Война между нами

Не знаю как, но руки взметнулись ко рту девочки ещё до того, как пришло полное осознание её слов. Её мать — партизанка. Это, здесь — в сердце врага, практически смертный приговор. Узнай об этом кто-нибудь из немцев, Кате незамедлительно прострелят грудь. Или, что ещё хуже, отправят в концлагерь, где улыбчивую черноглазую малышку будут истязать день ото дня. Обливаясь холодным потом, воровато оглянулась по сторонам и, прижав плачущую девочку к себе, торопливо зашептала на ухо:  — Ты никому не должна об этом говорить. Слышишь, Катя, никому! Я знаю как сильно ты скучаешь по своей маме, но если кто-нибудь узнает, что ты видела ее в этой газете может случиться что-то очень плохое. Пожалуйста, молчи об этом! Хлопнула дверь, живот стянуло в болезненном спазме и, быстро обтерев мокрое и раскрасневшееся лицо Кати платком, я ещё раз посильнее стиснула ее в своих руках и с мольбой взглянула в большие, полные страха глаза. Война, так или иначе, закаляет характер. Даже маленький ребёнок, не понимающий ещё сути этих страшных событий, чувствует и знает, что должен быть сильным. Просто боится сам и чувствует страх других. Девочка еле слышно хлюпнула носом, будто бы всего лишь немного простыла и, тряхнув косичками, скрылась в кухне. Я, едва сдерживаясь от отчаянного крика или, хотя бы облегчённого громкого выдоха, схватила, оставленный Катей, стакан с водой и только поднесла его к губами, как на плечо опустилась тяжелая ладонь. Подавив в себе дрожь, я все же промочила пересохшее горло, стараясь глотать не слишком жадно.  — Как ты? Вроде бы невинный наводящий вопрос, а сколько скрытого смысла. Немец явно ожидал от меня очередное: «Хорошо» и знал, что это неправда. Мы как будто играли в игру, оба прекрасно зная истину, но каждый новый день ознаменовался одним и тем же вопросом с заведомо ложным ответом. Колючие мурашки пробрались от икр ног к предплечьям, больно кусая кожу. Казалось, что в глотку вонзили кусок стекла и именно он мешает мне вдохнуть чуть-чуть воздуха. До боли вонзив заточенный карандаш себе в ладонь под столом, выдавила из себя улыбку и обернулась.  — Все в порядке. Работаю. Серые глаза казались безжизненными. Но это первое впечатление было обманчиво. Я уже научилась различать в этом туманном омуте разнообразие эмоций. Когда Дитрих злился, почти впадая в ярость, они становились цвета грозового неба, с которого вот-вот и хлынет ливень. А когда забывался и маска безразличия спадала с лица, они светлели и будто бы светились у зрачков, как утренняя дымка над рекой. Я не понимала, почему с таким усердием вглядываюсь в его глаза и что пытаюсь там найти, но знала, что совершаю ошибку. Пытаюсь разглядеть в монстре человека. Пытаюсь сделать из монстра человека.  — Сегодня мне нужно будет уехать из города. — я почувствовала, как до боли сжались мышцы живота, пытаясь не выдать своей радости. — Маркус проводит тебя в квартиру. Придёт ровно в семь, закончи к этому времени. Я неосознанно дёрнулась и уставилась на фашиста расширенными в немом вопросе глазами.  — Маркус не тронет тебя. И никто не тронет. Не посмеет. — верно истолковав моё замешательство, раздраженно выдохнул мужчина и желваки на скулах дернулись так, будто бы эта мысль жутко ему не нравилась. Я тоже не горела желанием оставаться наедине с Маркусом, но, с другой стороны, идти одной по вечерним улицам, полным снующим туда-сюда фрицами, не хотелось еще больше. Ненависть ко всем немцам была одинаково сильной, но почему-то в груди теплилась уверенность, что Дитрих говорит правду. И эта уверенность злила. Я не должна ему верить! Должна чувствовать подвох и ложь в каждом слове! Но откуда тогда такое чувство, что я могу встать за его спину и, действительно, никто не тронет? Порой я пугалась своих мыслей, гнала прочь привычные с детства размышления перед сном, потому навязчивые думы были совсем не такими, какими должны были быть. Вновь нервно прикусив губу, выдавила из себя