговорить с Рексом. Тишина. — С клоном КС-7567. — Лаборант КС-7567 в данный момент занят. — Скажите, что это я. Он захочет со мной поговорить. Тишина на пятнадцать вспышек. Звук переключения. — Мне некогда, — отрапортовал Рекс. — Шторм. Авария. Есть план. Не делайте глупостей. Голос снова сменился на холодную каминоанскую женщину, признавать которую органикой, а не дроидом, Энакин уже отказывался: — Прошу вас отойти от дверей. Вы можете воспользоваться услугами заправочной станции космопорта. Рекс бы сказал, если бы… Рекс не стал бы его жалеть. Но Энакин все равно снова уставился в глаз над воротами. — Что с Люком Скайуокером? — Информация будет раскрыта только мистеру Кеноби. — Если Люк уже не находится в оплаченной мистером Кеноби криокамере, то ваша сделка недействительна! И я, как его отец, имею право знать, что с ребенком! — формулировки вязли на зубах мутной горечью. — Признайте, что я прав! — Вы правы. Информация будет раскрыта только мистеру Кеноби. Еще в криокамере. Энакин начал новый вызов. Писк. Писк. Гребанный писк. — Если с Люком Скайуокером что-нибудь произойдет из-за вашей тупости, этого города тоже больше не станет! — Мы будем вынуждены расценить ваши слова как угрозу… — Просто передайте мои слова лаборанту КС-7567! У него есть мозги. И, — пропущенный вдох, — он меня знает. Энакин сделал шаг спиной. Еще один. Развернулся и побрел к заправке. Подросток полу-каминоанец сжался при его приближении и без вопросов выдал набор инструментов. Энакин сам приладит дефлекторные генераторы во вторую цепь питания. Лорд-протектор может себе позволить не трястись над формой и выкинуть испорченный маслом криффов мундир. Космопорт был придавлен не только тоннами воды, но и тишиной. Парень на заправке скрипел тряпкой по кафоварному автомату. Редкие капли из труб лифтов падали в лужи. Энакин механически затягивал гайку, не замечая, что та идет все туже. Обшивка корабля прогнулась с щелчком сдавшегося металла, и Энакин остановился наконец. Потер лоб, заставляя себя перейти к следующей, не оборачиваясь на ворота. В тишину ввинтился скрип лифта. Энакин замер, упирая гаечный ключ в колено и наблюдая за тем, как опускается сантиметр за сантиметром вращающийся столб. Пилот показавшегося корабля тоже ждать стыковки с полом не стал и откинул дверцу, едва это стало возможным. За край схватилась рука, затем показался весь Оби-Ван. Он спрыгнул, качнулся, ловя равновесие и прижимая к груди тяжелый вытянутый черный блок. — Оби-Ван! — Энакин распрямился, роняя ключ, но Оби-Ван не обернулся, в три прыжка оказываясь у ворот. Те открылись, не успев даже сосканировать его целиком, и захлопнулись за его спиной. Энакин скрипнул протезом и зубами. Подняв ключ, он ушел внутрь канонерки, прикручивать крепления с другой стороны. Новая гайка выгнула металл в обратную сторону. Через двадцать три вспышки браслет потух. Щелчок. Скрип. Последняя гайка раскрошилась в руке. Энакин сжал губы до боли, уронив голову. Затем взял пропитанную маслом губку и протер ею протез. Вошел. Без стука или покашливания, просто нарисовался за спиной. — Все в порядке. — Ни хера не в порядке. Шаги. — Я оставил твой маячок. — Я в курсе. Вздох. — Шторм повредил проводку в лабораториях. Я привез резервную батарею, ее хватит надолго. У Камино были необычные требования из-за специфики их криотехнологии, но я… — Я бы нашел что угодно. Если бы мне хоть кто-нибудь. Хоть что-нибудь. Сказал. — Карута связалась со мной, ведь криокамера оплачена мной. Да и… ты ведь понимаешь, Энакин. — Каруту понимаю. Шаг. Вздох. Щелчок языком. — Да, ты мог бы найти. Я не сомневаюсь в тебе. Но у меня подходящая батарея была почти под рукой. — И откуда же? — Энакин дернул головой. — От… От лидера Альянса. Видишь, теперь ты можешь мне выговорить за то, что я с ними связан. Я даже не стану отрицать. — Ты не ответил на звонок. — Мы договаривались — повторный через пару часов. Пары часов еще не прошло. Не прошло и полутора. Не прошло… Прошла, сарлакк его еби, целая жизнь. — Эй… Энакин… На плечо опустилась рука, и Энакин перехватил ее, сбрасывая и разворачиваясь. Он не отпустил — он заломил ее за спину до ощутимого пальцами напряжения. Он оказался зубами у уха Оби-Вана, продолжая тянуть запястье вверх. Вдох — рык — тот вывернулся. Вдох — четким ударом под локоть присек вторую попытку захвата. Вдох — он, смотря в глаза Энакина, ухватил за запястье его самого, не позволяя вцепиться в края своей туники на груди. Отвел руку Энакина. Отвел снова. Отвел снова и уже не отпустил. Вдох — рык — Энакин провернулся на месте, наступая, вытягивая руку и врезаясь в лоб Оби-Вана. Вдох — Энакин прижат к стене чужим весом, поперек груди легла рука. Вдох — он согнул