Война между нами

«У самого злого человека расцветает лицо, когда ему говорят, что его любят. Стало быть, в этом счастье…» Лев Николаевич Толстой Не знаю, что промелькнуло на моем лице в эти мгновения, но стоило входной двери за немцем по имени Маркус закрыться, Дитрих, как-то неестественно быстро, подорвался и кинулся на меня, жавшуюся в углу. Я такого совсем не ожидала, секундой ранее немец совершенно спокойно стоял, облокотившись на комод и не сразу поняла, что произошло. С диким страхом в глазах уставилась на мужчину, который схватил меня за шею, до боли в спине вдавив в стену.  — Я не знаю о чем ты подумала, но… — Фашист снова, как бешеный зверь дёрнулся вперёд и прижался ко мне колючей щекой, на что я не сдержала по-детски беззащитного тихого писка, хрипло с нажимом зашептав на ухо: — если ты посмеешь обмануть меня, что-то скрыть, ослушаешься приказа… — его вторая рука больно потянула меня на себя за волосы и я зашипела. — Я лично позабочусь о том… ты кстати знаешь, что в Аушвиц* на заключённых испытывают разные препараты? Или, например, ради эксперимента, ну или развлечения, заражают тифом? Стерилизуют женщин? Ты надолго запомнишь ночь, проведённую на вашем ужасном морозе в одном белье, если выживешь. Вместо ботинок там деревянные сапоги, за несколько часов в них ноги превращаются в кровавое месиво. Газовая камера — тоже наверняка тебе не понравится. Я был там. — он говорил — очень медленно и увлечённо, чтобы я наверняка запомнила и прониклась каждым словом. Пытаться контролировать тяжелое панически быстрое дыхание и громкое сердцебиение было бессмысленно — он слышал. И ему нравилось то, что он слышал. Он втолковывал мне эти ужасные вещи совершенно будничным тоном, внимательно следя за реакцией цепкими глазами безжалостного убийцы, а я слушала, потому что не могла уйти, не могла закрыть уши, не могла убить его, хотя так этого хотела. — Думаю, твоему милому личику не пойдут шрамы и ожоги. Пальцы и зубы… тебе, наверное, все нужны? — я выдернула из его руки свою холодную, как снег ладонь. — Да и ту старуху, что ты так рьяно защищала. Ты же понимаешь, что мне будет совсем не трудно найти её? Мне ничего не стоит превратить твою жизнь в сплошную непрекращающуюся ужасную пытку. Поэтому, если ты решишь не быть благоразумной, подумай о том, что потом я сделаю с тобой.  — Я все поняла. Я буду делать все, что вы говорите. — прошептала я немыми губами, чувствуя как по телу льётся ледяной пот. Немец, то ли так сильно увлёкся рассказом, то ли демонстрировал серьёзность своих слов, но мою шею сжимал все сильнее, так, что мелкие чёрные точки начали плыть перед глазами и я уже не видела его лицо.  — Прекрасно. — Дитрих улыбнулся совершенно непринуждённо, так, будто мы обсуждали чем будем сегодня завтракать или когда пойдёт снег в этом году. — Я покажу тебе штаб и город. Одевайся. Немец заправил за ухо выпавшую из косы прядь волос, вызвав этим действием волну мурашек, и пошёл к стулу со своим мундиром. Я старалась хватать воздух не слишком громко, но получалось плохо. В груди пекло и хотелось прокашляться, но доставлять фашисту такого удовольствие совсем не хотелось.  — У меня нет тёплой одежды. Вы приказали выбросить куртку. Не оборачиваясь, мужчина достал один из своих мешков с одеждой и бросил на кровать офицерскую шинель.  — Сейчас у меня нет времени разбираться с твоей одеждой. Потом отдам приказ — принесут что-нибудь. Пока надень это. Дитрих уже застегивал многочисленные пуговицы на своём мундире, а я никак не могла собраться с силами и прикоснуться к вражеской вещи. Одеться в одежду фашиста. Все внутри протестовало, но никто не собирался спрашивать, что я чувствую.  — Если не оденешься сейчас же, я выведу тебя на улицу голой. — эсэсовец потянулся за своей фуражкой и бросил на меня такой взгляд, что я закуталась в шинель раньше, чем он взял её в руки. Вещь немца была велика, но хорошо грела и меня в ней почти не было видно, так что, если не думать о том, кому она принадлежит, все не так уж плохо. Выходить совсем не хотелось. Представляя сколько там фашистов, в этой ненавистной мне серой форме, хотелось кричать от ужаса. Но, судя по тому, что произошло чуть ранее, нужно учится скрывать свои эмоции. Когда тот фриц сказал про партизан я действительно ощутила надежду на спасение, надежду, что смогу им хоть как-то помочь, ни один же из этих гадов здесь не знает русский. Но, или я совершенно не умею скрывать свои мысли, или Дитрих очень проницателен. Вероятно, и то и другое. Я действительно очень плохо умею притворяться и врать, да и необходимости в этом как-то не было. Что ж, теперь все по-другому, я в логове врага и если хочу выжить и сохранить жизнь бабушке нужно, чтобы Дитрих не сомневался во мне. Одна ошибка — и нам с бабушкой выколят глаза в концлагере. Немец провёл по тем же ступеням вниз и вывел на улицу. Я усердно прятала лицо в воротнике и испытывала очень странное ощущение, которое объясняла себе страхом. Повсюду сновали немецкие офицеры и солдаты и мне почему-то хотелось поближе прижаться к Дитриху, а лучше и совсе спрятаться за его спиной. Наверняка потому, что его я хоть немного знала, хотя мне почему-то кажется, что мой пленитель здесь опаснее всех. Не поворачивая головы, искоса рассматривала город — вполне обычный, маленький и серый. Скорее всего, мне так казалось, потому что я была окружёна фашистами и лютая ненависть к каждому из них мешала насладиться видом. Несколько раз Дитриху отдавали честь, на что он слегка кивал головой. Мы вошли в здание, с развивающимся по ветру красным полотнищем с чёрным крестом и там спустились в нечто похожее на подвал, только обустроенный.  — Meine Ehre heißt Treue! ** (Верность — моя честь!) — прокричали все присутствующие в комнате немцы, подняв к лицу правую руку. Тут же, за большим заваленным бумагами столом сидел Маркус, сжимая сигарету передними зубами.  — Дитрих, наконец мы получили удовольствие видеть тебя выспавшимся и в добром расположении духа. — один из фрицев протянул Дитриху какую-то бумагу.  — Хайль Гитлер, герр Комендант. — ответил тот, чуть откашлявшись. Я смотрела в пол, упорно делая вид, что не понимаю их речи. — Что у нас с размещением солдат и безопасностью?  — Пленные готовят им дома. А по поводу безопасности: усилили охрану местности, особенно железной дороги и объездных путей. Дежурные меняются каждые 5 часов. Все огнестрельное оружие у населения изъято. Нарушители порядка и расово неполноценные расстреляны солдатами Айнзацгруппы***.  — Думаю, ты понимаешь, Генрих, насколько важна эта операция. Нельзя допустить никаких партизанских диверсии на коммуникациях. Никаких бунтов населения. Никаких нарушений, особенно комендантского часа. За это все отвечаешь лично ты. — пробежав глазами по листу, сухо припечатал Дитрих. — Вот переводчица. — он подтолкнул меня вперёд. Господин Комендант окинул меня заинтересованным взглядом, от которого стало жутко.  — Газетой занимаются Маркус и Пауль. Но последний… — он странно усмехнулся, — сейчас занят. Мне указали взглядом на стул у стола Маркуса и я, едва перебирая трясущимися ногами, кое-как дошла до него.  — О, фройляйн Альёна. — поднял на меня глаза эсэсовец. — Садитесь. Не поняв причины его вежливости, осторожно присела на краешек стула, сжав кулаки в карманах мужской шинели.  — Вот записи, которые ты должна перевести на русский. Обращение фюрера — вот оно, дословно, поняла? Предупреждение о карательных мерах за партизанские действия. И вот, в конце: сотрудничество с оккупационными властями и беспрекословное им подчинение. Я подчеркнул нужное. — Маркус раскрыл передо мной толстую папку и тыкал пальцем в бумаги. Я бездумно кивала, сильно закусив щеку до привкуса крови во рту. Милостивый Господь, пусть все это окажется сном. Все происходящее пока и казалось мне дурным ночным кошмаром. Верить в который, отчаянно не хотелось.  — Ты объяснил ей всё? — голос Дитриха раздался за моей спиной и я вздрогнула.  — Отлично. Начнёшь работать с завтрашнего утра. Пойдём. — фриц сделал шаг назад, пропуская меня вперёд, а я все никак не могла понять почему они ведут себя так… терпимо. Защищаться и ненавидеть гораздо проще, чем пытаться понять. Мы вышли наружу и мороз больно укусил за щеки, вынуждая вновь спрятать лицо в воротнике. Я брела следом за немцем и кусала губы, обдумывая слова Маркуса и Коменданта. Фраза «расово неполноценные» гудела в ушах, заставляя кровь сворачиваться в жилах. В оккупационной газете они печатают свои приказы и пропагандируют сотрудничество с фашистами. Наверное тех, кто добровольно им «помогает» как-то награждают. Но ради какой награды можно предать Родину? Что могут предложить Советскому человеку, взамен на пособничество этим гнусным безжалостным тварям? Думать об этом было слишком больно, так же как и прощаться со своей прошлой жизнью. Одно дело слышать о войне от баб на улице, и совсем другое встретиться со всеми её ужасами лицом к лицу. Идти рядом с врагом, убийцей, оккупантом, жить с ним под одной крышей, подчиняться ему, трудиться на славу его проклятого рейха! Из тяжелых мыслей вывел запах еды. Я подняла глаза от своих ног, поняв, что Дитрих стоит у открытой двери, ожидая, когда я войду. Я виновато опустила голову ещё ниже и юркнула внутрь. Столовая. Большая комната с расставленными косыми столами и заляпанными кастрюлями.  — Доброго дня, господин офицер! Чем можем услужить? — нам на встречу выбежала грузная женщина средних лет в фартуке и белой косынке, затравленно глядя на немца рядом со мной. Тот вопросительно скосил на меня глаза.  — Ещё один заявился, сколько же вас сюда поналезло, немчура поганая! — бробурчала себе под нос другая работница, напорядок худее первой, драившая пол на кухне.  — Sie fragt, was dir helfen kann. (Она спрашивает чем может вам услужить). — стараясь как можно доброжелательнее смотреть на трясущуюся от страха женщину перед нами, перевела я.  — Und andere? (А другая?) — фашист слегка мотнул головой в сторону кухни, не сводя с меня внимательного взгляда. Говорить правду нельзя. За такое грубое высказывание женщину обязательно накажут, и наверняка очень сильно. Мне же только что сказали о карательных мерах за непослушание. Но если Дитрих поймает меня на вранье, что ему помешает отправить меня в концлагерь прямо сейчас? И отдать приказ своим солдатам вернуться за бабушкой? Он вполне на это способен и вряд ли что-то сможет его остановить, я не единственная русская, обученная немецкому. Ну дёрнул же нечистый эту дурёху за язык!  — Versengt. (Обожглась.) — как можно спокойнее ответила я, со всей силы вонзив ногти с ладони. — Sie fluchte vor schmerz. (От боли ругнулась.) Главное не предавать этому большого значениях, иначе он сразу все поймёт, если я начну оправдываться и бояться. Этот эсэсовец, как дикий лесной зверь: чует страх за версту. Безопаснее собаке в глаза смотреть, чем ему. Немец приподнял бровь так, будто не поверил моим словам, но допрашивать дальше не стал.  — Gut. Ich habe eine Sache zu tun. du wirst jetzt hier bleiber, muss mir keine sorgen machen, dumme dinge zu tun? (Хорошо. У меня есть одно дело, ты останешься здесь. Мне же не нужно беспокоиться о том, что ты сделаешь глупость?) — Дитрих провёл ладонью по своей щетине, бросив многозначительный взгляд на мои пальцы.  — Natürlich nicht! (Конечно нет!) — поспешно отозвалась я, убирая руки за спину. Мужчина смерил меня жёстким взлядом, словно решал в своей голове какую-то задачу. Было жутко, казалось фашист видит меня насквозь, читает мои мысли. Под этим взглядом хотелось тут же выложить все свои секреты и признаться даже в том, чего не совершала. Да, своё почетное место в своре немецких чудовищ мой пленитель занимал по праву. Не знаю к чему он пришёл в своих размышлениях, но выдал что-то типа поклона и, чеканя шаг, вышел. Я наконец позволила себе выдохнуть и сгорбиться почти до пола. Только избавившись от присутствия Дитриха рядом, я поняла насколько оно давило и угнетало меня.  — Ты немка, что-ль? По-русски понимаешь? — массивная женщина в фартуке стала намного спокойнее и увереннее с уходом офицера. Я обернулась, столкнувшись с презрением и отчаянной злобой в её взгляде, умело скрытыми при Дитрихе. Женщина, моющая пол, тоже оторвалась от всего занятия и поднялась с колен, разглядывая меня с недовольством.  — Нет, я русская. Меня привезли сюда сегодня…  — А… подстилка немецкая… — полная женщина махнула на меня рукой с зажатым в ней полотенцем и с отвращением сплюнула мне под ноги. От испуга и неожиданности я сделала шаг назад. Это как.? Получается я теперь и для своих враг? Но как же… Я же не по доброй воле! Хотя, впрочем мне следовало догадаться. Одно только мое присутствие рядом с фашистом делает меня преступницей и негодяйкой. Растерянно хлопая глазами вслед торопливо уходящей женщине, я пятилась назад пока не наткнулась не самый дальний стол и с размаху села за него. Мне приказано ждать здесь и пока я совсем не в том положении, чтобы своевольничать. Виски ломило от боли, а в шинели стало невыносимо жарко. В столовой было тепло, пар от готовящейся еды стоял в воздухе, здесь было душно и уютно. Как же хотелось остаться тут, с этими, пусть и сразу невзлюбившими меня, но соотечественницами, слушая их такую родную русскую речь, а не возвращаться в ту богатую квартиру с фрицем. Оставаться с ним наедине…  — Эй! Подпрыгнув от испуга на стуле, я во все глаза уставилась на долговязую худую девочку с длинными русыми волосами, собранными в аккуратную косу, и карими глазами передо мной. Она стояла прямо за колонной так, чтобы её не было видно поварихам, что-то сжимая в обрывке платочка.  — Ты не слушай их, они злые. Никого не любят, кроме Венечки. Меня Катя зовут, а тебя?  — Алёна. — я чуть подалась вперёд, скинув с плеч шинель и понизив голос до заговорщического шёпота. — А кто такой Венечка?  — Веня — сын тети Любы, вон той толстой в фартуке. Он очень умный и болеет, поэтому его воевать не взяли. А они с Болячкой за ним ухаживают. — с охотой пояснила Катя.  — Болячкой? — смеясь переспросила я, передвинув стул к ней.  — Это Саша Егоровна, та что пол моет. Она на хвори разные вечно жалуется, собирается помирать и плачет, что её схоронить некому, хотя у неё на самом деле ничего не болит, она просто плакать любит. Вот тетя Люба и зовёт её Болячкой. — пришлось зажимать рот руками, чтобы обе женщины не услышали моего хохота. Девочка тоже тихонько хихикнула, раскрыв передо мной ладошку. Там на синей тряпочке лежал пряник.  — Это мне? Давай ты сама съешь, я не голодная. — на самом деле есть хотелось, но забрать еду у ребёнка я не могла.  — Не переживай, я им помогаю на кухне, так что меня хорошо кормят. А ты грустная. Бери. — она протянула руку ещё ближе, выжидательно вылупив на меня два почти чёрных глаза.  — Спасибо. — улыбнулась я, взяв угощение. — А где твои родители? Катя аккуратно свернула уже пустой платочек и засунула за пазуху.  — Папу я своего не знаю. А мама ещё год назад ушла. Сказала, что когда я вырасту — пойму её.  — А где ты живёшь?  — С тётей Любой. Она согласилась смотреть за мной, если я буду помогать с Веней и в столовой. Я крепко сжала маленькую ручку, не зная как ещё выразить своё сожаление и понимание. Она ведь такая маленькая, почему эта ужасная война пришлась на её детство? Жизнь Кати только началась, у неё уже отняли самое дорогое. И сколько их ещё таких детей? — Сколько тебе лет? — тихо перебравшись к ней за колонну, я уселась прямо на пол.  — Восемь. А тебе? — подобрав платье, девочка так же уселась напротив меня.  — Семнадцать. Мы долго шептались с Катей. Она оказалась очень серьёзной и смышлёной для своих лет. В основном мы вспоминали о жизни до войны, как было здорово. Я ей рассказывала каково жить в деревне, а она меня посвящала в особенности городского быта. Оказывается, её мама работала продавщицей и всегда приносила ей что-нибудь вкусненькое, правда по чуть-чуть. А про отца Катя и не спрашивала: была слишком маленькая, а сейчас спрашивать не у кого. Опомнилась я лишь тогда, когда хлопнула дверь и по углам разнесся топот тяжелых сапог.  — Беги быстрее, чтобы он тебя не увидел! — шикнула я и девочка, Слава Богу, сразу же унеслась прочь, прячась за столами.  — Что ты делаешь? Голос Дитриха вновь раздался из-за спины и неожиданно, но сил пугаться уже не было. Тело вело себя странно, слишком спокойно, вероятно, это шок. Или как это называется.  — Вот, — поднялась я с пола, демонстрируя немцу деревянный крестик, зажатый в пальцах. — Обронила.  — Все в порядке? Я прятала дорогую сердцу вещицу в рукав и удивленно дёрнула головой, решив, что ослышалась. Это правда его уста сейчас произнесли? Вот это бесчувственное озлобленное жестокое подобие человека способно на какие-либо переживания? То, что я узнала о фашисте за это короткое время, говорило об обратном.  — Да, все хорошо. — выдавив из себя подобие улыбки, заверила я, специально не глядя в сторону кухни. Он ждёт, что я буду жаловаться ему на плохое отношение местных женщин? Уж чего, а этого я делать точно не буду. Пусть они считают меня врагом, но это война, они устали, они изнемождены, им страшно. И если и придётся чём-то жертвовать, то это будет не преданность Родине. Дитрих подождал пока я завернусь в его шинель, покивал головой на болтовню тети Любы, которую я не слушала и мы снова вышли на морозный воздух. День клонился к вечеру, стремительно темнело и поднимался ветер. Мысли, одна хуже другой, метались в голове, но зацепиться за одну из них не получалось. Стоило выспаться и поесть и завтра с утра все хорошо обдумать, на свежую голову. Как я буду спать в одной квартире с немцем я пока не представляла. Мы сделали всего несколько шагов от столовой, как Дитриха окликнул толстый низенький ариец, растрёпанный и очень радостный.  — Was für eine еhre, Herr Gruppenführer! Wie gefällt dir die Stadt? Haus? Passt alles zu dir? (Какая честь, господин Группенфюрер! Как вам город? Квартира? Все устраивает?) — слишком высоким и писклявым для мужчины голосом затараторил он.  — Alles ist gut, Paul. Ich war heute zweimal im Hauptquartier, aber ich habe dich dort nicht gefunden. Was hast du gemacht? (Все хорошо, Пауль. Я был сегодня дважды в штабе, но тебя там не застал. Чем ты был занят?) — он говорил непринуждённо, словно судачил о какой-то мелочи, но угроза и предупреждение сквозили в его твёрдом голосе. Я поёжилась, и вовсе не от холода, хотя щеки уже горели, а вот фашист Пауль был слишком чем-то доволен и не заметил командных ноток в речи его командира.  — Oh, Dietrich. Nun, verstehe mich, ich bin jetzt seit drei monaten in diesem arsch. Und die Russen, die du heute mitgebracht hast… coole huren. (Оо, Дитрих. Ну пойми меня, я в этой глуши уже три месяца. А те русские, которых ты сегодня привез… выносливые суки.) — он мерзко захохотал, будто бы сказал что-то очень весёлое, но в ответ дождался лишь кривой усмешки от Дитриха и тихого, но злого сопения от меня. Это он о Глаше со Светой? Что они с ними сделали? Как же противно он улыбается, мерзкая нацистская сволочь!  — Я ехал сюда из Германии не для того, чтобы операция провалилась из-за вашего недержания. Тебе доверена такая важная миссия, Пауль. Развлекайся, сколько тебе надо, но так, чтобы это не мешало делу. — Дитрих говорил это низкому немцу очень тихо, я едва разобрала его слова, но дрожь от них пронеслась по всему телу. Он не шутит. — Немецкий офицер выше слабостей, герр шарфюрер. Пауль тут же стал серьёзен и собран, на его толстом лице не осталось и следа той довольной ухмылки, зато появилась напряженность. Он подобрался и стал даже чуть выше ростом и стройнее и, отчеканив что-то непонятное на немецком, учтиво кивнул головой и удалился в ночь. До самой двери треклятой квартиры нам никто больше не повстречался и, как я не старалась идти медленнее, мы пришли к ней довольно быстро. Дитрих был чём-то взбешен, об этом говорили играющие желваки на его скулах и глубокая складка, пролёгшая меж темных бровей. Я начинала бояться все сильнее, но совсем не понимала что делать. Паника захлестнула с головой, я пыталась стать как можно незаметнее, даже не дышала, но, вопреки всем молитвам, немец обо мне не забыл. Стоило мне переступить порог, он прижал меня к стене, навалившись всем своим тяжелым сильным телом. До боли вцепившись мне пальцами в подбородок, мужчина смял мои губы в грубом жадном поцелуе, стягивая свою шинель и царапая лицо своей щетиной. Сердце заметалось, как бешеное, а низ живота свело в судороге. Я хотела его оттолкнуть, но не могла даже удержать своё тело на ногах. Они предательски подогнулись и я повисла на плечах эсэсовца, протестующе замычав ему в рот. Увернуться не получалось: он крепко держал мое лицо, второй рукой пробираясь уже под одежду. Стало нечем дышать и мы оба уже наглотались моих слез, когда он оторвался от меня.  — Пошли. Сейчас я не остановлюсь. — тяжело дыша, хрипло прорычал фашист, сбрасывая свой мундир прямо на пол. — И прекрати плакать. Чем быстрее ты примешь тот факт, что теперь ты моя женщина и спишь со мной, тем лучше для тебя. Я не собираюсь тебя успокаивать, ты и сама скоро поймёшь, что тебе повезло больше чем другим. Обтерев лицо рукавом, я сделала аккуратный шаг к нему. Он прав, я ничего не могу изменить и никого не волнуют мои чувства. Идёт жестокая кровопролитная война. Сейчас вообще ничьи чувства не важны. И если я хочу спастись сама и спасти бабушку, пока мне придётся играть по его правилам.  — А почему… почему остановился днём? — этот его поступок и вправду мне был непонятен, оставалось только надеяться, что он ответит.  — Я был слишком вымотан и хотел спать. — пройдя в спальню и раздевшись по пояс, ответил Дитрих. — Я не хотел тебя тогда. Мне нужен был ответ. Чаще всего, именно в порыве сильного страха люди говорят правду.  — Ты… ты напугал меня, чтобы узнать девственница ли я? Но зачем? — рассеяно пробормотала я, уткнувшись взглядом в перебинтованную рану на груди немца, окружённую кровоподтёками. Это я его колотила кулаками по ней в деревне.  — Да. — простодушно отозвался он. — Мне даже понравилось. Наслаждайся, ублюдок. Я сделаю вид, что ты победил. Но можешь не сомневаться: я отомщу тебе за все.