Война между нами

«…ты оттого меня и полюбила: радости забываются, а печали никогда.» М.Ю. Лермонтов. Это было ужасно. Голова дико кружилась и болела, а ещё я, оказывается, так сильно трясла главного офицера за мундир, что все ногти были обломаны и пальцы кровоточили. Я никогда до этого не ездила в машине, видела только издалека и, наверное, многое бы отдала, чтобы никогда её не увидеть, чтобы её вообще не было, этой адовой машины. Откинувшись на сидение, прикрыла глаза. В груди болело: стук сердца воспринимался, как удары топором по рёбрам, горячий ком в горле никак не проглатывался и от желания завыть, подобно избитой собаке подрагивал подбородок. Но я не могла себе позволить такое. Вся смелость вдруг внезапно испарилась, словно её и не было, а вот страх — страх перед двумя фашистами в машине усилился до боли в животе. Если бы я знала как стреляет оружие того фрица, то, скорее выстрелила бы, чем нет. Но вид бабушки: растрёпанный, испуганный, обречённый, привёл в чувство лучше ведра холодной воды на голову. Стало так нестерпимо холодно и тихо внутри, тогда я точно осознала, не смогу убить себя, не попытавшись спасти её. Это же моя бабушка. Она всегда врала, что не любит земляничное варенье, чтобы мне досталось больше. Рассказывала сказки и гладила по волосам пока я не усну. Она учила меня лепить пирожки в 7 лет и потом отмывала всё от муки. Все хорошие воспоминания из детства связаны с ней. Возможно, бабушка действительно предпочла бы умереть, чем быть спасённой ценой моего рабства у самых жестоких зверей на планете — у нацистов. Но, стоило взглянуть в её покрытое морщинами лицо, вспомнить тихий веселый смех, колючий пуховой платок в обветренных руках, как я точно поняла, что не готова так просто сдаться, не готова к мысли, что ничего не сделала, чтобы бабушка жила. Она заменила мне умершую при родах маму. Заменила отца, который умер на сенокосе, ещё когда мама и не знала, что беременна. Скорее всего, эта война разлучила нас навсегда и я больше никогда не увижу её, не прижмусь щекой к родной груди, но я хотя бы буду знать, что она живет, дышит этим сладким воздухом Родины, задумчиво потирает в пальцах мамину фотокарточку, а теперь, наверное, станет ещё и сжимать мою красную ленту. Страх за бабушку был столь оглушительным, что я только где-то через час пути пришла в себя и, принявшись сдирать от рук слой грязи и запекшейся крови, начала гадать, что же будет дальше. Если вспомнить мерзкие смешки солдат, то и гадать-то, впрочем, и не нужно. Но зачем они спрашивали говорит ли кто на немецком? Им нужен переводчик? Других здравых мыслей не было, все равно, как бы не хотелось сейчас исчезнуть, просто испарится отсюда, оказавшись в том самом моменте прошлого, когда я босая стою за двором, высматривая смешные фигуры в потемневших облаках, воздух перед дождём тяжелый и горячий, а запах сирени удушливый и настолько приторный, что немного горчит, я никуда не денусь из чёрной блестящей немецкой машины и на своей шкуре очень скоро испытаю «что будет дальше». Явно, ничего хорошего в плену у врага не произойдёт, но и показывать фашистам какая жуть пробирает до самых костей, при взгляде на серые мундиры — нельзя. Единственное, что у меня осталось, единственное, что они не смогут у меня отобрать — это вера и гордость. И лучше удавиться, чем позволить этим монстрам наслаждаться своим ужасом. В машине было тихо, лишь два немца спереди о чём-то тихо переговаривались, изредка оборачиваясь назад, а я была так погружена в свои переживания, что даже не вслушивалась в их разговор. Рядом со мной влезли ещё Глаша и Света — высокая красавица с волосами темно-рыжего цвета, как перезревшая тыква. Обе молчали, на врагов смотрели с опаской, но без злобы и ненависти, скорее с доброжелательностью и мне, наверное, не стоит их за это осуждать. Всем очень хочется жить и, желательно, жить не слишком уж плохо. Картина за окном с лесных чащоб и сожжённых деревень сменилась на высокие квартирные дома и аккуратные клумбы. Я с содроганием отвела взгляд от просто огромного танка болотно-зеленого цвета, который выглядел опаснее и разрушительнее кучи снующих вокруг немцев. Машина остановилась перед большим приземистым