Война между нами

Алена Утро началось со странной легкости во всем теле, словно я лежала в мягком белом облаке и совсем ничего не весила. Голова была пустая, как треснувшее корыто, из которого подобно воде вытекали все мысли. Я буквально заставляла себя думать, пустым взглядом уставившись в старательно выбеленный потолок. Но мысли были тяжелые, тягучие, еле-еле ворочались в голове и совершенно не желали раскручиваться в цепочку размышлений. Дитрих узнал, что все это время я дурачила его, аки глупый крохотный котёнок, пытающийся утянуть кость из-под носа у спящего пса. Это было странно, но страха почему-то не было. То ли тело устало бояться, то ли впало в шоковое состояние и ужас нахлынет позже. Тем не менее в мозгу свербило осознание: не убил. И даже не причинил боли. Ночные ласки не в счёт — тело к ним уже привыкло и даже предательски отвечало, безумным образом реагируя на близость немца. Меня ужасало поведение собственных конечностей, когда они, не подчиняясь воплям разума, тянулись к мужчине, обхватывали, царапали, гладили. Во мне совершенно некстати проснулась женственность, выплескиваясь теперь на совершенно неподходящего для этого человека. Сковавший внутренности праведный ужас при виде босоногой и полураздетой на снегу женщины, все ещё неприятно холодил грудь, напоминая, что я слишком быстро забыла, что живу рядом с чудовищем. Тем более неприязненным становилось собственное поведение. Как я только посмела почувствовать что-то человеческое к фашисту? Как позволила себе расслабиться рядом с ним? Меня он использовал для своих определённых целей и лишь поэтому не пытал, но все человеческое ему чуждо и других людей он без малейших колебаний подвергал истязаниям. И хотя я и поставила себе благую цель — помочь спастись запутавшейся душе, легче от этого не становилось. В это утро тоска взялась за меня основательно. Перед глазами неожиданно всплыл потерянный и измученный образ бабушки. Она плакала стоя на коленях перед нашим родным домиком с выбитой фашисткими тварями дверью, вытирая руками, покрытыми мозолями от тяжёлой работы, морщинистое лицо. Но слёзы все текли и текли из ее белесых глаз нескончаемым потоком и наконец руки перестали его сдерживать и потянулись в мою сторону в отчаянном, беспомощном жесте. Меня замутило от этой картины. Живот резко скрутило в болезненном спазме, заставляя подорваться с постели. В уборной внутренности вывернуло на изнанку, но облегчения это не принесло, потому что в желудке ничего не было уже дня два. Кое-как вернулась в спальню на трясущихся ногах и подпрыгнула от неожиданности, выцепив краем глаза массивную фигуру в кресле. Дитрих сидел, сбросив уже свой китель на скамью для одежды у шкафа, со сложенными на груди руками и, во мраке комнаты с плотно зашторенными окнами, выглядел немного мрачно. Мне все ещё было плохо, поэтому сил на привычный обмен «любезностями» не нашлось и я просто ответила ему таким же угрюмым взглядом и легла на кровать. Вообще немец был очень терпеливым и мог выжидать столько, сколько потребуется, слившись в окружающим пейзажем, так, что никто и не вспомнит, что он недавно был здесь, я уже это прекрасно знала. И жаждала сейчас воспользоваться этой чертой стального характера фашиста, получив время для восстановления физического и душевного состояния. Но сегодня, по всей видимости, эсэсовец не желал в который раз продемонстрировать мне свою выдержку. Мужчина плавно поднялся со своего места и как всегда неслышно приблизился к постели. Я мысленно застонала со всех своих сил, содрогнувшись от мысли, что к этой ужасной тошноте сейчас прибавятся ещё и ласки немца. Но он присел рядом, выдержав небольшое расстояние между нашими телами, а широкие жилистые ладони он сцепил в замок на своих коленях. — Глупо надеяться, что ты чувствуешь недомогание, потому что тебя терзает