Война между нами

Алёна Пробуждение было ужасным. Меня будто бы со всех сторон покрывал вязкий и липкий туман, плотный и удушливый. Я пыталась вырваться из вызывающих панику оков, но чувствовала лишь, что запутываюсь в них ещё сильнее. Паника подкатила к горлу, я завертелась, хаотично размахивая конечностями.  — Тихо-тихо, все хорошо, успокойся. — от слегка заспанного голоса, прозвучавшего совсем рядом огненная волна прострелила позвоночник. И едва знакомые руки успели коснуться меня, я взлетела с постели, ничего не видя из-за завесы собственных спутанных волос.  — Нет-нет-нет! — завопила, выставляя вперёд руки и пятясь назад к шкафу. Волосы, которые, по всей видимости, и мешали дышать отбросила за спину, чтобы хорошо видеть немца. — Не приближайся! Тот, слегка помятый и заспанный, что совершенно на него не похоже, не двинулся за мной, лишь подтянул корпус вверх, приняв сидячее положение. Взгляд зацепился за вчерашнюю рубашку и довольно усталый взгляд. Похоже Дитрих решил, что такая беспомощная ослабленная моль как я, не стоит активных действий. Что с меня взять, даже я видела свои вытянутые в защитном жесте руки тонкими и костлявыми куриными лапами. Но позволить ему так просто лишить жизни меня и моего ребёнка я не могла. Он явно здесь ждал моего пробуждения, скорее всего потому, что наблюдать за предсмертными судорогами бодрого человека веселее. Нужно было что-то предпринять. Драться я с немцем не смогу, это даже в мыслях выглядело нелепо, ведь я едва держу на ногах своё ослабшее туловище. И если быть честными, я и лучшие свои дни не справилась бы с огромного размера мужчиной. Вариант был только один — нужно как-то заговорить его, отвлечь, заставить отложить казнь на потом. Мне нужно лишь немного времени, чтобы сделать ноги из этого ада. Конечно побег пока представлялся лишь призрачной мечтой, но имея такую мотивацию, я искренне верила, что сумею что-нибудь придумать. Была надежда, что я все же заручилась какой-то поддержкой в столовой, ведь женщинам там до сего времени только помогала. Глаша и Света здесь никакого влияния и преимущества не имели, но тоже могли бы помочь, отвлечь патрульного, например…  — Останови этот безумный мыслительный процесс, отраженный на твоём лице. Ты сейчас упадёшь в обморок. — донеслось с кровати хриплое. Я тут же сосредоточила безумные глаза на мужчине. Тот всовывал ноги в домашние тапки в явном стремлении встать. Я отшатнулась в сторону, с силой ударившись об шкаф. Что-то стукнуло, затрещало над моей головой, и не успела я ничего понять, как Дитрих, дёрнув меня за локоть, впечатал в свою грудь, а на то место где я была мгновение назад со шкафа с грохотом свалилась громоздкая печатная машинка. Пытаясь успокоить бьющееся в горле сердце, я подняла глаза на фрица, который все еще крепко прижимал меня к себе. От его тела исходил жар, мощная энергия силы, было очевидно, что ему ничего не стоит раздавить меня своими ладонями. Но он держал мои предплечья осторожно, не сжимая.  — Ты в порядке? — спросил он, бегло пробежав глазами по моему лицу. И не дождавшись от меня никакого вразумительного ответа, кроме невыразительного кивка, хмуро сдвинул густые брови. — Эта штука раскроила бы тебе череп, идиотка! Какого… ты прыгаешь, как бешеная овчарка по комнате?!  — Не кричи на меня! — сорвалась я, пытаясь отпихнуть от себя мужчину. — Какая тебе вообще разница, убило бы меня машинкой, не пришлось бы самому руки марать! Отпусти-и!!!  — Ты что несёшь, сумасшедшая? Не вырывайся, ты делаешь только хуже! — прорычал Дитрих, тоже выходя из себя и перехватывая мои руки.  — Как будто ты не пришёл сюда, чтобы убить меня! Что может быть хуже?! Опять начнёшь запугивать меня?! Да делай что хочешь, я больше не боюсь тебя, понял? — истерика накрыла, словно чугунным котелком по голове ударила. Я совершенно ничего не понимала, кроме того, что такое поведение дико для меня. Но уже не могла остановиться, как река, что вышла из берегов. — Мой ребёнок имеет право на жизнь, понимаешь ты или нет! Он не виновен, что его отец такое чудовище! Попытки выбраться из железного захвата эсэсовца не увенчались успехом, только отняли последние силы. Трепыхнувшись ещё несколько раз, я безвольными мешком повисла на руках немца.  — Выдохлась, — бросил он, сквозь сжатые челюсти. — А теперь слушай внимательно, я не собираюсь тебя убивать. Если бы я этого хотел, ты бы не смогла закатить мне эту утреннюю истерику, потому что не дожила бы до утра. Понимаешь о чем я говорю? Слова воспринимались плохо, но мозг все же уловил самое главное. Он только что сказал, что не убьёт меня! Но как же тогда…  — Сначала завтрак, а потом продолжение концерта. — оборвал меня Дитрих, едва я открыла рот. Подхватив меня немощную на руки, мужчина направился на кухню, бурча что-то себе под нос на немецком.  — «Больная на голову»… , «овчарка больше весит», — и что-то ещё подобное. Меня усадили на стул и через минуту поставили передо мной дымящуюся тарелку борща. Понятия не имею как он здесь оказался. Уныло перемешивая ложкой квашенную капусту, вспомнила, как чуть не отяпала себе полпальца, когда бабушка учила меня его варить. Это было в раннем детстве, сейчас-то я конечно любой обед с закрытыми глазами приготовлю, как и любая деревенская девушка. Совсем сникнув, уронила в тарелку пару слезинок.  — Если б только знать изначально, что ты безумная… — покачал головой немец, грохнув рядом ещё несколько тарелок. — Немногим ранее ты была готова драться со мной за ребёнка, но не понимаешь главного: ты загубишь его сама, своими истериками и голодовкой. Тогда тоже меня обвинишь? Я враждебно зыркнула на него, шмыгнув носом, но не признать правоту мужчины не могла: в намерении воевать за своего малыша со всем миром, я чуть не стала ему главным врагом. Покрепче перехватив ложку, упрямо впихнула в себя всё, что было предложено. Переборов тошноту, возникавшую каждый раз, стоило мне проглотить хоть кусочек еды, схватилась за чашку свежеприготовленного Дитрихом чая и тут же вскрикнула, обжегшись. Эсэсовец тут же отвлёкся от своего кофе, пахнувшего так дико непривычно терпко, но при этом странно приятно и успокаивающе, встал и дёрнул пострадавшую руку на себе, поднося покрасневшие пальцы к лицу.  — Дай посмотреть… Ничего страшного, волдырей не должно быть. Отойдя к шкафу с посудой, он выудил оттуда глубокую чашку, раскрыл окно, сгрёб с подоконника горсть снега и положил туда мою безвольную конечность. Я же не шевелилась, не в силах совладать с удивлением и прикрыть раскрывшийся рот. Жестокий фашист только что озаботился моим ожогом, при этом с таким озабоченным лицом, будто бы его черствое сердце действительно волнуют чьи-либо страдания. Я определённо чего-то не понимаю. Отсюда и сумятица в мыслях: я просто не понимаю мотивов его поступков, не могу даже приблизиться к его мыслям, определить хоть какую-то закономерность в его действиях. Бесчеловечность в нем неожиданно оборачивается милосердием, жестокость снисхождением. Словно в адском котле его души борются две крайности, две совершенные противоположности, сводящие меня с ума своей непостоянностью. Как можно выработать хоть какую-то стратегию поведения, если мужчина так изменчив? Я так сильно хотела спасти то, что осталось от его души, неужели у меня получается? Ведь Господь определённо каждому дарует своё благословение — право на раскаяние, спасение. Я не могу судить его, хоть мне и претит то, чем он живет, но я могу попытаться его спасти. Для чего высшие силы свели нас, не для того ли, чтобы одна душа спасла другую?  — Ещё немного и я начну бояться тебя, начни моргать. — низкий, слегка вибрирующий от хрипотцы голос, вывел меня из транса, в котором я действительно уставилась на Дитриха, не моргая. — Можешь доставать, я думаю достаточно. Рука в снегу и вправду начала уже замерзать. Отряхнув пальцы от белых кристалликов, поняла что покраснение исчезло.  — В чем подвох? — спросила в лоб, глядя прямо в серые глаза.  — Никакого подвоха нет. — просто отозвался немец, отставлять свою кружку. — Ты не показалась мне глупой. Подумай сама, мне незачем выдумывать какие-то планы, усыплять твою бдительность или делать ещё что-то подобное. Я могу действовать открыто и ты это знаешь.  — Тогда что происходит? — не желала сдаваться я. — Я правда хочу прекратить истерики, а для этого нам нужно понять друг друга.  — О, а вот это будет сложная задача.  — Хороший намёк на то, что странная здесь я. Так мы начнём нормально разговаривать?  — Ты оставишь этого ребёнка. Я закончу все свои дела здесь и увезу тебя в Германию. Конечно под предлогом вывоза ваших граждан на принудительные работы. Там уже я найду способ тайно провести тебя в свой особняк. — обыденно поведал мужчина, протянув руку к нетронутому мною хлебу.  — Это… это невозможно… неправильно! Я… я могу остаться здесь… я вернусь домой, ведь эта война когда-нибудь обязательно закончится! — я и сама понимала, что с моих губ льётся бред, но ничего существенного придумать сейчас не могла.  — Даже если эта война и закончится. — размеренно продолжил Дитрих, будто объясняя простые истины несмышлёному ребёнку. — Как скоро твои же соседи сдадут тебя советской власти за связь в врагом? Или они же сдадут тебя немцам? Ты труп в любом случае. Как и ребёнок разумеется. Я разжевываю все это тебе, лишь для того, чтобы избежать глупостей с твоей стороны, на самом деле твоё мнение не спрашивается. Мне нужно уйти, а ты подумай хорошо над тем, что я тебе сказал. Он смерил меня тяжелым взглядом потемневших глаз и поднялся, со скрипом отодвигая старый табурет. Я тоже подскочила, хватая его за руку в потребности хоть что-то сказать.  — Я…  — Тихо. — перебил меня он, убирая за ухо мою светлую прядь. — Тебе надо успокоится и принять ситуацию как она есть. Будет гораздо легче если ты начнёшь воспринимать все серьезно и поможешь мне. Я доверял тебе слишком сильно, был полностью уверен, что ты не способна ни на какую диверсию за моей спиной и что ты сделала? — я опустила голову, соглашаясь с его правотой лишь частично, ведь ничего плохого я на самом деле не сделала, поступала по совести, но мой подбородок приподняли двумя пальцами, очевидно не закончив. — Сейчас мне нужна твоя полная покладистость, ты должна беспрекословно делать то, что я говорю, не рисковать собой и не спорить. Я могу расчитывать на это? Вся моя суть кричала о том, что я не могу давать фашисту таких обещаний, но ощущение новой растущей жизни внутри меня, лишало выбора.  — Да.