Война между нами

Можно долго протянуть наедине с воспоминаниями? Они как любимый мягкий шарф на шее, на котором рано или поздно сообразишь повеситься. Эльчин Сафарли Дитрих 1940 год. Германия. Берлин.  — Стой, Дитрих! Остановись, прошу тебя! — бессвязные рыдания Агаты, заглушил грохот выстрела. И ещё один. И ещё. Женский отчаянный визг ударил серпом по натянутым нервам. Мужчина, с помутнённым от ярости взором, горел желанием выпустить в полуголого кудрявого еврея всю обойму, но оставил одну пулю. Пулю, которую он должен был всадить в голову своей плачущей на полу жены, но почему-то медлил, стоя к ней спиной, сжимая и разжимая кулаки. Как он скажет Карин? Что убил её маму? Соврать? Выше чести и репутации Дитрих ценил только семью. Доблестный офицер Гитлеровской Германии, он презирал ложь. И объяснить четырёхлетней девочке, что Агата совершила ужасный поступок он не сможет. Она не поймёт его, она станет беспрестанно звать маму. Что он будет отвечать? Что выстрелил ей в лоб, глядя прямо в лицемерные глаза, такого же голубого цвета, как у дочери? Жилы вздувались на мощной шее, играли желваки на скулах, а дыхание было шумное и тяжелое, создавалось впечатление, что он вот-вот взорвется от напряжения. В который раз препарировав взглядом изрешечённое пулями тело с волосатой грудью, немец развернулся на пятках и два шага оказался рядом с женой. Она сжалась в комок в углу номера дешевого мотеля, её округлые плечи сотрясались от рыданий.  — Дрянь. — выплюнул Дитрих, ухватил женщину под локоть и силой поднял на ноги. — Как долго ты трахаешься с этим ущербным за моей спиной?! Сколько раз?! Отвечай, шлюха! — от тяжелой пощечины у черноволосой немки потемнело в глазах и дёрнулась голова, от падения на пол удержали мужские руки. — И… — с трудом проглотив ком в горле, Гофман до боли зажмурился, отчаянно вдруг пожелав, чтобы все происходящее оказалось сном. Может он напился в кабаке шнапса и лежит в пьяном угаре в машине? Или его оглушило на боевых учениях и он бредит? Мотнув головой, Дитрих оттолкнул от себя трясущееся в рыданиях тело и оно обессилено сползло по стене.  — И после этой… гниды… Ты приходила домой и обнимала нашу дочь? Ложилась со мной в постель? — немец не узнавал свой голос — обычно твёрдый и размеренный, сейчас он звучал глухо и отрывисто, будто ему не хватало воздуха. Агата быстро-быстро затрясла головой и, что-то невнятно прохныкав, поползла на коленях к мужчине, попытавшись схватить его за ноги. Дитрих шагнул назад, не позволив женщине его коснуться. — Знаешь почему я тебя не убиваю? Не потому что мне тебя жаль. Нет. Ты —мерзкая двуличная тварь, я сломаю тебе шею без всяких сожалений. Но Карин… Я не смогу ей соврать. Я скажу ей, что мама жива, но больше никогда не придёт.  — Что?! — немка скочила с колен, яростно стряхивая с лица спутанные волосы. — Нет. Нет, Дитрих! Ты не можешь забрать у меня ребёнка!  — Я — могу. Я все могу, ты прекрасно это знаешь. Если в тебе осталась хоть капля совести — просто исчезни. Не вынуждай меня говорить маленькой девочке, что папа застрелил маму. Я безумно люблю её и лишь поэтому ты сейчас не лежишь рядом с этим выродком. — убрав пистолет за пояс, ариец презрительно указал кивком головы на труп раздетого еврея в луже крови и, не глядя на сгорбленную фигуру супруги, вышел из номера. 1942 год. Вязьма Резко втянув носом воздух, Дитрих сел на кровати, прогоняя остатки сна. Рана в левом плече вдруг неожиданно сильно заныла, словно её ковырнули тупым гвоздём. Она не давала о себе знать уже две ночи подряд, почему заболела снова? Тонкая полоса лунного света, пробивающаяся сквозь щелочку в плотно задвинутых шторах, освещала смятую простынь рядом с ним. Русской в комнате не было. Стараясь не думать о сне-воспоминании, немец поднялся с кровати и, боясь нарушить гробовую тишину квартиры, вышел гостиную, из-под двери которой доносилось тихое шуршание. Алёна сидела на полу, привалившись к шкафу, читала книгу. Рядом в стакане с солью горела свеча и её колеблющееся пламя отбрасывало устрашающие блики.  — Ты ушла. Опять. — опустившись возле неё, зачем-то произнёс Дитрих. Даже на небольшом расстоянии между их телами, он почувствовал как она сжалась и затаила дыхание. — Я не хочу, чтобы ты боялась меня. Прозвучало слишком нелепо, но мужчина почему-то чувствовал, что она должна знать. Пауза затянулась, но молчание не было тяжёлым или раздражающим, как это обычно бывало. Он почувствовал лишь умиротворение от этой таинственной тишины. Ведь тишина, она как темнота — ты можешь вообразить в ней все, что ты хочешь. Странное состояние, Дитрих этого не любил, но сейчас списал эту слабость на вновь нахлынувшие воспоминания о предательстве. Немец выдохнул, упёрся спиной в шкаф, уставившись в неровно побелённый потолок. Вновь в его голове, Алёна отожествлялась с Агатой. Правда они были похожи лишь в том, что были единственными женщинами, способными вывести его, блистательного офицера Великого Рейха, из равновесия. В остальном же — две совершенные противоположности. К примеру, они различались в том, что с бывшей женой невозможно было молчать. Агата была страстная, слишком импульсивная и эмоциональная, она не переносила безделья и одиночества, вероятно именно поэтому скрашивала скуку, трахаясь с беглым евреем, пока он уезжал по долгу службы. С Алёной же почему-то было иначе. Будто так и должно быть и слова не имеют абсолютно никакого значения. И когда он уже не расчитывал услышать её, раздалось:  — Мне казалось, именно этого ты и хочешь. Запугать меня, чтобы управлять, как вздумается.  — Нет ничего лучше, чем страх на войне. — кивнул Дитрих, признавая её правоту. — Того, кто боится, легче контролировать. Чего ты боишься? Кроме концлагерей. Повернув к ней голову, немец замер, всматриваясь в игру теней на тонких чертах лица. Русская сжимала толстенный том до побеления в пальцах, в задумчивости прикусив губу.  — Зачем тебе знать? Ищешь другие больные места?  — Нет. Мне интересно. Теперь девушка заинтересованно вскинула подбородок и повернулась к нему, чуть прищурившись, словно пыталась что-то разглядеть в его серых глазах.  — Интересно… Знаешь, что интересно мне? — хмыкнула она и, когда мужчина чуть пожал плечами, ответила: — Что ты чувствуешь, когда разрушаешь чужие жизни? Когда убиваешь ни в чем неповинных людей? Причиняешь страдания? Что у тебя там? — увлечённая своим монологом светловолосая едва коснулась его обнаженной груди, но тут же опомнившись, отдёрнула руку, как от раскалённых углей. — Интереснее, чего боишься ты. Ведь кажется, что ничего.  — Немецкий офицер выше страхов и слабостей. Но… у меня есть и те и другие.  — В это трудно поверить.  — Я приложил большие усилия для этого.  — И какие же у тебя страхи и слабости? Мне можно рассказать, я то уж точно не смогу ими воспользоваться. — глаза русской загорелись любопытством, вытеснившим из них даже ненависть, беснующуюся во взгляде секунду назад.  — Как и все. Я боюсь ошибиться, подвести армию, посрамить честь Славной Германии. Боюсь… что не смогу защитить дочь. — последние слова были сказаны скорее для самого себя, чем для Алёны. Дитрих вдруг так чётко и ясно понял это именно сейчас. Что больше всего он боится подвести Карин. Он сдержал свой гнев и не выпустил её матери пулю в лоб, но этого недостаточно для того, чтобы она была счастлива. — У тебя есть дочь?  — Да. Расспрашивать дальше Алёна видимо побоялась, все же, несмотря на внешнее спокойствие, было видно, что он чём-то расстроен или взбешен, мужчина слишком хорошо скрывал свои чувства и невозможно было узнать наверняка. Вновь наступило молчание, на этот раз задумчивое и, когда свеча в соли начала с треском затухать, немец вдруг рывком поднялся на ноги и протянул девушке руку.  — Пойдём. Алёна Стоило фашисту войти в гостиную, как сердце застучало, словно умалишённое, а мышцы сжались и закаменели. Страх, почему-то уже не такой сильный как раньше, всколыхнулся внутри, вызывая порыв скочить и убежать, но я удержала себя на месте, лишь перестала дышать. Большую комнату освещала лишь маленькая свеча и были видны только очертания крупного тела, но отчего-то, даже не видя лица фашиста я знала, что он смотрит на меня своим колючим изучающим взглядом. Опустился рядом, прямо на пол, не близко, но так, что я все равно ощущала жар, исходящий от его кожи. Я ожидала вновь угроз, ужасающих рассуждении о жизни пленников в концлагерях или повторения тех ночных пыток, от которых тело болело уже несколько дней, но немец только проговорил:  — Ты ушла. Опять. — без предупреждения или недовольства, просто констатация факта, словно мужчина пытался разгадать какую-то задачу и повторял вслух её условия. Сердце все равно пропустило удар, а дыхание вновь сорвалось и перехватило. — Я не хочу, чтобы ты боялась меня. Услышанное было столь невероятным, что все здравые мысли покинули голову и я не нашлась с ответом. Что в голове у этого нациста? Слишком серьёзный, слишком жестокий, слишком непредсказуемый, в нем всего слишком. А я должна подстраиваться под его странности и желания, должна делать вид, что понимаю его, подчиняюсь его правилам. Должна не показывать, как сильно ненавижу его, его проклятый Рейх, его иродов-солдат, всем сердцем желающих крови невинного русского народа. Как же хочется закрыть глаза и проснуться в своей родной хате, где нет этой ужасной войны, сведшей меня с этим чудовищем. Страх вдруг пропал полностью и я говорила Дитриху именно то, что думаю, совершенно не задумываясь. Это звучало нелепо, нет хуже зверя, чем фашисты, эти твари питаются человеческим страхом. И пускаясь в рассказ о зверствах в лагерях смерти, сжимая мою шею в своей руке, силой прижимая меня к своей широкой груди, он хотел, чтобы я боялась.  — Боюсь… что не смогу защитить дочь. — обрывок его фразы и мигом вывел из задумчивости. Дочь? Хоть я и хорошо услышала эти его слова, все равно зачем-то переспросила. Ответом мне было сухое: «Да» и продолжать разговор о девочке я не стала, хоть и стало дико интересно, как выглядит ребёнок немца. Она похожа на него? Только внешне, или тоже настолько безжалостна и озлобленна на мир? Дитриху на вид не больше сорока, значит и дочь не слишком взрослая. Только я попыталась нарисовать ее образ в своей голове, как мужчина легко поднялся на ноги и протянул мне руку:  — Пойдем. В горле тут же встал ком и губы пересохли, сердце часто-часто застучало в груди, набатом отзываясь в ушах. Он же не собирается вновь повторять то бесстыдство.? Конечно, я понимала, что наше сексуальное общение с эсэсовем не остановится на том единственном разе, как бы отчаянно я этого не желала, не настолько я наивна, но все ещё так сильно болело…  — Я не буду трогать тебя там. — верно истолковав ужас, отразившийся видимо на моем лице, заверил немец. — Пока. Я не верила ни одному его слову, но и сидеть на полу у ног мужчины вечно не могла, в любом случае, все что ему нужно он возьмёт силой. Интересно, не выползи я из постели посреди ночи, чтобы почитать, пришлось бы мне переживать это снова? Ухватив мою ладошку, фриц вынудил прошлепать в спальню за ним и зажег лишь один ночник, тут же притянув меня к своему телу и впившись в губы жадным поцелуем. От близости его горячей кожи тут же становилось невыносимо жарко, словно из комнаты разом выпустили весь воздух. Большие тяжелые ладони лихорадочно гладили спину, пока я пыталась неумело отвечать. Получалось плохо и надежды на то, что это оттолкнёт от меня фашиста рухнули стоило ему оторваться от меня и севшим голосом приказать:  — Сядь на кровать. По позвоночнику пробежали колючие мурашки и глаза расширились в немом вопросе, воображение тут нарисовало десятки картинок, одна хуже другой, а ноги в самом деле подкосились.  — Если будешь слушать меня — тебе не будет больно. — опустив руки мне на плечи, мужчина подкрепил свои слова пронзительным взглядом. Медленно опустившись на мягкую постель, замерла в ожидании, не отводя от его массивной фигуры внимательного взгляда. Дитрих встал передо мной и дёрнув завязки на домашних брюках, обнажился, заставив испуганно зажмуриться. Ни разу, до этого момента я не видела голого мужчину, ведь когда он лишал меня невинности я не смотрела… туда. И сейчас увиденное неожиданно вызвало дикий испуг.  — Открой глаза и потрогай его. — голос немца едва различался сквозь шум крови в ушах. Резко покачав головой в разные строны, я поджала губы, сглатывая ставшую вязкой слюну. — Открой глаза, Алёна. Произнесённая очень медленно, с акцентом на каждом слове и предупреждением в голосе фраза вынудила осторожно приоткрыть сначала один глаз, затем другой, уставившись на мужчину, уже сидящего напротив меня. Ответив мне жадным изучающим выражением глаз он едва слышно хрипло протянул:  — Коснись. Паника тут же захлестнула с головой и чтобы привести себя в чувство пришлось до крови прикусить щеку. Подняв слегка подрагивающую руку, протянула её к мужскому органу, который тут же напрягся и увеличился от прикосновения моих пальцев. У эсэсовца дёрнулся кадык и, сведя густые брови вместе, он выдохнул сколь стиснутые зубы:  — Обхвати его рукой. Так, да… Теперь двигай ей. Верх… И вниз. Быстрее. — стараясь вообще не смотреть на набухшую, с явно проступившими венами крайнюю плоть, я водила рукой туда сюда по гладкой коже, уже чувствуя мерзкий металлический привкус крови во рту. — der Scheiß! (дерьмо!) — выплюнул фашист, прикрыв глаза и заиграв желваками. Это слово на немецком я не знала, наверняка какое-то ругательство. Я не понимала, что делаю и испытывала безумный стыд, но почему-то знала, что должна не останавливаться. На лице немца вздулись вены и дышал он шумно и часто, выпуская воздух с шипением сквозь зубы.  — Шайсе! — вскрик Дитриха заставил вздрогнуть и тут же мне на руку выплеснулась горячая вязкая жидкость. Бросив взгляд на тут же удовлетворенно упавшего на спину мужчину, подорвалась и едва добежав до душа, упала на колени, с остервенением принявшись тереть пальцы жёсткой щёткой, пока кожа не стала красной. В горле першило и глаза щипали, но заплакать не получалось. Вдруг затошнило и заболела голова, а перед глазами поплыли чёрные точки. Уперевшись руками в кафель, задышала ртом, собираясь с силами для того, чтобы подняться. Немец в кровати лежал в том же положении, забывшись в глубоком сне, когда я вернулась, спустя почти час. Усевшись поверх одеяла на самый край, потушила ночник и стала всматриваться в виднеющийся сквозь зазор между шторами серп молодого месяца, так и не уснув до самого утра. *** Это было удивительно, но мне разрешили работать не в штабе, а в квартире или в столовой. Я спросила, принимая из рук Маркуса бумаги и карандаши, обязательно ли мне переводить здесь, на что фашист пожал плечами, ответив, что я могу заниматься этим где хочу, главное, чтобы сделала всё вовремя и без единой ошибки. Обрадованная неожиданной возможностью побыть с поварихами и Катей, я покрепче перехватила свою ношу и выскочила на морозный воздух. Путь к столовой предстоял через широкую площадь и я его примерно запомнила. Упорно пряча лицо в широком воротнике офицерской шинели и не глядя по сторонам, торопливо зашагала вперёд.  — Лёнка! — резко затормозив подошвой сапог, дёрнулась на звук знакомого голоса, тут же уперевшись взглядом в рыжую макушку.  — Светка! Ты как? Где Глаша? Воровато оглянувшись по сторонам, девушка ухватила меня за рукав и утянула в стайку низкорослых елей, скрывающих нас от взглядов снующих по улице немцев.  — Не ори ты, оглашённая! Они хоть и по-нашему не понимают, но если надо будет потом все равно докапаются. — шикнула она. — Спит Глаша, они её всю ночь таскали с койки на койку, а я рвоту изображала, они брезгливые, не подходили даже. Ты-то, что? Я слышала, с их главным на квартире живешь? И переводить заставили?  — Да. — блекло улыбнулась я, отвечая согласием на оба вопроса. — Я до сих пор не могу поверить, что это случилось с нами. Мне очень страшно, Света! Нужно что-то делать!  — Дурная, что ли совсем? — постучала себе по лбу она. — Что ты делать собралась? Бежать незнаемо куда по морозу? Идёт война, мы в плену у немцев, Алёна! И с ними лучше дружить!  — Дружить?! — охнула я. — Ты понимаешь, что говоришь?! Это же фашисты! Враги нашей Родины! Они разгромили нашу деревню, взяли нас в плен!  — Это ты, что несёшь! — хмуро перебила меня Света. — Я тебе говорю, что надо правде в глаза смотреть, а ты как была не от мира сего, так и осталась! Тебе-то уж грех жаловаться, не в таком сарае, как мы живешь и немец с тобой только один спит, а не целый взвод! Осознание её слов заставило поёжиться и вся кровь отлила от лица. Вот, что имел ввиду Дитрих, когда говорил, что мне очень повезло не быть с девушками из моей деревни. Я же сама видела, как их вели к старому бараку и как толстый фашист Пауль довольно улыбался, в красках описывая привезённых русских. Выходит, ими мог воспользоваться каждый из проходящих мимо фрицев… А я плачу, что Дитрих один раз воспользовался моим телом и заставил прикоснуться к голой плоти рукой. Стало неимоверно стыдно.  — Прости! Прости-прости, я не подумала! Мне очень жаль! — затараторила я, пошарив в глубоких карманах мужской шинели. — Вот держи. Я завтра принесу ещё. С сомнением уставившись на кулёк с пряниками и печеньем, собранным мной для Кати, Света быстро оглянулась через плечо.  — Если кто-нибудь узнает, нас очень сильно накажут.  — Никто не узнает. — заверила я. — Спрячь получше и завтра приходи в это же время. Я пойду первой, ты чуть позже. — крепко обняв рыжеволосую одной рукой, вынырнула из-под хвойных веток и чуть ли не бегом понеслась по площади. В столовой по-родному пахло горячим хлебом и луком, из-за горячего пара слезились глаза. Все внутренности тряслись будто от рыдании, но внешне я была спокойна. Пройдя к тому же самому дальнему столу, тут же скинула ставшую невыносимо тяжёлой шинель, аккуратно отложив бумаги в сторону.  — Опять явилась, фашистская дрянь. — раздался ворчливый голос с кухни. Не замечая обидные слова, я улыбнулась — родной русский говор, после ненавистной немецкой речи, был словно глоток студеной воды из колодца в летний зной. Было так хорошо, хоть на мгновения отгородиться от всего этого ужаса, забыться и представить будто все хорошо.  — Здравствуйте! — погромче прокричала я, чтобы женщина услышала. Тучная фигура тети Любы тут же возникла передо мной, со сложенными на груди руками и полотенцем переброшенным через плечо.  — Странная ты какая-то. Не хворая хоть? — пробурчала она, окидывая меня грозным взором.  — Нет, я здорова. Может быть вам помощь какая нужна? Вскинув кустисые брови, повариха цокнула языком и, качая головой, пошла обратно вразвалочку. Стоило ей скрыться на печкой, как передо мной возникла тёмная маленькая макушка.  — Алёна, ты пришла! — громко обрадовалась девочка, тут же опасливо покосившись в строну кухни.  — Тише! — улыбаясь во весь рот, шикнула я. — А то тётя Люба с Сашей Егоровной Болячкой сейчас зададут нам трепку! Ещё и Веню приведут, только наши перья в разные стороны будут лететь! Хихикнув, Катя уселась на стул рядом со мной и взяла один из переданных Маркусом листов.  — Это что у тебя такое?  — Это моя… работа. А вообще это бо-о-ольшая тайна, но тебе я расскажу. Ты же умеешь хранить тайны? — чуть прищурившись, я наклонилась вперёд и дождавшись быстрого кивка, заговорщически прошептала: — я перевожу вот эти непонятные слова на наш язык.  — Здорово! А можно я посижу с тобой посмотрю?  — Конечно, только это очень скучно. Можешь полистать газету. Ребёнок с интересом стал рассматривать незнакомые буквы, а я вооружилась карандашом и принялась переводить записи Маркуса. Их было много и все довольно сложные, но мне дали 3 дня, чтобы все сделать, этого должно хватить. Когда Катя рядом вскрикнула, я дёрнулась, обломав грифель о стол. Девочка зажав рот обеими ладошками, широко раскрытыми глазами смотрела на фотографии в газете.  — Это… это моя мама. — ткнув пальчиком в одну из них, прошептала она. Я повернула газету к себе, вчитываясь в немецкую надпись: «Partisanen. Um Partisanen zu verbergen und zu unterstützen, den Besatzungsbehörden nicht zu gehorchen und Sabotageakte zu verhängen, wird ein Schuss abgefeuert.» (Партизаны. За скрытие и помощь партизанам, неповиновение оккупационным властям, любые действия диверсионного характера последует расстрел на месте.)