Война между нами

«Чем больше я знаю, тем больше вижу такого, о существовании чего даже не подозревал.» Дэниел Киз Алёна Эта ночь запомнится мне, как самая ужасная и символичная ночь в жизни. Ночь, в которую он меня уничтожил. Воздух в комнате стал раскалённым и будто тяжелым, не желая проталкиваться в легкие и время стало тягучим, словно издевательски замедлилось, вместе с сердцебиением. Я топталась у двери, нещадно сминая в руках края треклятой шерстяной кофты, шныряя взглядом по комнате, в надежде отыскать какой-нибудь выход или оружие, прекрасно понимая, что все попытки тщетны. Немец разделся до белья и, будто бы меня и нет в спальне, прошёл к шкафу, достал бутылку с янтарной жидкостью и два стакана. Наполнив оба почти до половины, он преодолел разделяющее нас расстояние в три шага и подал один мне; пришлось показать насколько сильно у меня трясутся руки чтобы послушно принять. Что делать с темной, дурно пахнущей жидкостью я не знала, поэтому просто сжимала во влажной ладони, из-под ресниц опасливо наблюдая, как мужчина осушает свой стакан, не сводя с меня пристального взгляда серых глаз. Смотрела в пол, сжимая зубы пока большая и шершавая мужская ладонь гладила меня по лицу и шеё, поднять глаза не решалась, гадая разозлится ли фашист, если я зажмурюсь. Погладив мои плечи, Дитрих забрал нетронутый стакан и отставил его, чтобы стянуть с меня кофту, вышло резко и слишком сильно, так, что вещь затрещала. Не сопротивлялась я просто потому, что не ожидала и не смогла хоть как-то среагировать, только испуганно закричала и обхватила себя руками, он налетел как ураган, безжалостно сметающий все на своём пути. Дитрих рывком ухватил меня за бедра, притягивая к себе, до боли впившись пальцами в кожу. Руки, которые я выставила вперёд, как преграду между нами, были тут же откинуты и перехвачены, а на губы обрушился очередной неистовый поцелуй, еще более порывистый и жёсткий. Я раньше никогда не целовалась и ничего не понимала в подобных утехах и то, что сейчас делал со мной этот немец вызывало поразительно бурные чувства, совсем незнакомые, пугающие. Когда я в очередной раз попыталась вырваться из стальной схватки фашиста, он швырнул меня на кровать и упал сверху, буквально укрыв меня своим крупным горячим телом и потянулся к брюкам. Я закрыла лицо руками, позорно и совершенно по-детски захныкав, полностью признав свою беззащитность. Он больше, сильнее и моя жизнь и жизнь моей бабушки в его окровавленных по локоть руках. Он причинял мне боль каждым своим прикосновением, не замечая попыток вырваться и увернуться, словно я маленькая мошка под его тапком. Страх окатил ледяной волной, сдавив горло и виски, ноги потяжелели, как будто к каждой привязали по здоровенному булыжнику. Хотелось заорать так, чтобы сорвать голос и оглушить проклятого немца, но страх, что тогда эти издевательства станут для меня ещё мучительнее и понимание, что никто не придёт мне на помощь не позволяли этого. «Не надо» я пролепетала, захлебываясь слезами уже много-много раз, но меня явно никто не слушал. Стянув с меня брюки и откинув их сторону, Дитрих провёл губами по голой ноге, вызвав дрожь во всем теле и громкий всхлип, подтянулся вверх, тяжело дыша мне в лицо.  — Я постараюсь не сделать тебе слишком больно, но только если ты успокоишься и не будешь сопротивляться. Я трахну тебя в любом случае, но насколько грубо зависит от тебя. — опустившись почти вплотную к уху, прорычал он, опаляя кожу шумным горячим дыханием, от чего волоски на голове зашевелись. Я чувствовала желание и силу, волнами исходящие из него, чувствовала насколько просто ему будет разорвать моё тело на тряпочки и трусливо молчала.  — Хотя бы в первый раз… не очень больно. Пожалуйста… — прошептала онемевшие губами, откинувшись на подушки и замерев, желая умереть от стыда и омерзения. Слезы катились по лицу, но я приказала себе не двигаться. Я должна это вытерпеть. Немец прав, чем больше я вырываюсь, тем хуже все будет. Дитрих на мгновение отстранился, полностью раздеваясь и тут же снова прильнул ко мне, провёл рукой там, где ещё никто никогда не трогал, от чего я вздрогнула и неистово покраснела. Уткнулась лицом в подушку, пряча в ней горящие щеки и опухшие от слез глаза, все-таки не сдержав вскрика. Это было так мучительно, откровенно, неправильно, я боялась и совсем не понимала, что он делает, беспомощно сжимаясь каждый раз, когда его пальцы или губы касались меня. Долго прятаться в подушке мне не позволили, хотя я очень хотела отрешиться от происходящего, дёрнув меня вниз, мужчина схватил зубами сосок, жадно и как-то по-больному следя за моей реакцией. Из сорванного горла вырвался хриплый каркающий стон. Проделав то же самое со второй грудью, немец вдруг поддался вперёд и дикая жгучая боль пронзила всё тело, заставляя выгнуться на простынях и необычайно громко вскрикнуть, закусив губы. Слезы брызнули из глаз и я изо всех сил вцепилась в плечи, протяжно застонавшего фашиста, пока дьявольская боль разрывала тело. Несколько секунд ничего не происходило, я лежала с крепко зажмуренными глазами, пытаясь справиться с этой пыткой, свыкнуться с этими невероятно болезненными ощущениями, но почти сразу же нацист задвигался внутри меня, жжение усиливалось с каждый толчком. Они становились все чаще и глубже. Дитрих что-то неразборчиво рычал, до меня долетали лишь обрывки слов:  — Шайсе… Да… Лежать зажмурившись было еще страшнее, поэтому разлепила мокрые веки и столкнулась с бешеным горящим, будто звериным взором, гулко сглотнув. Передо мной хищник — очень опасный, неистовый и ненасытный. Он не успокоится пока не получит меня всю, обглодав даже косточки. Боль не утихала, лишь смешивалась со странным, новым, но пока очень слабым ощущением в животе. Дитрих двигался все быстрее и сильнее, целуя меня везде, где только можно, грубо вцепившись пальцами в бедра до красных отметин. Я уже не понимала, где нахожусь, утонув в этой агонии, срывая горло в крике. Фашист бормотал что-то на немецком, уже истекая потом, но не прекращал движения, издавая утробные рокочущие звуки. Он словно сорвался с цепи, как очень злое и голодное животное, вбиваясь в моё тело все отчаянее и резче. Места поцелуев горели огнём, я умоляла остановиться, пытаясь свести ноги, но мужчина кажется не замечал даже этого, полностью поглощённый процессом издевательств. Я переводила взгляд с одного предмета мебели в комнате на другой, лишь бы не видеть его лицо прямо перед собой, глотая соленые капли, уже пропитавшие подушку. Наконец он замер, крепкое тело напряглось, надулись все мышцы и вены, и внутрь меня полилось что-то горячее, все это время я тихо поскуливала, безучастно рассматривая рисунок на шторах. Дитрих упал рядом на подушки, мощными руками подгребая меня под себя, как игрушку.  — Шайсе, как же хорошо… — протянул он, умиротворённо выдохнув. — Ты такая маленькая и… нежная… Последнее он сказал уже практически во сне, грудь его вздымалась глубоко и расслабленно. Я пролежала спокойно лишь минуту, больше не выдержала и, выбравшись из-под тяжелённых рук немца, проковыляла в душ, где долго отмывала тело, беспрестанно морщась от каждого нового движения ноющего тела. От беззвучных рыданий сдавливало грудь, но я не могла остановиться, буквально задыхаясь. Возвращаться в спальню отчаянно не хотелось, теперь каждый её миллиметр был пропитан болью и ужасными воспоминаниями, но я все же легла рядом с Дитрихом, помня его сегодняшнее предупреждение, только на самый краешек. Налитые тяжестью веки тут же сомкнулись, но сон не шёл, я полночи беспокойно металась на постели под боком фашиста, уснув с мыслью, что моим первым мужчиной стал жестокий беспощадный нацист. *** Обычно я очень чутко сплю, но в этот раз почему-то не заметила, как оказалась в коконе рук Дитриха. Сквозь щелочку между плотными шторами пробивались солнечные лучи, освещая пространство комнаты. Что-то едва слышно гудело на улице и капала вода на кухне. Хотелось встать, вернее отодвинуться от немца, но стоило едва шевельнуть ногой, как пришлось прикусывать щёку до привкуса крови во рту, чтобы не застонать в голос. Всё нещадно болело, сводило каждую мышцу в теле, от жуткой нестерпимой саднящей боли между ног плыли темные круги перед глазами, а стоило немного приморгаться и привыкнуть к