колено, ударяя Оби-Вана по ноге, выбивая себе миг, за который они поменялись местами. Вдох — рык — металл снова загудел под спиной от удара. Загудели в ответ лопатки. Энакин весь гудел. Он вцепился масляными пальцами протеза в волосы Оби-Вана, заставляя откинуть голову, обнажить зубы. Их лбы снова встретились. Их губы встретились. Выдох. Выдох. Выдох в чужой рот. Пропахшая ореховым кафом щетина. Вдох. Энакин подался от стены и встретился солнечным сплетением с чужим локтем. Оби-Ван надавил, обозначил — не удар, предупреждение. Вдох. Энакин занес руку сбоку, но Оби-Ван вовремя вскинул локоть, блокируя удар. Рука Энакина отскочила, как капля воды от щита. Вдох. И снова, еще раз. Сильнее. В центр ладони. На этот раз Оби-Ван сжал очень крепко, вдавливая браслет в кожу, и новый вдох застрял в горле, больше не помещаясь в горящей груди. Энакин сквозь сопротивление подвел руку ближе к лицу Оби-Вана, и тот ослабил хватку, давая и этим пальцам вплестись в свои волосы. Выдох. Выдох. Энакин положил новый выдох на язык Оби-Вана, и тот сглотнул. Вернул его своим, коротким и теплым. Энакин ударил пяткой по аварийному рычагу, и дверь захлопнулась, разрезая пространство на там — где-то — и здесь — для них. Энакин дернул пояс Оби-Вана, заставляя пряжку расстегнуться, а по его мундиру пробежали пальцы, откинувшие косой край в сторону, только пуговицы застучали по полу. Энакин не видел больше глаз, пытающихся удержать, пытающихся предсказать, он только ощущал губами чужие выдохи. Оби-Ван ухватил мундир на спине и потянул. Энакин не сразу отвел плечи, чувствуя натяжение, чувствуя каждый сантиметр скребущей по коже ткани. Вдох — короткое напряжение в чужом животе — за плечи Оби-Ван схватил прежде, чем Энакин успел рвануть вперед. Ноги не удержали обоих. Перекат. Оби-Ван навис, растирая темные следы от масла между их лбами, не открывая глаз. Перекат. Энакин стиснул бедра Оби-Вана, вдавливая в пол. Светлые складки туник рыхлели и растекались по полу вокруг, оставляя только ту сталь, что внутри. В напряженных мышцах рук, без дрожи удерживающих плечи навалившегося Энакина. В одинаково готовом к удару и к ласке животу. Энакин пихнул локтем руку, обрушиваясь на Оби-Вана. Он больше не хотел смотреть, он хотел ощущать, как эта сталь дышит под ним, как живет. Он, сарлакк побери, хотел. И — О, Сила, — Оби-Ван хотел. Оби-Ван выпотрошил Энакина из плена рубашки и надавил на лопатки, прижимая ближе. Обхватывая руками, не позволяя больше ни взмахнуть своими, ни отстраниться. Они покатились вновь — Энакина прижало к холодному металлу, взвизгнула молния на штанах — и вновь. Они схлестнулись волнами, выметая все, что разделяло их, оставаясь без одежды и воздуха. Только с пеной собственного нетерпения и заставляющим схлестываться вновь и вновь напряжением. Но там, где волны рассеивались о берега, они вдвоем лишь усиливали накал друг друга. С каждым рывком возбуждение затапливало до щек, и оно не уходило с откатом, заставляя набрасываться снова и снова. Энакин сжал зубы на плече Оби-Вана, отдаваясь новому приливу. Оби-Ван в ответ до боли стиснул бока, вздергивая выше, заставляя дать пространство между ними хотя бы для руки. Оби-Ван протиснулся, и Энакин снова придавил его, сплетая их в один комок. Из тел: пальцев, животов, сдавленного дыхания и с трудом прорывающихся стонов — и из желания. Энакин хотел прокусить кожу, хотел вылизывать остающиеся отметины, хотел, чтобы пальцы Оби-Вана были медленнее, были быстрее, были… чтобы были. Все схлынуло в один момент. Предвестником — дрожь, в одно тягучее мгновение — жгучее наслаждение, подписью — расплескавшееся семя. Энакин уперся ладонями в пол по обе стороны от Оби-Вана. Посмотрел на его закрытые веки и отжался. Ушло. Исчезло. Растворилось, оставив лишь запах машинного масла и быстро стынущей спермы. Приведя себя в порядок, Энакин вернулся к генератору. Проверил сочленения. Лишний раз покрутил трубу. Сложил инструменты в ящик. Оби-Ван долго разглаживал и заматывал туники, слой за слоем. Не оборачиваясь, он тихо спросил: — Новостей о Плэгасе нет? — Новости есть. Результата нет. Я не успел. — Да. Понимаю. Я тоже. — Я знаю, куда надо лететь. — Да, ну… так-то у меня тоже есть идея. — Хорошо. — Да. — Оби-Ван поднялся с пола и посмотрел на дверь. — До связи? Я… в следующий раз отвечу. — В следующий раз ты поступишь так, как того потребует следующий раз. — Я… — Оби-Ван прокашлялся. — Да. Но постараюсь. Он постоял с минуту, тщательно причесывая волосы пальцами, разлепляя маслянистые полосы, с каждым движением делая все только хуже. Выдохнул, сдавшись. А затем сошел с корабля, не оставляя Энакину уже ничего, кроме координат покрытой льдом планеты и коммуникатора.

