Война между нами

Муар исчез, лишь слабый, тонкий след, Как запах свежескошенной травы, Останется от встречи тет-а-тет, На память о несбывшейся любви. Отчего-то бояться не получалось. Хотя следовало. Я собиралась сделать то, что, будучи узнанным, погубит всех. Но и бросить эту затею, даже не попытавшись, я не могла. А потряхивало, вероятно, от холода. По крайней мере я очень старалась себя в этом убедить. Яркое зимнее солнце слепило еще не отвыкшие от полумрака квартиры глаза, голые скрюченные ветки обвивала изморозь, а небо было настолько чистое, что захватывало дух. Первые дни плена я приходила в наивный ужас — как такое возможно, чудовищная жутчайшая война, разрушавшая жизни, принесшая столько страданий и боли, столько слез, столько отчаяния, народ погибает мгновенно или медленно загибается в страшных муках, а мир вокруг совсем не меняется? Я уже часто ловила себя на том, что думаю об ерунде, чтобы отвлечься от чего-то страшного. Это помогало, но совсем не надолго. Я быстро осознавала, что просто пытаюсь обмануть саму себя, а это, как известно, дело гиблое. Да и это самое страшное никуда не девалось, сейчас вот, например, шло рядом, расправив широкие плечи и подавляя меня, и так зажатую, своим недюжинным ростом. Немцы уже привычно отдавали Дитриху честь, на что он никак не реагировал. Этого фашиста я пыталась всеми силами понять, разобраться что же им движет, что руководит его поступками. Ведь гораздо проще воевать с тем, до чьей сути удалось добраться. Я отчаянно хотела узнать хоть что-то, что может вывести его из этого блистательного, стоит заметить, равновесия. Я изучила содержимое всех его вещей, что были в квартире, старалась повнимательнее вслушиваться в разговоры, но воз и ныне там. Не поддающееся никаким страхам, сверлящее желание сделать фашисту так больно, чтобы из проклятых глаз его вместо слез потекла кровь, не унималось, как бы я не старалась убедить себя в том, что карать имеет право лишь Господь. А фриц, как назло, не делал ничего, что помогло бы мне узнать его или подпитать свою ненависть. Я размышляла, привычно уткнувшись носом в теплую и большую шинель, краем глаза не выпуская Дитриха из виду, чтобы не отстать, потому и не заметила, как мы пришли к серому приземистому зданию с наглухо забитыми окнами.  — Ты всегда витаешь в облаках. — заметил немец, распахивая передо мной дверь. Я так и не поняла нравится ему это или нет. Ответить не успела: на голос нациста выплыла настолько худая и высокая женщина, что была похожа на удлиненную кочергу. Седые кучерявые волосы ее были спрятаны под белую косынку, а улыбка, которой она встретила нас казалась доброй и открытой, но я уже давно уяснила этот болезненный урок: улыбка часто бывает внешней стороной жестокости, не все, кто тебе улыбается, желают тебе добра. И уж точно не стоит доверять своим первым впечатлениям о незнакомцах. Я была настолько увлечена разглядываем доктора, что не расслышала, о чем они переговорили с Дитрихом, очнулась лишь тогда, когда он подтолкнул меня вперед вслед за женщиной. Сжав успевшие озябнуть пальцы в кулаки, постаралась как можно спокойнее войти в комнату, ничем не выдав своего волнения. Кивком головы указав мне на стоящую у стены кушетку, врач остановилась у косого стола, заставленного какими-то металлическими инструментами, взяла один из них, а после обратилась ко мне по-русски:  — Раздевайся и ложись. Сглотнув, передернула плечами и, стоило ей приблизиться, схватила её за руку, сжимавшую устрашающее даже на вид холодное медицинское приспособление.  — Пожалуйста не зовите немца. — бегло прошептала я, опасаясь, что не успею сказать всего, прежде чем она поднимет шум. — Никого не зовите. Мне очень нужна ваша помощь! — и когда женщина, выдернув руку, уже было отрыла рот, я одним махом вывернула из завязанного под кофтой мешочка купюры. Её хмурый взгляд сделался озадаченным, а я затараторила еще еще быстрее.  — Это рейхсмарки. Немецкие деньги. Они могут понадобиться вам здесь. И еще… — погрузив руки в поглубже распоротые карманы шинели, вытащила так же пересыпанный в пакетик растворимый кофе и банку черной икры. — Я принесу еще! Все, что скажете только помогите! Резко умолкнув, воззрилась на доктора в ожидании, пошатываясь словно на сильном ветру или хмельная. Она с сомнением прикусила губу и бросив взгляд на дверь, заставивший меня похолодеть телом, спросила:  — Что тебе нужно?  — Спасибо. — с несоизмеримым облегчением выдохнула я, удержав себя от порыва её обнять. — Одна девушка… нас привезли сюда вместе. и… её… шесть дней назад к ней пришел пьяный немец и…он был без защиты. — выпалила, неистово краснея, как казалось никогда в жизни. Имя её решила не говорить, лучше пусть врач подумает, что я для себя прошу и, если всё вдруг станет явным, хотя бы Света не пострадает.  — Удивительно, какой бардак. — презрительно усмехнулась женщина, убирая принесенные мою деньги и продукты в шкаф. Я понимала, что их в любом случае придется отдать, даже в случае её отказа — за молчание. — Обычно их командиры жестко следят за этим, боятся кабы их солдатики не начали подыхать от венерической заразы. Да и немудрено — отряд голодных мужиков, разве ж за ними уследишь?  — Он был сильно пьян. — заторможенно повторила я, усилием заставляя язык шевелиться. — Сейчас уже и не помнит наверное даже. Но девушка… Вчера утром ей стало тошно, ничего не может есть. Они же убьют её! Есть же какой-нибудь способ, чтобы… убить ребенка, если она…  — Есть. — прервала мои неловкие ужимки врач. — Отвар из жерухи для аборта. Три раза в день по ложке попьет и как не было приплода. Если тянуть дальше и все вскроется, её утопят в первой же канаве, этим чистоплюям не нужны дети от русских. Они помешаны на чистоте своей крови, считают нас грязными. Я разжала кулаки, которые, оказывается, сжимала так, что побагровели пальцы. Просто отвар. Не будь ситуация настолько ужасной, я бы рассмеялась. Так боялась, что Свете придется терпеть что-то вроде операции совсем без морфия, способного хоть как-то облегчить боль. Отворив уже другой шкафчик, женщина вытащила на свет перемотанную тряпицей склянку, но стоило мне за ней потянуться — отвела руку.  — Если кто-нибудь из немцев прознает, я скажу, что не знаю ничего, что вижу тебя второй раз в жизни. Они поверят, что я ради двух незнакомых девиц не стала бы рисковать шкурой — сами такие. — едва шевелила губами, а будто бы каждым словом вдавливала меня в землю. — Придешь послезавтра; расскажешь про деваху и принесешь еще икру и чая. Прячь пузырек и выходим. Дитрих ждал на том же месте, словно и не шевелился. Женщина врач тут вновь расцвела, стала улыбчивой и располагающей. Я слишком дурно себя чувствовала, чтобы злорадствовать, по поводу своей правоты, насчет её обманчивого внешнего вида. Сказав эсэсовцу что-то уже на немецком про переутомление, нервы и недосып, она еще раз замечательно улыбнулась и, дождавшись кивка немца, скрылась за дверью. Назад шли в молчании. Я больше не размышляла о загадочности и странности его натуры, появились мысли гораздо более важные. Стало ясно, что еще немного и я не смогу скрывать того, что таскаю еду из квартиры. Даже несмотря на то, что сама я почти ничего не ела три дня, пропадало слишком значительное количество. А первые дни пребывания в оккупации на мою долю уже выпало несчастье ужинать с Дитрихом и он-то, со своим проницательным умом явно подметил, что помещается в меня не так уж много. Особенно, когда воротит от человека рядом. Фашисту приносили всего в избытке, но я носила свертки Глаше со Светой и в столовую Кате и, по возможности, поварихам. Теперь я еще и в долгу перед доктором. А от мысли, что Дитрих заметит пропажу пары купюр из своего вещмешка, внутренности сжимались в тугой комок. Страшно было даже представлять, что со мной сделают, если все вскроется. Я ни капли не обманывалась внешним расположением ко мне фашиста: он вполне приятно для себя проводил со мной свой отдых, развлекался новой игрушкой, пока та не притерлась и не надоела. Для утех я конечно прекрасно подходила, но какой бы деликатес не лежал на твоей тарелке — через пару месяцев тебя будет воротить от него. И он без малейших колебаний избавится от меня, в том не приходилось сомневаться, я не была настолько глупа. Но повернуться спиной к чужим бедам, не позволяло бабушкино воспитание, почти ежедневно вбивающей мне в голову принципы порядочности и сострадания. Пожертвуй собой, но помоги тому, кто