зданием, у входа которого свисало прямоугольное красное полотнище с расположенной в центре на белом круге чёрной свастикой. Мы затравленно переглянулись и не решились сдвинуться с места. Только двери сразу распахнулись и, поняв безмолвное распоряжение, я вытащила одну ногу на улицу, тут же замерев. Овчарка. Огромная и очень злая на вид собака с темно-бурым мехом и зубастой пастью. Первые пару секунд я, с испугу, глядела прямо на неё, сидящую у моей ноги, вспомнив, что нельзя смотреть в глаза, лишь когда она утробно зарычала и сделала выпад вперёд. С правой стороны тут же раздалось еле слышное, но такое такое веское, что казалось смолкли даже птицы:  — Sitzen! (Сидеть!) Голос принадлежал тому главному офицеру, которого я трясла у колодца в родной деревне. Овчарка тут же потупила взор и села в трёх шагах от меня, виновато опустив голову. Я не могла отвести дикого взгляда с уже успокоившегося животного, а эсэсовец коротко переговорил о чём-то с Нойманном, вроде бы так его зовут, и вошёл внутрь здания с флагом. Меня тут же вытянули из машины за руки двое солдат и толчками в спину погнали к трёхэтажному кирпичному дому, стоявшему совсем рядом. Пока в панике крутила головой в разные стороны, заметила, что остальных привезённых девушек повели в совсем другую сторону. Чувствуя, как начинают трястись колени и брать оторопь, в глупой надежде оглядываюсь в поисках пути к бегству, но его, конечно же, нет. Затихаю и послушно бреду, не потому, что не хочется кричать и вырываться, а потому, что не могу вымолвить ни звука, язык будто онемел и совсем не шевелится. Я могу только метаться взглядом туда-сюда, каждый раз вздрагивая и задерживая дыхание, натыкаясь им на фашиста. Они здесь везде. Я никогда не покидала деревню и не была в квартирном доме, видела их только в газетах, так что не могла судить насколько хорош этот. Но коридор был чист, ступеньки тоже, да и дверь, к которой меня привели казалась новой. Один из солдат отпер её и, грубо впихнув меня внутрь, тут же захлопнул. Какое-то время я топталась на одном месте, боясь сдвинуться с места. Но для чего-то же они меня здесь закрыли, верно? Осторожно, стараясь ступать очень тихо, прошлась по всем комнатам. Квартира оказалась большой, явно принадлежащей какому-то влиятельному человеку, тут были практически все дефицитные предметы быта и огромные окна на реку. Я аккуратно провела пальцем по вязаной белоснежной салфетке на дубовом столе. Нигде нет пыли, очень чисто, как будто все чательно вымыли с мылом за минуту до моего прихода. Зачем фашистам вообще запускать меня в такое хорошее жильё? Я представляла себе грязный, промозглый сарай или подвал и длительные издевательства, даже мысленно готовила себя к ним, а тут… Это было неожиданно и от этого становилось ещё страшнее. Дверь в коридоре хлопнула и я отскочила от шкафа, забитого книгами, будто совершила какое-то преступление, а не просто рассматривала мебель. Тяжелая поступь сапог прогремела в коридоре и потом их похоже сняли. Ещё бы, пол начищен до блеска, ещё немного и в него можно было бы глядеться как в зеркало. Город оккупирован, это я подслушала от фрицев в машине, значит убирали здесь пленные. И для кого же так старались? Стоило только вопросу возникнуть в моей голове, как в гостиной, снимая фуражку, появился эсэсовец, так и не приведший свой мундир в нормальный вид после моих рук. Армия мурашек пронеслась с головы к самым пяткам и я, наверное, побледнела и стала лицом в цвет белой тюли на окне, но с места не сдвинулась, лишь крепко сжимая кулаки в складках юбки. Немец же остановился в дверях, оперевшись плечом на косяк, искоса с ленцой изучая меня. Теперь и я наконец могла спокойно рассмотреть его. Темно-русая макушка едва не касалась дверной арки, а массивное тело давило на меня, вызывая желание забиться в угол. Прямые строгие волевые черты лица и цепкие серые глаза с карими крапинками. Странный. Остальные немцы выглядели немного по-другому, но все равно сходство с ними имелось. Когда взгляд упал на широкие большие ладони, сжимающие фуражку, я сглотнула, почему-то представив в них свою шею.   — Was ist los? Warum bin ich hier? (Что происходит? Почему я здесь?) — в глазах мужчины все сильнее блестели смешинки, я поняла, что он ещё долго намерен играть в гляделки и не выдержала. Офицер оторвался от двери и направился в сторону спальни, на ходу сухо бросая:  — Geh und wasche dich. Einheimische Frauen bringen dir kleidung. (Иди и помойся. Местные женщины принесут тебе одежду.)  — Wohin führten die anderen mädchen, dass sie mit mir kamen? Warum bin ich nicht bei ihnen? (Куда повели других девушек, что приехали со мной? Почему я не с ними?) Фриц усмехнулся каким-то мыслям у себя в голове, повернулся ко мне и в два широких шага преодолел разделяющее нас расстояние.  — Glauben mir, Sie haben großes glück, dass jetzt nicht bei ihnen sind. (Поверь, тебе очень повезло, не быть сейчас с ними.) — грубые шершавые пальцы коснулись подбородка, приподняв голову чуть выше, чтобы заглянуть в мне глаза и губы приблизились уху, опаляя горячим шёпотом с запахом сигарет скулу. Меня трясло крупной дрожью, как саженец на ветру, ума не приложу как не толкнула его и даже не дотронулась. Пришлось использовать всю свою, невиданную доселе, смелость, чтобы не отскочить и выдержать прикосновение врага. И что он вообще имел ввиду? С чем мне повезло? Офицер тут же резко выпрямился и вновь пошёл к кровати, расстёгивая свой китель. Я осторожно пошла следом за ним, бормоча:  — Warum bin ich in dieser wohnung? warum… warum bei dir? (Почему я в этой квартире? Почему… почему с вами?) Мужчина к тому времени, пока я пыталась кратко сформулировать весь тот бардак, что творился в мыслях, снял вверх своей формы, осташись в нижней рубашке, и я поспешила отвернуться.  — Sie stellen zu viele fragen. Du musst mehr schweigen. Es ist besser, den mund überhaupt nicht zu öffnen, wenn sie nicht angesprochen werden. (Ты задаёшь слишком много вопросов. Ты должна больше молчать. Лучше, вообще не открывай рот, если к тебе не обращаются.) Я до боли закусила губу. Глупо было надеяться, что ответит. Но могу же я хоть что-то знать? Им придётся рассказать мне какие-то вещи. Или… все же не придётся?  — Sag mir wenigstens… werde ich hier bei dir wohnen? (Скажите хотя бы… я буду жить здесь с вами?) — немец кивнул, вытаскивая что-то из своего портфеля. — ah… wie heißt du? (А… как вас зовут?)  — Dietrich. Dietrich Hoffmann. Und du? (Дитрих. Дитрих Гофман. А ты?) — эсэсовец оторвался от своих бумаг и с взглянул интересом, будто бы не ждал от меня такого вопроса.  — Алёна Лебедева.  — Алё-ё-ёна… — растягивая буквы, попробовал повторить он. Немца прервал стук в дверь, на который он тут же пошёл. Вернулся с двумя вещевыми мешками и синим свёртком, последний протянул мне.  — Wechsle deine Kleidung. Und zieh diese Jacke aus, bis ich sie direkt an dir verbrenne. (Переоденься. И выбрось эту куртку, иначе я сожгу её прямо на тебе.) Я рассеянно кивнула, прижимая одежду к груди, хотя он уже не смотрел на меня, а искал что-то в своих принесённых вещах. Тихо выскользнув за дверь, заперлась на кухне и разложила на столе свёрток. Плотные синие брюки и рубашка. Все чистое и почти не заношенное. Я стёрла с себя кровь и грязь, чтобы не запачкать чужое. Изорванное, почти до неприличия, платье выбросила, а куртку не стала. Других тёплых вещей мне не дали, а вдруг будет возможность убежать? Мороз лютый, особенно ночью. Она хоть и старая, но все равно немного греет. Старательно припрятав её под полом, переплела волосы и аккуратно высунулась в щель. Повсюду было тихо. Обошла на носочках половицы, о которых уже знала, что скрипят и хотела юркнуть в зал с книгами — почитать, но была схвачена за локоть. Ударилась лицом в горячую часто вздымающуюся грудь и подняла испуганный взор вверх. Его глаза. Серые глаза Дитриха, резко переменившиеся за эти несколько минут. В них не осталось ничего человеческого, они потемнели от дикой звериной жестокости, расплескавшейся в них. Крылья носа трепетали, а рукой он все сильнее вжимал меня в своё уже голое по пояс тело. Я несколько раз попыталась вывернуться, но он, вероятно, даже этого не заметил.  — Bitte… (Пожалуйста…) — стоило только открыть рот для мольбы, как меня грубо швырнули на кровать. Я на секунду растерялась, запутавшись в большом пуховом одеяле, но благодаря тяжёлому телу, опустившемуся сверху, быстро пришла в себя. Мужчина, на две головы выше и в несколько раз мощнее и сильнее телом, быстро справился с моими жалкими попытками отпихнуть его и перехватив оба моих запястья одной ладонью, разорвал на мне рубашку, так, что все пуговицы разлетелись. Я заметалась на постели, ничего уже не видя из-за слез, лишь чувствуя его мерзкие, причиняющие боль прикосновения.  — Bitte hör auf… (Пожалуйста прекратите…) — прорыдала я, изо всех сил уворачивая лицо от его поцелуев. Одной рукой все ещё удерживая меня, немец смог снять с меня штаны другой, несмотря не то, что я выворачивалась и дёргалась. Отбросил их, и подтянувшись повыше, навис надо мной нерушимой скалой.  — Wenn Sie ausbrechen und schreien, werde ich verletzt. Stark. Du hast verstanden? (Если будешь дергаться и кричать, сделаю больно. Сильно. Ты поняла?) — я усиленно закивала, молча глотая слезы. Фашист удовлетворенно улыбнулся и оттянул своими зубами мое ухо. Я зажмурилась, рассчитывая на то, что он этого не видит. — Du warst schon bei einem mann? (Ты уже была с мужчиной?) Теперь головой я затрясла отрицательно.  — Perfekt. Lass uns schlafen. (Отлично. Давай спать.) — с этими словами этот больной на голову изувер, полностью отпустил меня и спокойно улегся рядом, накрывая нас двоих одеялом. — Ich bin furchtbar müde… (Я ужасно устал…) — он широко зевнул и прижал меня к своему боку. Любые попытки отползти пресёк своей каменной ручищей, выставленной поперёк моего тела. Я замерла, стараясь всхлипывать как можно тише и вообще, по возможности, слиться с простынью и стать незаметной. Лучше уж спать. Вырываться и перечить все равно бестолку. Как показала практика, одолеть мне его не по силам, что, впрочем, неудивительно, никакого оружия, помощника или защитника нет. Я полностью во власти этого фрица, совершенно непредсказуемого и ужасающего. Его дыхание, на удивление, быстро выровнялось и хватка на мне ослабла. Действительно устал. Несмотря, на прямой приказ лежать рядом и спать, я не могла закрыть глаза рядом с ним. Даже моргая, было не по себе от того, что я целую секунду не вижу что он делает. Про себя пять раз досчитала до ста и тихонько выползла из кровати. Тело ломило от перенапряжения, а веки все ещё были опухшие от рыданий. Зубы стучали, я лишь надеялась, что не слишком громко. По пути к выходу подобрала свои брюки и стянула с кресла одеяло — прикрыть грудь. Стоило убедиться, что дверь в спальню с фашистом плотно прикрыта, я на непослушных, дрожащих ногах доковыляла до гостиной и беззвучно зарыдала, упав на пол прямо у книжного шкафа. Как вся жизнь могла так резко перемениться за каких-то пару часов? Да, ещё два года назад я узнала о войне, плакала, провожая всех мужиков деревни на фронт, помогала организовывать скромные поминки женщинам и старикам, которым приходили похоронки. Но вот так близко, лицом к лицу с жестокостью и смертью сама столкнулась впервые и не могла смириться с этой мыслью. Каким-то чудом моя бабушка и все соседи остались сегодня живы, неважно, что стало тому причиной: сильная усталость командира фашистских душегубов, или его же внезапно пробудившаяся человечность, в которую я не верю. Сама у него в плену и только что, он то ли пытался меня изнасиловать, то ли хотел запугать и продемонстрировать свою власть. Последнее и так, ещё как только я упала ему в ноги, стало очевидно, — что он сильнее и ему ничего не стоит убить меня. Но, похоже, Дитрих посчитал, что стоит сразу указать мне на своё место. Зачем-то оттянул неизбежное, отложил на потом, что ещё хуже. Лучше бы, я уже оплакивала свою честь и посрамлённую гордость, ожидание мучительнее самой страшной казни. Немец все равно сделает со мной все, что посчитает нужным, невзирая на мои желания, мысли и чувства. Интересно, как там Света? А Глаша? Эти звери их уже…? Ужасная тоска сдавила тело, очень хотелось тоненько заскулить от страха и бессилия, но я лишь в гробовой тишине качалась из стороны в сторону, обхватив колени руками, изо всех сил желая сжаться как можно сильнее. Что будет, когда он проснётся? Сделает своей постельной грелкой и заставит работать на врагов. Сделает предательницей. А если они вернутся в деревню и убьют бабушку, когда я