* * *

Энакин облетел долину по кругу, но так и не разглядел тайный чертог Плэгаса. Пришлось снизиться. Ветер гнал снег по с виду безмолвной земле, и только кривые линии торосов напоминали о том, что под голубоватой коркой кишат исполинские черви. Под крылом мелькнул квадратный холм, и Энакин развернул канонерку, заходя на посадочный круг. Теперь он видел в белых боках холма вытянутые углубления. Майгитскую слюду было не отличить ото льда, но слишком правильная форма окон их выдавала. Энакин снизил мощность движков до минимума и выключил обогрев в кабине. Стекла быстро принялись запотевать, а затем и индеветь, но тепловой след канонерки должен был стать менее заметным и привлекательным. Стойки продавили слой снега и вонзились в ледяную пластину. Энакин погасил все питание, кроме второй цепи. Затем он с подозрением рассмотрел круглую дыру в пяти метрах, но ветер заметал туда безмятежный снег, и Энакин огляделся, натягивая на плечи утепленный плащ. Докуда хватало взгляда под серым небом лежали заснеженные льды. На Майгито было тихо и просторно. Скрипел скованный самим собой лед, и этот звук несся свободно по долинам, терялся в каньонах, уходил в высокое небо. Энакин поднял выше меховой ворот и шагнул на снег. Тот, не знавший ничьей поступи многие годы, захрустел под сапогом. Энакин замер, прислушиваясь. Ветер перебирал ворсинки, щекоча ими скулы. Подо льдом, глубоко-глубоко подо льдом жило тепло. Как у девяноста трех процентов пригодных для жизни планет, в сердце Майгито крутился расплавленный металл. Так было прежде. Его жар убивал кольчатых паразитов, но и сдавался им. И когда колония разрослась, она смогла сожрать достаточно энергии, и тугой металлический шар остыл. Галактика мало расстроилась — перепад температур и давления подарил возможность добывать здесь тонны руды, кристаллов для излучателей и драгоценных камней. А глубоко подо льдом жило разрозненное тепло. Запертое теперь в белых жирных телах. Энакин чувствовал его. Много. Порыв ветра бросил снег с крыши прямо в лицо. Намел на трап. Закинул охапку в темное жерло. Энакин провел рукой по воздуху, активируя дефлекторные щиты канонерки, и поспешил к двери. Следующим взмахом руки он раскидал загородивший ее сугроб и с удивлением обнаружил глазурованное льдом обыкновенное… дерево? Толчок Силы сотряс дверь, с нее посыпалась ледяная крошка, но петли выдержали. Это уже больше походило на то место, которое Энакин искал. Он взвесил на руке рукоять меча, прикидывая уровень энергии. Опасно. Но глупо не попробовать. Лазер уперся в дерево как в кортозисную пластину, только растопляя лед. Под сапоги потекли струйки воды, а на самой двери не осталось даже черных росчерков. Энакин погасил меч, пряча его на поясе, и положил ладони на шершавую поверхность, запуская маховик в голове. Мысли пенились и спускались ниже — под легкие, текли злой решимостью. За этой дверью его ждал ответ. Он должен был туда попасть. Должен был выбить эту дверь. О, с каким наслаждением он потом швырнет этот ответ каминоанцам. Трусливым. Бессердечным. Каминоанцам. Импульс. Дрожь. Не поддалась. Плэгас знал — за ним придет ситх. Быть может… Энакин закусил губу. Люк. Ради Люка. Ради того, кто спит мертвым сном в ледяной капсуле вместо того, чтобы смотреть на солнце. Чистое, золотое солнце, а не на черный шар из гребаной пустоты! Удар по двери. Не так. Мамин смех. Она редко смеялась, но если уж да — то громко, заразительно, звонко. И губы сами разлетались в широкую улыбку. Мама знала солнце, любила его, хотя на Татуине принято скорее ненавидеть обе лампочки в небе. Мама… Не дожила до Черного Солнца, не узнала о том, как убивает оно Татуин и всю Галактику. Потому что сарлачьи тускены решили за нее. Пальцы заскребли по двери, набивая лед под ногти. Удар. Удар. Он не знал, как выскрести из себя светлое чувство. Любовь — боль. Любовь — ярость. От того она у джедаев под запретом. У лицемерных джедаев, каждый второй из которых нарушал Кодекс где-нибудь там… тайные романы, свадьбы, дети и много-много страха. Они боялись любить открыто, по-настоящему. Потому что за каждый счастливый миг придет расплата. Черная, липкая расплата. Энакин распрямил руки, упираясь ими вновь. Он ведь больше не джедай. Он больше не… не ситх. Татуин. Еще теплый. Планета, не дающая дышать, набивающая песок в легкие… Планета, давшая… ему жизнь. Полная Силой, как любая другая. Уж точно не заслужившая угаснуть. И маленький мальчик, такой же, каким Энакин был сам. Еще не успевший возненавидеть песок, а играющий с ним. Строящий свой дом из мокрого песка и колючих веточек. А между ним и Энакином застыл Оби-Ван. Нет… не так. Не так, как тогда. Усилиями памяти Энакин нарисовал его другим: разгладил залегшую на лбу морщину, сложил из упрямых губ мягкую улыбку и сделал шаг глубже в новое видение, проваливаясь в него, как в сыпучий песок Татуина, навстречу Оби-Вану. Рука Оби-Вана легла на пояс отточенным движением, но Энакин не дал схватить меч, взяв теплую ладонь в свои руки и прижимая к своей щеке. К своей влажной щеке. Энакин вдавил лоб в дверь, и под его лицом осталось только мокрое