тусклому освещению, как начало ломить затылок и шуметь в ушах. Замерла, чтобы не провоцировать новые приступы боли и прикрыла глаза, провалившись в какую-то вязкую противную темноту. Вновь открыв глаза, поняла, что в кровати одна. Оглядев пустую комнату, чуть подтянулась вверх, шипя и морщась. Заглядывать под одеяло было страшно, казалось с меня содрали всю кожу и прошлись по телу палками. Голова гудела, тошнило, горло саднило. Собравшись наконец с силами, дернула край одеяла, тут же в ужасе от увиденного прикрыв рот рукой. Жуткие кровоподтеки на бёдрах, принявшие уже форму посиневшись отпечатков пальцев. Ноющая боль на внутренней, почему-то не запятнанной синяками, стороне бёдер могла по силе сравнится лишь с жгучей пульсирующей болью внизу живота. И кровь. Размазанная по белым простыням, уже потемневшая и пугающая. На груди несколько синяков, а шею я не видела, но чувствовала, что там все намного хуже. Так я стала женщиной. Интересно, если бы я потеряла невинность с русским парнем, а не с нацистским выродком, все было бы так же ужасно? «Откуда берутся дети» бабушка объяснила мне всего лишь год назад, при том очень расплывчато и туманно, сведя свой рассказ к тому, девушка должна быть чиста до свадьбы, благоразумна и верна мужу. Я и сама это понимала, не давала бабушке поводов для беспокойства и никогда не совершала глупостей. Я мечтала. Я мечтала встретить хорошего правильного парня, стать ему хорошей женой, правильно прожить свою жизнь. Я не ходила с девчатами на речку и за земляникой, потому что знала для чего они туда ходят и не хотела в этом учавствовать. Сидела дома с бабушкой, вышивала, управлялась по дому и заслушивалась историями её молодости. Я верила, что моя судьба найдёт меня, что он будет самым прекрасным на свете и единственным. И вот что вышло. Меня обесчестил фашист, враг моей Родины, хладнокровный убийца, принёсший страдания сотням людей. Даже в самом страшном сне я не смогла бы предположить подобного. Скрипнула половица и я тут же набросила на себя одеяло, натянув его по самый подбородок. Если он повторит это со мной ещё раз, я сдохну от боли. Может, этого он и хочет? Обойдя кровать, Дитрих, одетый в домашнюю рубашку и мягкие брюки, сел на неё с моей стороны с какой-то маленькой баночкой в руках. Опасливо, но с интересом выглядывая на него из-под одеяла, я сжимала ноги все сильнее, несмотря на дикую боль. Немец с нечитаемым выражением лица, одним резким движением сдернул с меня единственный оплот моей защиты и пробежавшись глазами по пестреющему ссадинами телу и кровяному пятну прямо подо мной, наклонился и прижался ко мне губами, на удивление легко и мягко. Я лежала, испуганно замерев, боясь вздохнуть. Всё естество противилось близости этого самого настоящего чудовища, но никаких путей к спасению не было. Наконец он отодвинулся и и попытался раздвинуть мои колени. Я дернулась и инстинктивно попыталась отпрянуть на другой край кровати, но Дитрих слишком крепко ухватил меня за ноги, удержав на месте. Паника вновь нахлынула, ослепляя и оглушая. Я судорожно втянула воздух сквозь сцепленные зубы, чтобы не показывать монстру своего страха. Если он хочет повторить со мной весь тот ночной кошмар, то пусть лучше застрелит. Впрочем, фашист сразу дал понять, что не предоставит мне такого удовольствия, как быстрая смерть. К моему величайшему удивлению, руки, без труда сломившие сопротивление сомкнутых ног, открутили крышку банки и стали наносить что-то вязкое, но приятно охлаждающее раненую кожу. Едва ощутимыми касаниями, Дитрих методично втер, предположительно какое-то лекарство, во внутреннюю сторону моих бёдер и без стеснения полез к самому сокровенному, повторив тут же процедуру, вынуждая закусить губы и отвернуть к потолку загоревшееся от стыда лицо. Будто литыми из железа руками он пресекал одну за другой попытки скрестить ноги, а одеяло и вовсе скинул на пол, чтобы я перестала к нему тянуться. Зато выглядел совершенно спокойно, словно бы всё то, что он сейчас делал — в порядке вещей и совсем его не трогает. Лишь ходящие желваки и раздувающиеся ноздри выдавали его напряжение. Я трепыхалась на постели, как выброшенная на берег рыба, не зная куда себя деть от чувства дикой униженности и стыда. Облегчение, приносимое лекарством заглушалось осознанием, что фашист видит меня в таком виде, трогает своими руками, а при мысли из-за чего вообще возникла необходимость мазаться лекарством становилось и вовсе дурно. Хотя я и не понимала почему он это делает, в сострадание с его стороны не верилось.  — Прекрати пожалуйста! Я не могу больше! Прошу… — не в силах больше сдерживаться, ожидая окончания безнравственной бесчестной процедуры, начала умолять я. Дитрих поднял на меня такой рассеянный задумчивый взгляд, будто бы забыл о моей способности говорить, пока я не подала голос. Зачерпнув пальцами содержимое своей баночки, он равнодушно бросил:  — Лежи смирно. Неужели не понимаешь, что дергаясь делаешь хуже только себе? Я выдохнула с облегчением стоило лекарству закончиться, тут же подорвавшись за одеялом и закутавшись в него. Дитрих полез в шкаф за своей формой и принялся спокойно одеваться, словно ничего особенного не произошло, тогда как меня трусило, как в лихорадке до стука зубов.  — У меня дела в штабе. Это довольно долго, поэтому приведи себя в порядок и поешь — еда на кухне, я это проверю. Позже я приду за тобой, будешь работать с Маркусом. — командным тоном, будто бы отдавал приказ, произнёс немец. Впрочем, по сути, это и был приказ. С чего только какая забота, не плевать ли ему не мои синяки и голод? Ответ пришёл в голову сразу и казался самым правильным и логичным. Ему плевать, но портить вещь, воспользовавшись ею всего лишь раз глупо, да и другие дела у него имеются, помимо поисков новой переводчицы. Я не шевелилась до тех пор, пока за ним не хлопнула дверь. Несмотря на боль в мышцах и вялость, встать все же пришлось: нужно одеться, чтобы немец не застал меня больше в таком виде, лишь прикрытой одеялом и поесть, желудок уже прилип к спине. Отыскав в вещевом мешке самые закрытые и тёплые вещи, прохромала на кухню, обнаружив на столе миску супа, тарелку картошки с мясом, чашку чая, печенье и даже масло и сахар. Такая еда была мне непривычной, да и порция слишком большой. Чай, масло, сахар — огромная роскошь, как и всякие сладости, по типу печенья и пряников. Раньше я бы сама не своя от радости из-за возможности попробовать настолько дефицитные продукты и обязательно припрятала бы немного бабушке, а сейчас их груди вырвался лишь горестный всхлип. Но есть все равно придётся, теперь я ничего сама за себя не решаю, я должна на лету ловить команды фашистов, подобно их обученным убивать овчаркам. Я прекрасно понимала это головой, но смирения не было. Было чувство странной пустоты, словно что-то надломилось внутри и теперь ноет, не желая заживать. Сейчас, сжимая в дрожащих пальцах горячую чашку и зачем-то то все сильнее сводя колени, поверить во все произошедшие кошмары было трудно. Закончив с едой, впихнув в себя только суп, решила отвлечься от нарастающей паники и тяжелых раздумий, полистав многочисленные книги, пылившиеся в огромном дубовом шкафу посреди гостинной. Дитрих Мужчина чувствовал, что ему нужно охладиться. Кровь закипала в жилах, норовя прилить к паху. А вид у девчонки был такой потрёпанный и изнеможденный, что ещё один секс с ним она вряд ли переживёт. Отговорившись делами в штабе, хотя они и вправду имелись, Дитрих спешно вылетел из квартиры, чтобы не наброситься на Алёну и не пополнить ряды убийц переводчиц. Вздохнув полной грудью, немецкий офицер остановился и прикурил. Нужно успокоиться, он всегда считал, что нельзя ничего делать в порыве, необдуманно, сгоряча. Он всегда гордился своей выдержкой, способностью управлять своими действиями, проявлениями эмоций и внутренними побуждениями. И в дальнейшем планировал не изменять своим принципам, но все пошло не так с появлением Алёны в его жизни. Только увидев её, Дитрих подумал, что только она могла сравниться с Агатой — единственной женщиной, которую любил, вызывая в нем те же бурные чувства, вообще ему не свойственные. Но Агата — ужасно плохое сравнение для любой женщины в его глазах, ведь никто и никогда не поступал с ним так подло, никто не предавал