кивок и тут же испугано выдохнула «Ой» немцу в губы: мужская рука резко рванула меня вверх за предплечье и буквально впечатала в часто вздымающуюся широкую грудь, прикрытую офицерским серым кителем. Пару секунд напряженного вглядывания в мои зрачки и в мой рот впились жадным требовательным поцелуем. Голова тут же закружилась, я даже не успела в очередной раз отругать себя за слабость. Жесткая щетина больно царапала щеки и легкие пекло от недостатка воздуха. Я потеряла равновесие от этого напора и, словно травинка на ветру, болталась в кольце мужских рук, как никогда остро ощущая значительную разницу в росте. Когда меня наконец отпустили, я рассеянно упала на стул. Дитрих тут же развернулся на пятках и вышел из столовой, оставив после себя лишь горький запах сигарет. Презрительный взгляд, искоса брошенный тетей Любой, был хуже любой пощечины. Я тут же принялась остервенело тереть рукавом губы и стыдливо опустила голову, почти легла на свои записи, и беспрестанно хмурясь, пыталась сосредоточиться, отсчитывая минуты, когда смогу уйти, трусливо скрыться от осуждающих взглядов, снова закрыться в свой своеобразнный защитный кокон, в котором как будто бы ничего этого и не чувствую. Маркус не подвел. Стоило стрелке часов над раздаточным столом замереть на семи, поступь тяжелых сапог эхом разнеслась над столами. Я заблаговременно собрала все свои вещи, даже набросила на плечи душную шинель, но вопреки ожиданиям, фашист, чеканя шаг, не остановился возле меня, а прошагал на кухню, резкими фразами на немецком стал требовать каких-то объяснений. Я вскочила и шинель шумно спала с плеч на пол. Растерянно заозиралась по сторонам и кинулась было в сторону командного немецкого говора, как уперлась взглядом в темную макушку и тут же поманила ее обладательницу пальцем.  — Катя! Ты знаешь что происходит? За какую пропавшую еду он кричит на поварих? Девочка зажала рот ладошками, большие глазки заблестели и забегали из угла в угол.  — Ну?!  — Тетя Люба! Ее соседка недавно умерла от обморожения, на дороге работала всю ночь в одной рубашке. — затараторила малышка.- У нее осталось двое мальчиков, они не маленькие, уже работают — рубят деревья, но их там очень плохо кормят — хлебом из опилок. Вот тетя Люба и брала им из столовой покушать. Они ее теперь убьют, да? Ошарашенно потрусив головой, в тщетной попытке уложить в ней все безумные мысли, всучила Кате карандаш, который все это время зачем-то сжимала в руке, и, метнувшись испуганным зайцем на кухню, выскочила прямо перед тонким прямым носом Маркуса. Его совсем невыразительные белесые глаза сощурились на мне.  — Это я. — стараясь не слишком нервно тараторить, почти спокойно протянула по-немецки. Светлые брови немца сошлись на переносице, а голубые глаза прищурились ещё сильнее. — А что? Дитрих сказал, что я могу есть здесь столько сколько захочу. — надежда на то, что принцип: «Лучшая защита — это нападение!», чаще всего оказывается действенным, вселяла немного смелости, да и другого решения не было, начни я сейчас оправдываться фашист тут же раскусил бы меня. Так же как собаки, запах страха или крови эти твари чувствуют за версту. Они питаются чужим горем, для них ужас и боль, такое же лакомство, как для нас мёд. Я старалась держаться прямо, хотя чувствовала: ещё минута пытки пронзительным взглядом и я попросту свалюсь на прямо на засаленный пол.  — Действительно, господин группенфюрер отдавал такое распоряжение. — медленно, словно с наслаждением вскрывая чьё-то брюхо, протянул Маркус, все ещё не переходя на русский. — Что ж, Алёна, я жду тебя на улице. Бросив ещё один абсолютно бездушный взгляд за мою спину, где, я знала, стояли обе поварихи, и в самом страшном бреду не решившиеся бы сказать что-то вражескому офицеру, немец плавно развернулся и точными решительными шагами вышел наружу. Я почувствовала как горячая капля, прокатившись по спине, замерла на пояснице. С большим облегчением опустив плечи, глянула через плечо с едва заметной улыбкой, с удивлением заметив, что во взглядах этих женщин что-то неуловимо изменилось. Возможно это просто ещё непрошедший страх перед чудовищем в сером кителе или они наконец поняли, что я никакой им не враг. Гадать над этим сейчас сил не было. Не хватало только, чтобы Маркус вернулся за мной, пугая всех своим жутким взором. Не застегнув кое-как натянутую на плечи шинель, прижала к груди бумаги и карандаши, и поспешила на выход. Моё пожелание спокойной ночи прозвучало чересчур громко в нервной звенящей тишине. Морозный воздух толчком вошёл в лёгкие и больно укусил щеки и голую шею. Но укутываться в верхнюю одежду Дитриха совсем не хотелось, это ощущение пробирающего до костей озноба от чего-то облегчило тошноту в мыслях и избавило от ощущения липкого пота на теле. Маркус двумя пальцами отшвырнул от себя окурок и, отлепившись от стены столовой, в тени которой я его и не сразу заметила, молча пошёл вперёд. Мне же лучше, я и сама не особо жаждала с ним разговаривать. Он явно понял, что я солгала ему, но ведь Дитрих в самом деле несколько раз повторил, что и в квартире и в столовой я могу брать что хочу. А потому и возразить моей лжи ничего не мог, ведь доказательств нет, а приказ начальства есть. Совсем уж успокоив себя этими мыслями и посеменила чуть быстрее, догнав вышагивающего словно на учении фашиста. Когда показался мой вынужденный дом, я не выдержала, нарушив тишину:  — Маркус… — мужчина, прикуривающий очередную сигарету, неопределённо хмыкнул, давая понять, что меня слышит. — А в городе есть врач?  — Ты себя плохо чувствуешь? — покосился он в мою сторону.  — Нет-нет, — поспешно отозвалась я, — просто хотела посмотреть на его работу, если он есть.  — Нравится смотреть как наживую тащат со шкуры осколки от снаряда? — умехнулся Маркус, сплёвывая на землю. — Морфия уже неделю нет. Якобы рассеянно пожала плечами, молясь про себя, чтобы все получилось. До квартиры немец довёл меня молча и распрощавшись одним лишь кивком, ушёл. Я пробежалась по всем комнатам, чтобы наверняка убедится, что Дитриха нет. Распихала по карманам всю еду, что влезла и обвязавшись двумя шерстяными платками, выждала пару минут и тихо выскользнула на погрузившуюся в вечерний мрак улицу. Фрицы изредка сновали вокруг, вызывая как и всегда одним лишь своими видом дикий подсознательный ужас и омерзение. Когда очередная группа фашистов скрылась из виду, я прошмыгнула в стайку пышных елей, надежно скрывающих меня от посторонних глаз пышными ветвями. Две ладони с тонкими пальцами тут же вцепились в мою руку.  — Я уже битый час тебя здесь жду! — буркнула Света, перетаптываясь с ноги на ногу. — Эти ироды намасленные с караула как раз возвращаются, как пить дать к нам с Глашкой побегут, как бы не заметили, что меня нет.  — Прости, — пробормотала я, усердно заворачивая продукты в один из платков. — Не могла раньше, меня немец до самой двери провожал.  — У-у, а ты тут в оккупации важной птицей стала. Кто бы знал!  — Прекрати. Вот держи, получше под фуфайкой прячь. — как можно незаметнее разместив все под её одеждой, ухватила собравшуюся уходить девушку за руку. — Я спросила про врача. Света сглотнула и наклонилась ближе к моему лицу.  — Он есть, я постараюсь расспросить что и как, может быть получится с ним договорится. Но Свет… — я замялась. — морфия нет. Чуть вдалеке от нашего тайного места раздался оживленный разговор и торопливо кивнув, она скрылась в темноте. Спала я плохо, сама диву давалась от чего. Немец не лежал со мной в одной постели, стоило воспользоваться шансом и хоть немного отдохнуть. Но сон не шёл, дышать было нечем, а странные мысли лезли в голову. Слишком страшно, слишком тяжело, всего слишком. Все события, произошедшие за какие-то последние пару дней неимоверной силой давили на грудь. Как итог, я металась на простынях будто в бреду, не задремала перед самым рассветом. Тихий, едва уловимый шелест. Страница книги. Не подавая