дерево. Он вложил всю свою внутреннюю дрожь в новый толчок. Дверь заскрипела, прогнулась. Но осталась стоять. Плэгас знал, что от Света ему стоит защищаться тоже. За спиной с оглушающим хрустом треснула земля. Энакин обернулся: похожий на гейзер, расплевывающий вокруг себя куски льда, червь вырвался из-под земли, и теперь его жирное тело танцевало на хвосте, пока он не склонил полный зубов круглый рот к канонерке. Бросок — удар — щит выдержал, а червь отдернулся, ошалелый от удара. Он атаковал снова, и снова его зубы проскользили по защитному куполу. Он подтянулся, и стало ясно — он не стоял на хвосте, он вылез изо льда лишь частично. Волной он подтолкнул себя к кораблю и с жутким скрежетом вонзился в щиты. Те устояли. Энакин по миллиметру отлип от двери, к которой успел прижаться спиной. Червь его заметил. Не услышал, конечно — у него не было ни ушей, ни глаз, но чувствовал колотящееся от адреналина сердце он не хуже самого Энакина. По белому телу прошли волны, шевеля ледяные наросты и помогая червю приподняться в изгибе, и к Энакину обратилась багровая пасть. Она раскрылась шире, почти выворачивая зубы воротником, и Энакин сорвал с пояса пьезогранату. Описав короткую дугу, она стукнулась о мягкие ткани червиной пасти и ухнула в его нутро. Вспышка окрасила бока червя в желтый, подсветила пульсирующие темные сосуды размером с руку Энакина. Червь закачался, теряя куски наростов с шеи. А затем замахнулся вновь. Намного сильнее, чем прежде. За ним вздыбливались новые торосы — не от его тела уже точно. Энакин сделал шаг от двери, вставая ровнее. Жирные кольца перекатывались под грубой кожей, и даже холод не прибивал отвратительного сладкого запаха, раздающегося из пасти. Снова вокруг лежал снег. Снова лед. Но этот холод не оставлял на белом теле червя черных пятен. С живой угрозой Энакин справляться умел. Живой… Живой… «Это самоубийство, Энакин», — сказал он сам себе. «Зато это весело», — ответил он себе, переставая думать о том, что единственный его собеседник — саблезубый опарыш-переросток. Он закрыл глаза, смотря только в Силу. Смотря, как размытый контур замахивается и снова бросается на него. Контур, которому хватит двух укусов, чтобы пожрать его целиком. Энакин смягчил колени, обращаясь в такую же пружину, что летела на него, и когда его окатило тошнотворным запахом, он прыгнул, проворачиваясь в воздухе и приземляясь на скользкую шею, и вцепился в жесткие наросты. У ледяного червя не было толком головы, просто тело заканчивалось ртом. Энакин сжал высокие наросты как можно ближе к нему, вдавил колени в тушу, не давая себе соскользнуть, и, все не открывая глаз, провалился в Силовой контур червя. Каждый из колонии, неважно в каком поколении, был частью не просто планеты, частью ее ядра. Памятью. Наследием. Энакин отпустил сознание, падая и падая в потоки Силы. Эта Сила убивала. Рождала. Билась. Спала. Живая стихия без чувств и цвета. Без любого иного стремления, кроме как быть. Течь. Нестись. Энакин толкнул червя в сторону двери, разогревая скрытый в нем жар, наполняя его памятью поколений. Не теми воспоминаниями, которыми питался человеческий мозг, а безликими инстинктами. Выжить. Сожрать. Буйный поток Живой Силы. Зубы червя раскрошили дверь в щепки, и Энакин вкатился внутрь. С кувырком он включил меч, разворачиваясь и отсекая рот бьющегося в конвульсии от переизбытка энергии червя. Зубы клацнули льдышками по полу, хлынула из жил синяя кровь. Толстое тело содрогнулось последний раз, выплескивая белесую слизь, тут же схватившуюся кристаллами льда. Червь стих. Все стихло. Энакин уперся ладонями в колени, сплюнув на пол соленую слюну. Наверняка у Плэгаса где-то под ковриком лежал запасной ключ, не мог он каждый раз подобное выкидывать… но не искать же того червя, в желудке которого ключ теперь консервируется. Энакин заставил себя посмеяться, пока растирал щеки и сгонял послебоевое оцепенение. Расправив сбившийся плащ, он повернулся и сразу же отшатнулся, подскальзываясь на голубой крови. В правой руке затрещал меч, вторую Энакин приготовил к блоку, вскинув к груди. Перед ним стоял высокий желтоглазый муун. Его шишковатая голова отливала мертвенно-бледным, а черные росчерки носогубных складок обрамляли недобрый оскал. В руке он сжимал изогнутую рукоять длинного красного меча. Энакин сделал мягкий шаг вправо под цепким взглядом. Влево. Вперед. Муун не шевельнулся. Энакин поднял глаза на потолок и все же заметил малюсенькое устройство. Потрясающей точности голограмма продолжала сверлить Энакина взглядом, когда тот убрал меч и прошел прямо сквозь нее. — Ты пришел… — ржавым голосом сказали динамики, но Энакин не обратил внимания. Этот голос должен был подействовать на того, кто ждал мстительного призрака. Кто бы его испугался. Плэгас мог утратить дар предвидения, мог победить смерть, но знал, от чьей руки умрет, если с ним это все же случится. Чертог — громкое название для небольшого, пусть и выстланного мрамором обиталища. Кроме узкой кушетки здесь не было ничего, приспособленного для жизни. Кристальные шары разных размеров висели в воздухе, покоясь в потоках