чувство вины за обман, — начал он, почему-то шёпотом. — По этой логике, тебя должны сейчас увозить на каталке в предсмертных судорогах. — прохрипела я тоже едва слышно. — Ах, да, прости, ты не же не винишь себя ни за один ужасный поступок в этой жизни. — Ты такая же ядовитая и безрассудно смелая, значит ничего катастрофичного с тобой не происходит. — хмыкнул немец. — Но доктор все равно осмотрит тебя. — Уже добил бы и дело с концом. — отозвалась безучастно, воззрившись в потолок. Тяжелая рука легла мне на щеку и развернула лицо к склонившемуся максимально близко Дитриху. Больше минуты он прямо, в какой-то задумчивости разглядывал мое лицо, будто бы не понимал почему вообще это делает, а потом его большой палец заскользил вниз к шее и он отмер: — Если ты продолжишь вести себя в том же духе, то это обязательно случится. Только я сам решу когда и как. На языке так и вертелась какая-то гадость, обоснованная резким, ниоткуда возникшим желанием спровоцировать мужчину на что-нибудь жуткое и прекратить наконец весь этот кошмар. Но второй приступ тошноты заставил прижав ладонь ко рту снова метнуться в туалет, я даже не заметила как выползла из-под фашиста. Не знаю, как ему это удалось, но когда я вернулась в спальню, врач уже сидела в кресле с чемоданчиком инструментов на коленях. Подняв на меня, использующую дверной косяк в качестве опоры для ослабевшего тела, холодные глаза, женщина поднялась и принялась натягивать перчатки. Дерево под моими пальцами заскрипело, в панике и растерянности я отчаянным взглядом зацепилась за Дитриха, сгорбившегося в углу спальни, как за единственное спасение. Как бы глупо и странно это не было, немец был сейчас единственным в ком я бессознательно находила поддержку и защиту. Несмотря на то, что это по его милости я оказалась в условиях, где искать помощи просто больше неоткуда. Видимо мое лицо отражало всю безысходность и встревоженность, что я сейчас ощущала, поскольку фашист в два шага преодолел разделяющее нас расстояние и взял меня за руку, крепко её сжав. — Успокойся. Доктор здесь не для того, чтобы навредить тебе. Она скажет что с тобой не так. Судя по презрительной ухмылке, искривившей лицо женщины, она уже прекрасно понимала что со мной. На её лице боролись между собой две эмоции: неприязнь и жалость. Она смотрела на меня взглядом, говорившим: «я знала, что так и будет». Меня начало трясти. Как я могла об этом не подумать? Как могла допустить такую кошмарную ошибку? Почему, когда в своём кабинете она предупредила меня о том, как поступают немцы с понесшими от них русскими женщинами, я не примерила такой исход на себя? Была так обеспокоена участью Светы, что даже не подумала о том, что могу оказаться на ее месте. Страх ледяной рукой сдавил горло. Нервным движением пальцев сжала рубашку Дитриха, чтобы унять дрожь в руках и, сглотнув пересохшим горлом, с мольбой взглянула ему в глаза. — Ты можешь… — Да. Буду за дверью. Стоило скрипу петель стихнуть, я обессилено рухнула на кровать, закрыв лицо ладонями. — Что теперь ревешь? Раньше надо было сырость разводить, когда под басурмана ложилась. — змеей прошипела врач. — Как будто меня кто-то спрашивал! — прохрипела я в ответ, давясь рыданиями. — Так погоди. — упёрла руки в бока женщина. — ты что, правда, отвар для аборта не для себя выклянчивала? — Сказала же, для подруги. — Ой, дурёха… — схватилась она за голову. — Кто ж тебя приволок-то сюда, такую непутевую? Шкурой ради чужой девки рисковала! Да этот главарь ихний* тебе все косточки переломает и такую переломанную солдатам отдаст, коли узнаёт! Говорить, что Дитрих наверняка знает уже все, не стала. Сейчас меня уже ничего не спасёт. — Ох, ну ложись, задирай рубаху. Чай, может пронесло… ну, а как нет, так я тебе ничем не помогу. Отвар я тебе давала, не зная с кем живёшь. Уж с командиром