в тебе нуждается. Тогда и умирать не так страшно. И чем ближе мы подходили к дому, в котором поселили фашиста, тем меньше я боялась умереть, и тем больше — вновь остаться с ним наедине. Я тихо молилась, чтобы у него появились срочные дела или, что было бы совсем прекрасно, его поразила молния прям на этом месте. Мне нужно было немного свободного времени, чтобы успокоить Свету, которая вчера, рыдая навзрыд, затащила меня в стайку елей и рассказала о своей беде. Сперва я решительно отказалась. Убийство — это ведь такой страшный грех, а ребенок — маленький беззащитный ребенок — он ведь ни в чем не виноват, и ничего что от немца. Но девушка кинулась мне в ноги, зарыдав еще пуще прежнего. Кое-как я поняла её слова о том, чего наслушалась от местных женщин, проживших с немцами почти на месяц дольше нас. По их словам, они считают себя «высшими людьми», презирают другие расы, потому и уничтожают невинных так бесчеловечно. И командирами солдатам запрещено спать «с недостойными», но вдали от родной Германии, не имея возможности пользоваться немками, они об этих запретах благополучно забывают. А вот мешать свою «чистую» кровь с чьей-либо другой не позволяют себе даже самые молодые. Только узнав о беременности, женщину незамедлительно убивают, хорошо если быстро, а не выставляют в белье на мороз, пока синяя не завалится замертво. Некоторые рожали от фашистов, говорили женщины. Но только если немцы были в городе проездом и по какой-то причине не убили русскую сразу после близости. Сейчас же, оккупировав его, фрицы исполнительно выполняли приказ о защите, ведь неизвестно как долго им придется пробыть в городе и, если убивать всех понесших от них, то вскоре женщин в их распоряжении не останется. Я долго кусала губы, плакала вместе с ней, но все же решила, что раз так, нужно спасти хотя бы одну жизнь. Хотя сердце обливалось кровью и становилось нестерпимо тошно от одной этой мысли. Я пообещала Свете сделать все, что смогу и вертелась не в силах заснуть всю ночь до самого утра, а стоило Дитриху уйти утром в свой штаб, оставив меня одну собираться в столовую, носилась, словно ошпаренная по комнатам, размышляя, как напроситься к доктору, не вызвав подозрений и чем его задобрить, если первое мне все же удастся. И после долгих колебаний решилась залезть в вещмешок фашиста, где и нашла свернутую стопку купюр. Из разговоров эсэсовцев я уже знала, что это их местные деньги и называются они рейхсмарками, их они платили тем, кто добровольно соглашался с ними сотрудничать и у Дитриха их было очень много. Думать времени не было и, взяв немного, наспех спрятала в своей одежде, старательно скрыв следы своего копания в вещах. А после фриц уехал до самого сегодняшнего утра, дав мне возможность все спокойно рассчитать и обдумать. Но, похоже, удача решила, что она слишком долго мне сопутствует, потому мужчина стал подниматься в квартиру вместе со мной, стало быть, побежать к Свете и хорошенько поразмышлять над ситуацией с все заметнее пропадающими продуктами я пока не могла. И, стоило нам войти и раздеться, меня усадили на кровать, а сам немец сел напротив в кресло, поймав мой взгляд. Я неконтролируемо съежилась, некстати в голову пришла неприятная мысль о том, что Маркус мог рассказать ему о вчерашнем случае в столовой, а я ведь совсем не продумала, как буду оправдываться. Маркус, как оказалось, жаловаться не стал, но лучше бы он был отчаянной ябедой, потому что то, что сказал Дитрих с совершенно серьезным видом подвергло меня в шок:  — У меня для тебя подарок. Вылупив глаза, став наверняка похожей на выброшенную на берег рыбу, я завороженно проследила взглядом за движениями мужчины, доставшего из-за кресле аккуратно упакованный сверток. Я в непонимании, в каком-то ступоре во все глаза смотрела на него, словно на оскаленную пасть озлобленной овчарки. Дитрих в ожидании просидел около минуты с протянутой рукой, после чего кашлянул, и мне вдруг стало стыдно за свою реакцию. Этот монстр, вероятнее всего, посчитает её проявлением трусости, а я и так уже слишком много страха ему показала. Проморгавшись, недрожащей рукой приняла сверток, стараясь не касаться его пальцев. Уголок его четко очерченной губы дернулся. Сняв обертку, оторопела во второй раз, пропустив между пальцев белую гладкую и воздушную, как облачко ткань. Шёлк. У бабушки есть с платье с тоненькими манжетами из этой ткани. Она рассказывала, что покупала его еще вместе с дедом в Москве и стоило оно, как три таких же, но без шёлка. Мысли бешеным роем забились в голове, я не могла даже отругать себя за то, что выставляю себя такой глупой. Это платье — последнее, чего я ожидала от фашиста. А он сидел так же неподвижно, ожидая моих дальнейших слов.  — Очень… красивое. — выдавила я, в безуспешной попытке прекратить гладить такую приятную на ощупь вещь. — Не нужно было.  — Тебе не подходят эти колючие тряпки. — ровно проговорил склонивший на бок голову немец, разглядывая меня. — Особенно для сна. Теперь будешь спать в этом. Спать?! Даже бабушка доставала то платье с совсем крохотными лоскутами шёлка лишь на большие праздники. Слова эсэсовца, противоречили всем привитым мне с детства понятиям бережливости. Но рассеянность сменилась злостью, стоило вспомнить бабушку. А ирод прав! И не подумаю беречь что-то им подаренное. Наоборот, в душе яростным вихрем взвилось желание разодрать платье на такие мелкие лоскутки, на какие только возможно. Стоящее перед глазами родное морщинистое лицо разжигало злость и желание вцепиться фашисту в глотку, и вместе с тем останавливало. Разве я могла поддавшись гневу, подвергнуть бабушку ужасному наказанию фрица, которое непременно последует, стоит мне совершить что-то безрассудное. Я и так подвергала её огромному риску, помогая поварихам и Свете. Ведь, вскройся сейчас весь мой обман и на место подарков придёт кара. И уж в чем-чем, а в том, что Дитрих использует бабушку — единствнное наверняка известное ему моё больное место — чтобы сделать мне как можно больнее, я не сомневалась. От необходимости что-то отвечать меня избавил постучавший в дверь Маркус и лишь жгучая ненависть не позволила мне испытывать к нему в душе благодарность. Дитрих ушёл с ним, не удостоив меня больше и взглядом, а я, отшвырнув на кровать дорогущую вещь, тайком пробралась в ставшую нашим тайным местом стайку пушистых елей. Светы не было, но подождав минут десять, я выловила взглядом вывернувшую из-за барака темную макушку Глаши и стоило ей подойти ближе — ухватила за рукав телогрейки.  — Матерь Божья! Совсем ополоумела так пугать?! — яростно зашептала она, воровато выглянув из-под зеленой ветки.  — Прости, не хотела. Вот держи, — разжав её белые от холода ладони, вложила в них пузырёк с настойкой и тут же силой сжала пальцы. — Свете. Три раза в день по ложке. Чуть вдалеке что-то громыхнуло, словно слишком сильно хлопнули дверью машины. Глаша побледнела, торопливо кивнула и тут же юркнула назад к бараку. Ещё немного полюбовавшись солнечными лучами, пробивающимися сквозь еловые иголки, я тоже заторопилась назад. Дитрих появился уже когда совсем стемнело. Едва заметил меня, читающую в гостиной на диване, и долго мылся в душе. Мужчина казался невероятно усталым, даже при том, что я лишь бросила на него искоса взгляд, когда он вошёл. И несмотря на всё моё отчаянное желание, он все же вернулся, начисто выбритый в мягких домашних штанах и рубашке. И, так как я сидела на самом краю дивана, практически вжавшись в подлокотник, лёг на свободную половину, положив голову, пахнущую ромашковым мылом, мне на колени.  — Там под покрывалом книга. Прочти мне вслух. Сама не понимая от чего разволновалась, и почему его голос звучит так низко, вибрируя у меня под рёбрами, протянула руку к спинке к дивана, где действительно лежала книга на немецком, прикрытая краешком мягкого покрывала, которую читал, судя по всему, сам немец, поскольку я к ней до этого момента не притрагивалась.  — Кхм… Иоганн Вольфганг фон Гёте. «Страдания юного Вертера». («Die Leiden des jungen Werthers» — ориг. название). Неожиданно диван этот, громоздкий, с обитыми бархатом подушкам, стал невероятно удобным, а такие же я тяжелые заводные часы на противоположной стене стали стали очень уютно тикать. Любовь моя к чтению заглушила даже злость и ненависть, я бегло читала по-немецки вслух, так погрузившись в это занятие, что не заметила даже как за окном крупными белыми хлопьями с неба сорвался первый в этом году снег.