Силы. Столы были изогнуты, и рабочие поверхности на них перетекали в вертикальные экраны. Энакин коснулся панелей, но их черный глянец ничего не показал. Как Плэгас вообще работал в таком заброшенном месте? Генератор? Батареи? Энакин огляделся в поисках проводов, но не нашел их. Но голопроектор сработал ведь. Плэгас использовал вместо электричества Силу? Стоило попробовать. Энакин снова коснулся панели, на этот раз пуская по ней колебание. Замигали индикаторы по краю, медленно проступили изображения. Схемы внутренних органов людей, муунов, ледяных червей, латеронцев, тви’леков, тогрут, вуки… — листать можно было бесконечно. Схемы, химические формулы и пометки. — Ты пришел… — этот голос был уже живым. Энакин не подал виду, что заметил, продолжая листать анатомический атлас, и медленно завел руку под плащ. — Не стоит. Ты не причинишь мне вреда мечом. Мы не будем драться. Таиться было бессмысленно, и Энакин распрямился, оборачиваясь. Перед ним стояла не голограмма. И это был не Плэгас. Дарт Плэгас — Палпатин раскрыл Энакину его имя в миру, его звали Хего Дамаск, — был рослым мууном. Тем самым, чья голограмма встретила у дверей. А перед Энакином стоял гуманоид не выше него ростом. Головастый, но его голова была не вытянута по-муунски вверх, а наоборот раздавалась вширь. На Энакина смотрели слегка раскосые крупные глаза без век, и он припомнил эту расу — биты. Бит поднял руку, снимая дыхательную маску и обнажая заменяющие нос кожистые лоскуты. — Ты не дышишь, — сказал Энакин полупрозрачному биту, — какая разница? — Хочу говорить с тобой открыто. — Ты меня знаешь? — Иначе бы не пришел. — Это не похоже на открытый разговор. Назовись. — Меня зовут Дарт Тенебрус, — охотно ответил призрак, выходя к центру комнаты. — Как мне называть тебя? — Ты же сказал, что знаешь меня. — Я знаю, что ты Избранный. Но у тебя должно быть имя. — Да, Эн… Меня зовут Дарт Вейдер, — сказал Энакин, скрещивая руки на груди. — Раз ты призрак, твое тело лежит где-то здесь? — Нет. Тление жизни в мертвой плоти — фантазия, я убедился в этом. Я нашел способ не дать Силе растворить дух после смерти. Я застыл на грани Бездны и веду эту войну каждый день. Энакин перешел к следующей панели в поисках других записей Плэгаса. Через плечо он бросил: — Война против Силы, это… не лучшее решение. Особенно сейчас. — Да, — согласился Тенебрус, ступая за Энакином. — Моя Бездна и есть вечное сопротивление. Я мыслю, но не существую, не вижу Галактику, потеряв последний маяк. Не пытка, но война. Я принял решение прекратить ее. И потому я здесь. А ты здесь, чтобы узнать об опытах Плэгаса над мидихлорианами? — Допустим. И все, что мне нужно, кажется, находится здесь. — Энакин подсоединил датапад к одному из мониторов. — Все точно находится там. Но я знаю больше. — Откуда? — Я был учителем Дарта Плэгаса. Я начал эти исследования. Энакин снова посмотрел на бита, теперь разглядывая доспех с плащом и внушительную рукоять меча на поясе. — Тогда хватит ходить вокруг, выкладывай или уходи. Тенебрус сделал круг по комнате, задумчиво покачивая головой из стороны в сторону. — Как я уже сказал, у моего визита своя цель. Я заключил договор с Силой. Она исполняет мое желание, я — перестаю сопротивляться и растворяюсь в ней. — И?.. — Моим желанием было встретиться с Избранным. Так я вырвался из забытья и оказался здесь. Я отвечу на твои вопросы, но взамен ты дашь ответы на мои. Энакин посмотрел на медленно заполняющуюся полосу на экране. Он не доверял прямоте призрака, не доверял лаборатории, планете и даже немного собственным ушам, но время у него было. — А ты любишь заключать сделки. — Не подкрепленные взаимной выгодой просьбы — либо ложь, либо почва для предательств. Итак… — Тенебрус положил длинные желтые пальцы на один из шаров, и в том заклубилась дымка. — Не все придавали значение пророчеству об Избранном, но стоило мне вырасти из юношеских стремлений и по-настоящему объять внутренним взором мир, я понял всю важность и силу пророчества. Оно утверждало. Не предупреждало, не готовило нас, оно знало, что однажды появится он. Появишься ты. Где ты родился? В какой семье? — На Татуине. Моя мать — человек, отца я не знаю. Говорят, его и не было. — Порождение Силы, потрясающе, — голос Тенебруса не был особо эмоционален, но в нем чувствовалась глубина. Дымка под его пальцами рассеялась, и Энакин увидел в шаре изображение самого Тенебруса. В форме инженера, он конструировал в голографическом редакторе звездный корабль. Лоскуты на лице были тоньше, не обвисли, а ложбина на черепе не была столь глубока, как сейчас. — Я слышал много вариантов пророчества. Люди не умеют не наболтать своего. Но суть была одной. Сила. Огромная Сила. И я верил, что Избранный — тот, кто сможет вернуть ситхам их величие. Я не мог представить, как такая Сила воплотится в ребенке, но сама фантазия о подобном вызывала во мне интерес. В чьи руки он попадет. Кем он станет. Кто тебя обучал? — Джедаи. Я ответил уже на второй вопрос, а мы еще не подошли к теме мидихлориан. — Я не оставлю тебя без ответов, Дарт Вейдер. Джедаи, хм… Но ты здесь. Пути Силы