признаков пробуждения, я прислушалась. Мерное тиканье часов из гостиной, гудение машины за окном и стук капель в раковине на кухне. Все как обычно, за исключением шелеста книжных страниц и неприятного ощущения чьего-то взгляда. Медленно разлепив веки, тут же наткнулась взглядом на Дитриха мирно сидящего в кресле напротив в потёртым томом в руках. Поза мужчины была расслабленной, а вот лицо напряжено и задумчиво, словно какая-то очень важная загадка не поддавалась решению и тем самым вызывала раздражение. Я никак не выдала себя, лишь слегка бесшумно приоткрыла глаза, но немец отложил чтение в сторону и направился в сторону кровати. Усилием воли я подавила в себе порыв сдвинуться на противоположный край. Этими догонялками я лишь разозлю палача. И не страшно, если бы палач был только мой. Но позволять страдать другим от своей слабовольности я не могла. Большая слегка шершавая ладонь легла на мой живот поверх одеяла, а серые глаза пристально заглянули в мои. Пару минут он о чём-то размышлял, пока его взор бродил по моему лицу, и в один момент резко поцеловал меня, налегая сверху и собирая мешающее одеяло гормошкой. Температура в комнате как будто поднялась на несколько градусов, чувство разливающейся теплоты под рёбрами и отвращение к самой себе объеденялись в сильное оглушающее чувство, название которому я не знала. Жар накатывал волнами, мысли путались, не успев оформится во что-то существенное, а грызущая ненависть заставляла все тело непроизвольно сжиматься, когда мужские губы или руки касались уже высвобожденной из одеяла плоти. Противоречие в ощущениях и эмоциях было настолько сильным, что я на мгновение зажмурилась, пытаясь успокоиться. Я всего лишь должна перетерпеть. Отключиться, представить, что все это происходит не со мной. Усердные убеждения себя никакого результата не принесли. Я все ещё ощущала неприязнь от действий эсэсовца, но урывками она сменялась тягостной негой, мгновениями какого-то забвения, совершено нового, но без сомнения приятного и необъяснимого чувства. Стоило это осознать, как накатывала злость на себя и этот порочный круг был просто бесконечен. И как раз в один из тех промежутков, когда я не совсем понимала где нахожусь и насколько ужасно то, что я делаю, мужчина неумолимо быстро вошёл в меня и на несколько секунд в глазах потемнело. Дыхание стало настолько частым и шумным, что я ничего кроме него не слышала. Боль в этот раз была не такая резкая и режущая, она стала лишь отдалённым воспоминанием, что не могло не удивлять. Множество таких разных, взаимоисключающих друг друга мыслей и эмоции так быстро сменяли одна другую, что я не успевала сконцентрироваться на чём-то одном, металась на простынях словно раненое животное и стонала, как оно же. Глухое рычание на ухо одновременно и ужасало и отзывалось вибрацией где-то внутри. Это было дико, странно, совершенно необъяснимо, но в то же время уже совсем не мерзко и даже не страшно. И самое печальное, что хорошо обдумать все, что со мной происходит я пока не могла. Оставив очередной влажный поцелуй на моей шее, Дитрих упал рядом на подушки. Блестящая от пота грудь его часто вздымалась, а одна рука все ещё сжимала в кулаке мои волосы. Пропустив светлую прядь через пальцы, он хрипло спросил:  — Ты спрашивала у Маркуса про врача. У тебя что-то болит? Я напряглась, растерянность и смятение тут же схлынули, так же быстро как и появились. Помутнение разума можно обдумать после, сейчас у меня есть всего один шанс.  — Не то что бы… — с неохотой начала я. — Просто не хотела обсуждать это с Маркусом. — эсэсовц удовлетворенно кивнул, похоже я все правильно рассчитала и ему по душе ход моих мыслей. — Мне плохо по утрам: тошнота и голова болит, с думало само пройдёт, но… Мужчина в замешательстве взглянул на меня ещё минуту назад затуманенным взором и резво встал с кровати.  — Одевайся, — бросил он и сам повернулся к шкафу, не замечая как я прячу в углу одеяла победную улыбку.