Война между нами

Следами, шрамами, насильно. Не наспех, тщательно, надежно — Сшивать сердца неосторожно…» (У. Соболева) Алёна Всего за одну ночь снег покрыл все крыши высокой белоснежной шапкой. Он совершенно волшебно переливался, буквально сиял на ярком солнце. Хотелось выбежать босиком, прям в этой тончайшей шелковой ночной рубашке и рухнуть в него, зарыться, спрятаться и никогда не выползать. К моему, раннему вообщем-то, пробуждению рядом с немцем на том самом диване, дорожки и площадь уже расчистили, и, стоя у окна, наблюдала как низенький толстый Пауль руководит сбиванием сосулек с крыши штаба. Вновь насильно вбиваю себе в голову нелепые глупые мысли, чтобы вновь и вновь не возвращаться взглядом к смятому клетчатому пледу и книге на подлокотнике. Я уснула за чтением с головой Дитриха на своих коленях. И, распахнув глаза по утру, первым делом задалась вопросом: почему мое тело позволяет себе расслабляться рядом с фашистом? Первые дни вынужденного сожительства с мужчиной, я холодела от одной только мысли, что закрою глаза и не смогу видеть, что делает это чудовище. Да, я спала с ним в одной постели уже полмесяца, но всегда, вплоть до этой ночи, тихо и настороженно ждала, когда его дыхание замедлится, а руки и ноги несколько раз дернутся — расслабятся мышцы, и только после этого засыпала сама. Сейчас же, точно помнила, что уснула раньше эсэсовца и не могла себе этого объяснить. Смотрела на его четко очерченный, будто высеченный из камня профиль, отросшие темно-русые волосы, крупную руку, лежащую поверх моего молочно-белого платья, и пыталась раскопать в себе этот ужас, парализующий страх, не позволяющий вздохнуть и пошевелиться. Все то, что обуяло меня в день нашей встречи и сидело внутри все это время. Долго и мучительно размышляла, разглядывая все еще спящего на моих ногах немца и пытаясь осмыслить свои чувства. А правда в том, что я не чувствую себя больше зажатым в угол раненым зверем, не чувствую больше той ярой ненависти. Да, определенно желаю, чтобы поскорее настал час расплаты для фашистов за все их бесчеловечные деяния, чтобы сам Дитрих прочувствовал на себе всю ту боль, что причинил другим, ответил за все убийства, которые произошли по его вине, но не просто испытал страдания соразмеренные нанесенным, а понял, как это противоестественно и раскаялся. Я вдруг поняла, что хочу для него искупления. Не впиться зубами в вену на шее и рвать, подобно овчарке, как раньше. Глупо, наверное, но отчего-то захотелось стать спасением, а не палачом. Да и разве может называться хорошим человеком тот, кто отвечает злом на зло? Не переставала удивляться, как кардинально изменились мои мысли и убеждения под тяжестью этих испытаний. Вдруг стало абсолютно очевидно для чего нас с немцем свела судьба. Я — должна была на самом деле осознать истину, вбиваемую в меня бабушкой, что милосердие — оно для всех. А Дитрих… хотелось верить, что у меня получится хоть как-то поспособствовать его раскаянию.  — Почему у тебя такой болезненный вид? — низкий хриплый голос, прозвучавший за спиной, заставил обернуться и встретиться в жестким взглядом из-под густых ресниц. Мужчина в том же «домашнем» виде стоял, облокотившись на дверной косяк гостинной со скрещенными на широкой груди руками. Я подавила панику и старательно изобразила непонимание. Даже рот приоткрыла, будто бы собиралась промычать что-нибудь растерянное. Немец в три шага приблизился ко мне, обдав волной жара и мятным запахом крема для бритья, дернул за руку и одним движением стянул мешковатую кофту, приблизив к самому своему лицу костлявый локоть. Да, я знала, что этот момент наступит. Мои тощие конечности привлекли бы внимание любого, у кого есть глаза. А Дитрих был еще и не меру наблюдательным и сообразительным, что конечно работало против меня. Я потому, наверняка, и уснула вчера, что тело сильно ослабело. Я не рассчитывала, что получится прятать его под одеждой долго, но и такого стремительного разоблачения не ожидала . План был, не очень уместный прямо сейчас, но выбора мне не предоставили. Я сгорбилась, всхлипнула и отвернула лицо к окну. Слезы не заставили себя ждать, стоило вспомнить растерянную бабушку, синие пятна на запястьях Светы и пронзительные глаза-бусинки Кати, такой потерянной и одинокой, как плечи затряслись и комната потеряла очертания. Эсэсовец, все еще сжимая мою руку, удивленно приподнял брови и застыл на несколько секунд, а после резко притянул меня вплотную к себе. Второй рукой ухватил за подбородок, заставляя смотреть в глаза.  — Что происходит? Не получив ответа, мужчина заволок меня в кухню, усадил на резной стул и вместе со мной подвинул его к столу. Я всхлипывала, опустив голову вниз, до тех пор пока перед моим лицом не грохнули стаканом с чаем. Таким приторным, что крупицы сахара перекатывались на языке. Следом об стол ударилась тарелка с печеньем и пряниками, а после три бутерброда с икрой. И только потом напротив сел сам фашист, вперев в меня изучающий, будто бы обнажающий взор. Нужно было поддерживать свой обман и потому я заставляла себя есть неторопливо, с видимой неохотой. Слова врача, на самом деле, служили мне хорошим прикрытием. Переутомление, огорчения — отлично объясняют отсутствие у меня аппетита. По крайней мере, мне это казалось исчерпывающим объяснением. Но Дитрих продолжал пытливо разглядывать меня, словно этим самым мог вычленить из меня все тайные замыслы.  — Если твои кости не перестануть торчать, словно ножи, я начну кормить тебя с ложки. Страдай сколько душе угодно, но не превращайся в узницу концлагеря. — медленно и доходчиво произнес он, вставая. Я кивнула уже ему в спину. Дитрих Это была адская усталость. У группенфюрера создавалось четкое ощущение того, что по обеим сторонам от него два молотка, с размаху бьющих по вискам. Вчера ему доставили письмо из дома. Экономка его особняка в Германии писала, что Карин видела сквозь изгородь усадьбы женщину, похожую на Агату. Дочь несколько раз позвала ее, но та испарилась. Из-за этого она проплакала весь вечер и попросила Хильду-экономку спросить в письме у папы, когда мама придет к ней. Дитрих так и не смог за два года подобрать подобрать нужные слова и объяснить наивной малышке, что маму ждать не надо. Сказал что-то вроде: «С ней все хорошо, но она не сможет больше прийти к нам». Ужасное разъяснение, он сам это прекрасно понимал, но позволил себе это малодушие. Он даст ей внятный ответ, но позже, когда она, да и он сам, будет к этому готова. Но как Агата, если это действительно именно она пришла к усадьбе, посмела появиться там? Где набралась смелости? Да, вероятно ей было известно, что его направили руководить военно-стратегической операцией в другую страну. В определенных кругах германского общества его имя было наслуху и, оказавшись в нужном месте в нужное время, действительно можно почерпнуть из сплетен много полезного. Но все же эта выходка была, по его мнению, слишком возмутительной и рискованной. Выйдя из подъезда на свежий воздух, немец пару минут постоял под навесом, выпуская струи сигаретного дыма в воздух. Слишком многое следовало обдумать и упорядочить. И каждое из дел требовало скорейшего грамотно спланированного решения. Хотелось опустить голову с снег, настолько кипел мозг. Щелкнув шеей, эсэсовец выбросил недокуренную сигарету и направился к штабу. Никогда не бывает лишним проработать стратегию еще раз. Рассмотреть все варианты возможного исхода и понять, как сделать каждый для себя максимально выгодным. Но успел сделать лишь несколько шагов к кабинету, как был перехвачен Маркусом. На гладковыбритом вытянутом лице сияла плотоядная улыбка. — Здравствуй, Дитрих. У меня есть к тебе один разговор. Дойдя все-таки до рабочего кабинета группенфюрера, мужчины расположились за столом и Маркус достал из-за пазухи бутылку шнапса. По-хозяйски распахнул дверцу в столе, отыскал два стакана. Наполнив их до половины пузырящейся жидкостью, сел и протянул один хмурому Дитриху. — Ты знаешь, я обычно не вмешиваюсь в твои дела, но… Я тут заметил одну странность… Это касается твоей. — Маркус запнулся, хмыкнув, — домашней питомицы.  — Будь осторожным в том, что скажешь дальше. — глухо отозвался Гофман, отставив алкоголь.  — Да-да, понял, — подняв руки, откашлялся фашист. — Она вела себя слишком подозрительно, и я понаблюдал за ней. — он выдержал паузу и, убедившись, что его внимательно слушают, продолжил. — Он таскается по городу, пока тебя нет. Встречается с девками из своего села, бегает в столовую и даже к врачихе и… всем носит продукты. И если первых двух ей просто жалко, то от последней ей что-то надо. Неужели ты сам не заметил сколько еды пропадает? Сама же полудохлая, еле передвигает ногами. Маркус умолк. Говорить дальше не имело смысла, все последущие реплики были бы фоновым шумом, не более. Он направил Дитриха на нужные размышления, а до всего остального он дойдет сам, строить логические цепочки и связывать одно с другим офицер мог как никто другой. Решив, что «дружеский» долг выполнен Маркус вышел из кабинета в полнейшей тишине. Дитрих опрокинул в себя остатки шнапса из бутылки и вперил немигающий взгляд в поверхность стола. Пазл сложился, детали, которым он не придавал значения одна за другой всплывали в памяти, нарастая, как снежный ком. Пустая полка, только утром наполненная провизией. Записная книжка, лежащая в вещмешке обложкой вверх, а не вниз, как обычно. Резкое, ничем не обоснованное недомогание. И острые ключицы под белой тонкой кожей, как печать на неполученном признании. Девчонка посмела обмануть его. Проворачивала какие-то дела за его спиной. Он был уверен, что поселил с собой наивную и до смешного пугливую деревенскую простушку. Бояющуюся собственной тени и звука его голоса, такую тихую и удобную. Оказалось, что зубы у неё все же есть, маленькие и неострые, как у щенка, но они есть. Она уже готова рисковать собой ради блага других, и в дальнейшем, ради достижения этой цели вполне будет способна на серьезные диверсии. Следовало пристрелить осмелевшую «питомицу» прямо сейчас, но отчего-то в немце разгоралось желание совсем иного рода. Дитрих резкими шагами покинул штаб и на улице был остановлен Комендантом, которого в вечерних сумерках не сразу разглядел.  — Господин группенфюрер! — пытаясь приноровится к широким шагам командира, фашист засеменил следом, — у барака поймали женщину, она собиралась его поджечь. Похоже партизанка.  — Допросили?  — Только попытались, она молчит. — втянув и без того короткую шею в плечи, Комендант ждал указаний.  — Хм… — Гофман оставился, бросив взгляд на снежные завалы по обеим сторонам почищенной дороги и усмехнулся каким-то своим мыслям. — Разденьте её и выведите на улицу. Водите по нерасчищенному участку посреди площади. Перед моим окном. Отрапортовав короткий кивок, который никто уже не видел, Комендант отправился выполнять приказ. Дитрих окинул взглядом дом впереди, задержав взгляд на единственном окне, в котором горел свет. В квартире царила тишина. Сброшенные сапоги глухо стукнули о стену. Пройдя в спальню, Дитрих обнаружил Алёну именно там где ожидал — прильнувшую к окну. Какими же предсказуемыми становятся люди, когда разгадываешь их главную слабость. Бесшумно преодолев разделяющее из расстояние, немец остановился за её спиной. Казалось эту невысокую и тонкую фигурку сдует малейшим сквозняком. Но нет, вот она, ровно стоит перед ним, не отводя глаз от босой женщины в одной белой рубашке на снегу. Сзади неё — фашист с оружием, сам в меховой шинели и высоких сапогах, толкает её дулом в спину.  — Ты знаешь почему не рядом с ней сейчас? Алена дёрнулась, горячее дыхание опалило её ухо, вырваться, само собой, у неё не выйдет, Дитрих прижался к ней всем телом сзади. Обхватив одной рукой длинную шею, он заставил её держать голову в том же положении — смотреть прямо на пытку холодом, вторая же рука плавно опустилась вниз по бедру. Поверх шелкового платья на девушке была надета широкая шерстяная кофта, жутко сейчас мешающая.  — Потому что я не знаю… — острые ногти возились в его ладонь, в попытке остановить её движение, но это было ничем, по сравнению с волной жара опустившейся к паху. — Но я обязательно отвечу себе на этот вопрос. Ты же предугадывала последствия своего самопожертвования, м?  — Не понимаю о чем ты.  — Ну так даже интереснее. Резко задрав ночную сорочку до живота, немец нагнул девушку вниз, расплатав по стеклу. Хриплый гортанный вскрик отозвался вибрацией где-то в груди и уже через секунду он избавился от ремня. Злость, перемешивалась с желанием, практически неконтролируемым, и приятным удивлением — девчонка больше не брыкалась и не стенала, будто бы оказалась настолько умной, чтобы понять, что это только вредит ей. Ах да, ещё этого самого ума хватило водить его за нос. Ухватив зубами нежную кожу на загривке, Дитрих вошёл резко и полностью. Две маленькие ладошки с силой ударили по деревянной раме окна и пальцы вцепились в неё до побеления. Яростно двигаясь под сдерживаемые тихие стоны, мужчина чувствовал, как внутренняя пружина расслабляется и молотки перестают стучать в голове. Он решит что с ней делать завтра. Или потом. Когда-нибудь точно решит.