путаны, но они все же привели тебя к ситхам. Что ж… молодой Тенебрус считал, что Избранный может стать слишком большой угрозой, если к его способностям не отнестись с должным пониманием. Я думал, что буду готов взять воспитание Избранного на себя. В отличие от прочих, я в твое появление верил и готовился к нему. Но чем больше я смотрел в Силу, тем яснее понимал, что в моем плане есть изъян. Срок жизни тела бита не позволит мне дождаться рождения Избранного. Тогда я начал искать способ продлить себе жизнь. Я научился морфировать мидихлорианы, но дорого за это поплатился. Я лишился возможности видеть в Силе. Будущее, прошлое. Я потерял способность к психометрии. Даже настоящее померкло — Силовые контуры стали размыты, а Силовой дальтонизм больше не позволял отличить друга от врага, Светлый источник от Темного. Зато больше мое тело не было уязвимо к ядам, и я замедлил процесс старения. Замедлил, не остановил. Мне нужен был новый план. Тенебрус поднял руку к новому шару. Изображение в предыдущем растаяло, а в этом дымка собралась в молодого подростка-мууна. — Новое тело — вот мое решение. Подготовить достаточно сильного адепта Темной стороны, чтобы перенести свои мидихлорианы в него. Я подобрал двух чувствительных к Силе муунов, хорошо подходящих друг другу генетически, и свел их. Они подготовили юного Хего Дамаска для меня. — Тенебрус перевел взгляд с шара на Энакина. — Как ты оказался на Темной стороне, если тебя воспитывали джедаи? — Светлая сторона не смогла дать мне то, что я искал. — А Темная? — Тенебрус распахнул шире темные глаза. — Будь у меня все нужные ответы, я бы не ковырялся в дневниках давно сгинувших ученых. — Хм. Твои ответы весьма скупы. Энакин пожал плечами. Но отвернуться от шара, в котором муун тренировался со световым мечом под началом Тенебруса, уже не мог. — Мой план сработал идеально. Принявший имя Дарта Плэгаса Хего был сообразительным, настойчивым и талантливым учеником. Я забывал о его возрасте, стоило ему открыть рот. Он разбирался в политике лучше меня и видел будущее величие ситхов в ней. — И каждый раз, на каждой тренировке, ты думал о том, как будешь махать его руками вместо него? — Я не посвящал так много раздумий ученику. — А его планы? Смешили? — Плэгаса посещали интересные идеи. Я относился к ним с уважением, запоминал их и собирался использовать, когда занял бы его тело. Энакин закутался в плащ посильнее. Один учитель и один ученик. Когда-то эта мысль вызывала в нем трепет. Он тогда еще накручивал на палец падаванскую косичку, в очередной раз оставшись с Оби-Ваном наедине после «серьезного» разговора с Винду. И думал о том, как было бы здорово, если бы кроме них с учителем не существовало бы никого. Никакого Совета. Никакого Кодекса. Да к сарлакку все, кроме них. Он думал о крепости учительско-ученической связи. Убийства, опыты, холодные планы. Вот о чем говорили ситхи. В любом случае, двое в Галактике — какой же это миф. Всегда будут другие. Всегда будут разные. Слишком много Силы. Вот о чем он думал сейчас, поглядывая на снимки препарированных Плэгасом созданий, все еще мелькавшие на соседнем столе. — Впрочем, мой план оказался слишком идеален. — Тенебрус сместил руку на шар крупнее. Он, уже совсем такой как сейчас, лежал под завалом камней. А над ним склонился повзрослевший Плэгас. — Плэгас не верил в силу идеи диад. Он считал, что ситхи воцарятся тогда, когда их станет больше. И все же… — складки у рта Тенебруса приподнялись в подобии улыбки, — он убил меня. Уже несколько лет я ждал этого момента. Когда он выбьет мой дух из тела, когда он сам окажется ранен. Шар шептал едва различимыми голосами. Они скреблись в уши и тихо заползали туда. Бок Плэгаса и правда был разодран до мяса. И все же он склонился над учителем и без ненависти или насмешки в лице рассказывал ему о том, как приведет ситхов к величию. Тенебрус не обвинял его и не стонал от боли, несмотря на то, что половина тела была размозжена камнями. Трясущейся рукой он передал Плэгасу свой плащ, объявив о становлении Плэгаса настоящим ситхом, и, роняя руку, как бы случайно задел рану. Дымка в шаре заклубилась, забилась, словно ища выхода, а Тенебрус снова заговорил. — Я перенес свое сознание внутрь тела Плэгаса. Но его разум оказался слишком стоек. Я почувствовал мир с прежней остротой, — впервые за рассказ голос Тенебруса дрогнул. — Несколько мгновений я видел раскрывающуюся предо мной Галактику. Но вскоре мой разум потух, и все, что мне оставалось — стать тенью ученика. Я смог закрепиться, но не смог завладеть им. — И ты не пытался отомстить? — В мести не было ценности. Плэгас мог принести величие ситхам, а для меня он стал маяком, даже не подозревая о моем присутствии. А кто стал твоим наставником на Темной стороне? — Дарт Сидиус. — Сидиус? — Тенебрус удивленно поднял голову. — Ему… ему удалось? Удивительное дело. — Ты много знаешь о Сидиусе? — Энакин подошел ближе. — Достаточно. Единственное, чему я не успел научить Плэгаса — это как выбрать себе достойного ученика. По крайней мере я так считал. И вы с Сидиусом правда смогли добиться величия ситхов? — Да. Дарт