фашистским связываться точно не стану. Следующие минуты были самыми унизительными в моей жизни. Грубость рук женщины и холод её страшных металлических приборов — ни за что не забуду, если выживу. Накинув на меня простынь, она встала, цокая языком и стягивая с рук перчатки. — Ну, милая… Беременна ты. Да не реви, чай не от простого офицера, может как и побыстрее убьют. Пулю в лоб — ты и не поймёшь ничего. Из-за распухших глаз я видела только очертания её силуэта, склонившегося надо мной с железным чемоданчиком. Слова доносились словно из-под толщи воды. Видимо осознав, что я совсем не понимаю её речей, женщина похлопала меня по коленке и вышла на дверь. Завернувшись в простынь с головой, свернулась, прикрывая живот руками и коленями. Во мне росла маленькая жизнь. Ни в чем неповинная, безгрешная жизнь. Разве виновен этот малыш в том, что немцы считают русских женщин недостойными рожать их детей? Да разве важно от кого он? В первые секунды осознания, как только догадка пронзила меня, нахлынул ужас. Липкий страх. Непринятие. Это же ребёнок фрица. И я ненавидела себя за эти секунды. Чем я лучше этих бездушных тварей, если виню в чём-то ещё не появившуюся на свет жизнь? Разве он выбирал себе родителей? Знал о войне? Знал что его убьют просто за то, что он от меня? Не замечая стекающие на подушку слёзы, я все ждала, сжавшись, когда зайдёт Дитрих. Врач уже должна была ему сказать. Я ждала, когда увижу в его глазах приговор. Тот самый, которого так боялась с самого начала. Но он не зашёл. Дитрих Беременна. Русская от него беременна. Новость — словно таз ледяной воды за шиворот. Как он, всегда и все держащий под контролем, допустил это? Как позволил себе такую ошибку? Четвёртая скуренная под окнами их квартиры сигарета ни черта не помогала думать. Он — мужчина, гораздо старше этой безумной пигалицы, офицер. Это лишь его ответственность. Его вина. Он должен был все продумать, все предусмотреть. Всё навалилось, как снежный ком, что конечно его не оправдывает. Выдохнув морозный воздух в ночную безмолвную мглу, рассеиваемую лишь фонарями патрульных и лаем овчарок, мужчина неожиданно начал вспоминать, что он почувствовал, когда Агата сообщила ему, что ждёт ребёнка. Он был счастлив так, как ни когда до этого и никогда после. Карин была для него ангелом с самого первого дня, как он узнал о ней. И от осознания, что сейчас он не ощущает такого же чистого восторга, горькой лавиной обжигало горло, перекручивало внутренности. Было стыдно и неприятно за себя. Он не принимал последствия собственных действий. Это было недостойно офицера Германии. Он знал, что должен делать, прекрасно осознавал, что поступить иначе ему не позволяет звание. Но стоило вспомнить, как причудливо подпрыгивают темные кудряшки дочери, он чувствовал, как перестаёт быть групеннфюрером Рейха и становится отцом. Человеком. Зародыш в животе Алёны тоже его ребёнок. То, что его матерью стала не Агата лишает его права на жизнь? Будет ли он вспоминать о нем при взгляде на Карин, если решится? Глухой смех, похожий на кашель задыхающейся вороны вырвался из горла. Конечно будет. Пока не сдохнет. Голова гудела сильнее пчелиного улья и даже паровозного состава. Он впервые за свою жизнь не знал, что делать и презирал себя за это. В прихожей квартиры все так же горел свет, дверь в спальню все так же была закрыта не плотно из-за наброшенного поверх неё шерстяного платка. Тихо стянув сапоги, Дитрих щёлкнул выключателем и застыл на пороге комнаты, больным взглядом впившись в тонкую фигуру девушки. Алена спала, свернувшись калачиком на самом краю кровати, обеими руками обнимая живот. Даже в полумраке было видно, как дрожат ресницы на её распухшем от слез лице. Усилием, проглотив колючий ком, немец лёг рядом, сгребая хрупкое тело себе под бок, уже точно понимая, как он должен поступить.