его, при этом признаваясь в вечной любви. К ногам фашиста прильнула овчарка и мужчина опустился на корточки, чтобы потрепать животное по загривку, вспоминая зачем-то глаза русской, глядящие на него одновременно с мольбой и ненавистью, не осознавая, что распаляет этим его ещё больше. Так и смотрела на него своим беспомощным глубоким взглядом, пока он трахал её. Такого как с ней, он не испытывал давно, и этого сильно ему не нравилось. Эмоции на войне — непозволительная роскошь, тем более для представителя политической верхушки Германии. Но не думать о хриплых протяжных стонах, о робких просящих взглядах не получалось. Девчонка была настолько неискушенна и неопытна, что весь самоконтроль летел к чертям. Невинное, немного худощавое, но женственное тело остро реагировало на каждое его прикосновение. Слишком маленькая и слабая, у неё не было и шанса вырваться из-под него, но она упрямо пыталась. Алёна плакала, прося его не причинять ей сильной боли и скорее прекратить, не понимая, как сильно он себя сдерживал. Сдерживал так, что низ живота сводило от боли, а перед глазами плыла кровавая пелена. Дав себе волю, немец без сомнения затрахал бы девушку до смерти и конечно ничего не мешало ему этого сделать, но почему-то убивать её не хотелось. Он ещё вдоволь не насытился её телом, а пустить пулю русской в голову он всегда успеет. Насчёт своей непорочности она не соврала и этот факт льстил самолюбию групеннфюрера. Хоть это и вызывало определенные трудности. Он не сможет взять её, не причинив дикой боли и без кровотечений, пока она не придёт в себя. Хорошая мазь, привезённая из Германии должна была ускорить заживление, но пару дней подождать придётся точно. Зато в плане постели девчонку можно полностью воспитать под себя. Под свои аппетиты, предпочтения и привычки. Конечно, если она правильно воспользуется своими шансом задержаться рядом с ним на долгое время, не вынудив от неё избавиться. Что ж, он полностью пришёл в норму и готов к работе. Этой ночью даже смог поспать, несмотря на ноющую боль в плече от раны, оставленной пулей. Получена не так давно, оттого и беспокоит так сильно. Ещё и светловолосая пленница от души поколотила по ней кулаками в той затхлой деревеньке. Вдобавок ко всему, Дитрих вдруг обнаружил, что прижимаясь к её тёплому мягкому телу ему спится лучше. Всё же жизнь в условиях войны, активные перемещения и стрессы плохо влияют на организм. Обросив, до основания истлевший окурок, немец отправился в штаб, в свой отдельный кабинет, где долго разбирался в переданных ему документах и записях оберстгруппенфюрера, попутно черкая набросок плана и расставляя пометки на карте цветными карандашами. Оценку ситуации, качества и количества ресурсов, возможностей и времени проводил совместно с Маркусом и Комендантом, и глядя на их гладкие лица, вдруг подумал, что следует воспользоваться лежащей в сумке Золинген* Качественные и дорогие офицерские часы показывали без четверти пять, когда Дитрих оторвался от бумаг, наметив в голове примерную дальнейшую стратегию и даже не заметил, стоящего у двери Маркуса, пока тот не дал о себе знать вопросом:  — Ну и как та русская шлюха? Пауль был вчера у двух других, их заселили в барак, сказал, что конечно же не сравнятся с немками, но довольно неплохи. — ковыряясь в зубах швейной иголкой, расхлябанно рассуждал фашист, чем неожиданно вызвал раздражение у группенфюрера.  — Выбирай выражения, Маркус. Тебе и Паулю, который не появился вчера в штате, выпала великая честь прославлять Рейх, благодари Господа за это. Мы не в Германии, где ты мог развлекаться с женщинами, распивать вино и шнапс, не думая о работе. — процедил Дитрих, аккуратно складывая все папки на своём столе. — Больше отвественности, Маркус, надеюсь мне больше не придётся тебе напоминать об этом. Фашист удивлённо взглянул на негнушающегося ранее подобными разговорами командира, но сразу понял, что настроение у того и впрямь не слишком хорошее и решил согласно промолчать, во избежание. А Дитрих устало тёр переносицу, гадая что его злит больше — такие резкие перемены в собственном поведении или непонимание чем эти перемены вызваны?