Сидиус — император Галактической Империи. Я — лорд-протектор. — Избранный — лорд-протектор? — с недоумением спросил Тенебрус. — Не люблю рассиживаться на троне. Мое время еще придет позже. — Я себе представлял иначе. — Меня? — усмехнулся Энакин, пряча руки в подмышках и отставляя ногу. — Нет. Ты Избранный, Сила не ошибается. Не так я себе представлял обретших власть ситхов. Ты подавлен. Ты ищешь. Почему? — Потому что в Галактику пришел враг. Разве призракам не видно этого? — Моими глазами был Плэгас. Я видел, как он продолжил наше дело, сея по Галактике семена сомнений в Ордене джедаев. — Следующий шар показал высокую тень Плэгаса, за которой мельтешили мечи, крутились события, в которых на мгновения всплывали лица Йоды, молодого Дуку и его падавана, в котором Энакин не без усилий узнал Квай-Гона, и многие другие. — Плэгасу нужен был соратник во Тьме. И он нашел амбициозного юношу на Набу. Плэгас так восхитился потенциалом Шива Палпатина в Силе, что смалодушничал. Шив никогда не ценил свою семью и убил отца с матерью ради наследства и титула. Это не было жертвой, в этом не было участия Плэгаса, но как мальчишка это преподнес! Ситхская сила рождена из ярости, из боли. Ты ведь знаешь это. Шив знал только стремление к власти. И одурманенный его потенциалом Плэгас принял его, назвав убийство семьи «посвящением». Энакин сцепил зубы, покачиваясь и смотря в черные глаза призрака, но не видя их. — Плэгас обучил Сидиуса. Тот впитывал все как губка, проявляя инициативу везде, где мог. Плэгас был доволен. Он смог отдать всю политику во власть Сидиуса, а сам сконцентрироваться на изучении мидихлориан. Мууны долгожители, но с годами он пришел к тому же, что и я. Ему нужно было обрести бессмертие, если он хотел править Галактикой, если он хотел обрести власть над Избранным. Он усовершенствовал мою технологию. Да, больше он не слышал советов Силы о будущем, но зрение Силы не утратило четкости. Он работал тоньше. Совершенней. И ты все это уже перегнал на свое устройство. Но… Я много думал о том, что мы делали не так, у меня было много лет. Мы стремились изменить себя, чтобы сбежать от смерти. Слишком серьезные и резкие общие преобразования. Если действовать мягче, исцелять себя каждый раз, компенсировать возрастные или иные изменения… — Тенебрус снял один из шаров с невидимого постамента и передал его Энакину. — Мои заметки к рецептуре Плэгаса. Мой метод не подходит для обеспечения безопасного бессмертия ситха, ведь не от всякого яда успеешь исцелиться, но, возможно, ты найдешь решение. — Возможно. Энакин искал другого, и в руках он держал именно это. — Планы Плэгаса были масштабны и прекрасны, — вздохнул Тенебрус. — Он пестовал желание Сидиуса обзаводиться своими учениками. Еще немного, и Плэгас очернил бы Орден джедаев настолько, что смог бы открыть ситхскую академию. Но Сидиус… Сидиус видит в слове «власть» только «я». Он желал вернуть правило двух. Будь его воля, он бы ввел правило одного. Он убил Плэгаса, и с тех пор я потерялся в потоках Силы. Значит, я ошибся насчет Сидиуса. — Дарт Сидиус знает, как управляться с властью. И с Силой. — С Темной стороной нельзя «управляться», — скукожил носовые складки Тенебрус. — Ее нужно чтить. Ей нужно отдаваться. Сидиус правит Галактикой, он победил… но я бы не назвал это возвышением ситхов. Я бы не назвал Сидиуса ситхом. Но мое время ушло, теперь решать не мне. Я удовлетворил твое любопытство сверх всякой меры, я дал тебе то, что ты ищешь. Ты должен мне, Избранный. — Чего ты хочешь? — Увидеть Галактику. Сейчас. Такой, как видишь ее ты, всеми твоими чувствами. Энакин покрутил шар с воплощенными мыслями в руке. — Тебе не понравится. — Суть не в том, чтобы насладиться. Я хочу увидеть. Как изменился мир вокруг тебя. Тенебрус развел руки в стороны, и оставшиеся шары устремились навстречу друг другу. Полированные кристаллы потекли, как жидкость, сливаясь в общую сферу. Тенебрус дотронулся до нее с одной стороны и кивнул. Энакин протянул пальцы, но они замерли возле светящейся сферы. Он посмотрел поверх нее на Тенебруса и пробормотал: — Я… я здесь ни при чем. Он положил ладонь на белесую поверхность. Для него ничего не изменилось, но глаза Тенебруса широко распахнулись, и в их черноте отразились гаснущие звезды. Он неторопливо отстранился от сферы, и та вновь разделилась на отдельные шарики. — Значит… я так и не увижу конца истории. — Конец истории для Галактики — звучит печально. — Ты прав. Конца ждать и не стоило. Не может быть счастливого конца у плана ситхов, потому что не может быть никакого конца. Время будет течь и течь… Или не будет. Я уже не узнаю. Но теперь я знаю, что оказался прав. Пророчество об Избранном — не про интриги, не про посты во власти и даже не про Ордены. А про судьбу Галактики. За тобой стоит нечто большее. Я был прав. Прав. Я готов. Он исчез. Шар в руке остался, в нем по-прежнему медленно клубилась дымка, из которой Энакин мог изъять мысли и формулы. Избранный. Нечто большее. Судьба Галактики. Энакин надеялся, что всей его избранности, силы, умений, знаний, желаний хватит, чтобы спасти одного мальчика.