откажусть подчиняться? Фашистам ничего не стоит зарубить там всех, как свиней, а я сама показала немцу своё слабое место. Теперь он будет испытывать меня им постоянно. …  — So-so, will jemand überhaupt nicht auf befehle hören… Ich dachte du wärst schlauer. (Так-так, кто-то совсем не желает прислушиваться к моим приказам… Я думал ты умнее.) Что-то совсем легонько касается моей щеки и я резко распахиваю глаза, в панике плотнее закутываясь в плед. И сразу же сталкиваюсь с раздражённым взглядом серых глаз. Я уснула. Уснула сидя прямо на полу, вся в слезах, а Дитрих теперь сидит передо мной на корточках и расстреливает глазами. О Господи, спаси…  — Aufstehen. (Вставай.) — он встал, отошёл назад и подал мне руку. Я изловчилась, чтобы подняться, не уронив прикрывающее голую грудь одеяло и заметила ещё одного мужчину, тоже немца, сидящего в кресле в спальне, куда дверь была приоткрыта. — Ich rate Ihnen, sich implizit daran zu gewöhnen, alles, was ich sage, so schnell wie möglich zu tun. (Советую как можно быстрее приучить себя делать всё, что я говорю.) — невозможно не расслышать угрозу в его голосе. — Würden Sie sehen, welche disziplin in Konzentrationslagern… (Видела бы ты, какая дисциплина в концлагерях…) — произнося эту фразу, мужчина, переодевшийся уже в рубашку и домашние брюки, задумчиво рассматривал кончик моей косы, зажатый в своих пальцах и стоял слишком близко, поэтому прекрасно заметил, как я вздрогнула на последнем слове. Тут же переменившись в лице, на котором вспыхнуло странное предвкушение, эсэсовец хмыкнул и склонил голову чуть в бок.  — Du hast angst. Sie haben angst vor Konzentrationslagern. (Ты боишься. Ты боишься концлагерей.) — прошептал нацист мне на ухо, очень обрадовавшись своей догадке.  — Wer hat keine аngst vor ihnen? (Кто их не боится?) — стараясь, чтобы голос звучал ровно и хоть немного спокойно, так же тихо ответила. Наконец немец решил, что пора прекращать прожигать во мне дырку и вытащил из-за дивана какой-то мешок.  — Kleidung für dich. Alles, was es geschafft hat, in diesem Loch gesammelt zu werden. Wechsle deine Kleidung. (Одежда для тебя. Все, что удалось собрать в этой дыре. Переоденься.) Я не двигалась с места, не понимая почему он не уходит.  — Soll ich nochmal wiederholen oder willst du mich trotzdem zwingen dich zu verletzen? (Мне повторить ещё раз или ты, все же не станешь вынуждать меня сделать тебе больно?) — ясно, он собирается смотреть и у меня нет выбора. Закусив язык, скинула с плеч одеяло и, не глядя в его сторону, выхватила что-то вязанное и колючее, и тут же надела на себя. Дитрих кивнул в сторону спальни и я пошла, прикрывая ладонями пунцовые щёки.  — Wie weit ist das nächste Konzentrationslager? (Как далеко ближайший концлагерь?) — офицер спросил это у гостя достаточно громко, наверняка, чтобы я точно услышала и прочла предупреждение между строк.  — Im Smolensk konzentrationslager Nr. 126. Еs ist hundert meilen von hier entfernt. (В самом Смоленске концлагерь номер 126. Это за сотню миль отсюда.)  — Hmm… nicht weit weg. (Хм… Совсем не далеко.) — Дитрих участливо покивал, прикуривая сигарету. Смысл этого спектакля одного актёра предельно ясен: если я не стану подчиняться им, умру под пытками в газовой камере или пойду на корм овчаркам. Быстро и безболезненно я была готова умереть, но издевательства… Да и до бабушки фашист наверняка сумеет добраться. Я замерла в шаге от него, надеясь, что достаточно хорошо изображаю смирение.  — Ist sie eine Ubersetzerin? (Это переводчица?) — кивнул на меня немец в кресле, пройдясь противным взглядом от головы до ног.  — Ja. Ich habe nicht verstanden warum sie. (Да. Я так и не понял для чего она?) — отозвался знакомый мне фриц, стряхивая пепел на пол.  — Wird eine berufszeitung in russischer sprache schreiben. Botschaften aus Deutschland, propaganda einer neuen ordnung, befehle an die gefangene bevölkerung. (Будет переводить оккупационную газету, печатать на русском. Собщения из Германии, пропаганда нового порядка, приказы населению.) — его собеседник глотнул что-то из высокого бокала. — Аntisowjetische аrtikel… die Zerstörung von Partisanen… (Антисоветские статьи… уничтожение партизан…) Боже… нет.