* * *

Улица встретила его новой тишиной. Корабль стоял под тускло переливающимся щитом, лед был разбросан огромными неровными глыбами, но ни одного червя на поверхности не было. Энакин не стал ждать их появления и, нырнув в корабль, спешно поднял его над уровнем гор. Он грел гипердвижки, кружа над долиной. Оборудование в кабине пришло в норму быстрее, и Энакин расчистил запотевший визор голокамеры и стекло проектора. Изображение принявшего вызов Палпатина все еще было мутноватым, но Энакин видел напряженные желваки. — Удалось? — Да, Ваше Величество. Я… — Энакин склонил голову. — Я перешлю вам данные, чтобы вы могли приступить к их изучению. Я лечу не на Корусант. — А куда же? — Палпатин сузил глаза. — Твоя Сила… помогла бы управиться быстрей. Палпатин не признавался, но если его черный мор пожирал, как Лиалию, то без Силы Энакина у него вообще могло ничего не получиться. Но на Камино ни у кого другого не выйдет точно. — Я нашел упоминание о неком вита-растворе. Постараюсь добыть для вас и его рецепт. — Поторопись, мой мальчик. — Только этим и занят, Ваше Величество. Энакин отключил камеры, закрыв их для уверенности кожухом, и стиснул дуговой коммуникатор. На этот раз он не услышал ни одного писка ожидания, Оби-Ван ответил сразу.

* * *

Оби-Ван превратился в забывшегося падавана. Он не мог сконцентрироваться ни на чем. Вода в освежителе омыла тело, но не смыла память о жестких прикосновениях и не принесла покоя и ясности. Небольшая каюта отдыха их с Энакином корабля… их с Энакином… плохо это помещалось в голове, и вместе с тем слова складывались сами. Небольшая каюта была завалена вывезенными с Татуина книгами, дневниками Квай-Гона и даже закупленными на черном рынке в туманности Адеваре чипами и тремя трофейными голокронами из Корусантской библиотеки Ордена. Оби-Ван опустошил свой счет, но не нашел никаких следов Хебульги или ее последователей. Он сидел на ковре, в воздухе перед ним завис голокрон — и правда из библиотеки Ордена, курс астрофизики для юнлингов. Оби-Ван медленно крутил пальцем, и голокрон повторял его движения, кувыркаясь вокруг своей оси. Он должен был собраться. Выход должен был быть, и Оби-Ван его давно придумал. Пусть не выход, но надежду на него. Но для этого ему нужно было собраться. Он опустил ладони на колени и перевел взгляд на иллюминатор. Там сияла зелеными клочьями туманность Адеваре. Издалека она походила на каплю воды. Оби-Ван смотрел на нее, пока не стал различать мерцание отдельных звезд и легкое дыхание газа. Он переставал замечать белую кайму иллюминатора, исчезли книги из периферийного зрения, остался только он, зависший в этом моменте, созерцающий его и стоящую за ним Силу. Сила приняла его, опрокинула на спину, уронив в мягкие потоки, и он летел сквозь нее, не пытаясь себя остановить. Он отдавал Силе надежду, страх, суетящиеся мысли — он складывал из них зов. Простой и невозможный. — Открой глаза. И когда Оби-Ван послушался, перед ним сидел в симметричной позе Квай-Гон. Его лицо было бледным даже для призрака, щеки впали, а руки покрылись морщинами. — Нужно не ждать от Силы помощи, Оби-Ван. Нужно спасти ее. — Что с тобой? — Сила умирает. Я больше не могу поддерживать свое сознание. Я должен уйти. Оби-Ван сглотнул сотню вопросов и ответов, вместо этого прикрыв глаза и спросив: — Ты знаешь что-нибудь о джедае Хебульге? — Нет, Оби-Ван, прости. Очутившись по эту сторону Силы, я видел многое, но теперь мир размывается. Я слепну. Но все же я чувствую, что ты найдешь ответ на Дагобе. Отправляйся туда. Это единственное, что я могу тебе дать. И… Это последний наш разговор. Оби-Ван опустил голову, соглашаясь, но не желая принимать. — Я ухожу с тяжелым сердцем. В прошлый раз я оставил на тебя Энакина, теперь оставляю Галактику. — Я несу то, что взял сам. — Ты прав. Я горд тобой. И это позволяет уйти мне хотя бы с улыбкой. Будь благодарен за то, что у нас появился шанс попрощаться иначе, чем на Набу. Оби-Ван не был уверен, что шанс попрощаться дважды был действительно удачей. — Попросил бы дождаться меня. Но если не справлюсь, ждать будет некому и негде. — Ты снова прав, Оби-Ван. Да пребудет с тобой Сила.