Война между нами

Дитрих Так или иначе, мы всегда сталкиваемся с выбором, который может изменить всю нашу жизнь. Или к чертям её уничтожить. В этом случае очень важно иметь холодную голову и трезвый рассудок или быть готовым к разрушительным последствиям. Дитрих Гофман с детства знал, что за каждое решение с него спросят. Отец с детства прививал ему все необходимые офицеру качества и навыки, вбивал в его голову те установки и ценности, которыми живут военные, ведь с юношества готовил для него высокий пост. Разочаровать отца было главным страхом в его жизни, основным регулятором его поведения. Ровно до тех пор, пока в свои 16 лет он не выпустил первую пулю в человека. С тех пор место главного страха заняли приходящие во снах жертвы убийств. Впрочем, армия быстро закаляет и довольно скоро ни осуждение в глазах отца, ни предсмертные хрипы расходного материала абсолютным образом его не трогали. Он стал тем, кем его всегда мечтали видеть, оправдал все ожидания и надежды. Был ли он этому рад? Ни черта. На самом деле, на подкорке сознания всегда сидело назойливое воспоминание о том, как отец рвал его рисунки и швырял в камин карандаши, строго запрещая занятия «бесполезной ерундой». Мать мальчика давала уроки игры на пианино и сама происходила из семьи учёных, потому разделяла увлечение сына искусством, тайно покупала ему краски, даже хотела найти учителя по рисованию, но под давлением властного мужа оставила эту идею. Изредка после десятка кружек пива, Дитрих мог пофилософствовать на эту тему. Как сложилась бы его жизнь не лиши его отец права выбора? Что, если мать смогла бы добиться своего? Он пошёл бы в искусство? А повзрослев, также счёл бы это занятие глупым? Размышляя над ситуацией рационально, мужчина прекрасно понимал, что его судьба была предрешена изначально и иных вариантов развития событий быть не могло. Но как известно, у всего есть не только рациональная сторона. Зерно иррациональности, нелогичности, взбалмошности сидит в каждом, даже в закоренелом цинике. Эта лежащая за пределами разума, основанная на ощущениях и интуиции сторона человеческого сознания не раз склоняла чашу весов в свою сторону, когда дело касалось принятия серьёзных решений. Стоит сказать, эта позиция не всегда была проигрышной. Дитрих понимал, что в случае с Алёной поддался той своей нелогичной стороне, что крайне редко получала право голоса, но с этой девушкой слишком часто высовывала голову. Он не был идиотом. Оставить ребёнка от русской - чистой воды самоубийство. Но будь он трусом, не оказался бы здесь. Холодный воздух хорошо охлаждал разгоряченное тело, задувая в открытый ворот незастегнутой куртки. Странное воодушевление толкало вперёд и объяснить его природу было невозможно. Но даже этих сил едва хватило, чтобы справится с объемом накопившейся работы. До самой темноты он изучал собранный материал, после ездил к подорванной партизанами железной дороге, чтобы лично изучить это место, наметить пути нападения и отступления из этой местности. И писал, писал, писал. Отчеты в Рейхстаг, приказы своим подчиненным, документировал все свои мысли и идеи. Один из солдат принёс ему почту, отдав честь, оставил её на краю массивного стола. Отложив свои заметки, Дитрих разрезал бечевку канцелярским ножом и вытянул отчёт, предназначавшийся уже ему. Оберфюрер, отправленный им в ещё один стратегически важный посёлок под захваченной Вязьмой расписал на три с половиной листа сколько времени он посвятил уничтожению воспитанников Аношенского детского дома*. Заморить голодом детей — глупое позёрство. Сломав в раздражении грифель, мужчина глубоко затянулся сигаретой, откинувшись на спинку стула. Необходимость такого подхода была очевидна, ради уничтожения этой страны в первую очередь необходимо уничтожить её будущее — детей. Хотя совсем маленьких, не имеющих ещё представления о своей этнической принадлежности, тех, кто не будет помнить убитых родственников и свою Родину, по мнению немца, стоило отправлять в Германию. Война пожирала ресурсы словно лесной пожар сухие ветки, а рабочие руки были и будут нужны. Их и так туда отправляли, но зачищали конечно несоизмеримо больше. Айнзацгруппы делали это на удивление эффективно. Растерев уставшие глаза, он решительно встал, потушил начавшую чадить лампу и подхватив куртку, отправился к выходу. Алёна Решимость взять наконец свою жизнь в свои руки основательно пустила корни во мне, хоть я и не желала признавать, что это зерно во мне посеяли слова фашиста. Слишком много времени потрачено на страдания. Я могла найти себе оправдание, ведь моя ситуация ужасна. Забеременеть от своего пленителя, ещё и дать ему обещание подчиняться. Но испытания не даются тем, кто не способен их вынести и принимать их лучше стойко. Больше никаких истерик, безумных поступков и рисков. Я стала мамой и как бы трудно не было построить что-то чудесное на этом пепелище разрушенных жизней, я приложу все усилия. Требовалось разгрузить мысли и я воспользовалась бабушкиным способом — начала готовить. Она всегда так делала, когда её что-то расстраивало, говорила, когда стараешься сделать что-то по-настоящему хорошо и вкладываешь в это душу - плохое само отваливается от тебя. Прибрав кухню, для начала приняла душ, смывая липкий холодный пот, которым нещадно обливалась последние два дня, и так как вещи, выделенные мне, сейчас казались слишком колючими, закуталась в халат Дитриха. Он был тёплый и такой мягкий, что становилось ясно — привёз он его с собой. Кухонные шкафы вновь были полны еды, что удивляло меня все больше, поскольку я ни разу не видела кто их пополняет. Имелась и вся необходимая посуда, так что не оставляя себе времени для тягостных размышлений, принялась за работу. Все-таки на удивление приятно стряпать из изобилия продуктов. Мясо, овощи, мука, закрутки — со всем этим в руках я вертелась по маленькой кухоньке, бормоча какую-то песенку под нос и чувствуя себя почти спокойной. Наверное впервые в жизни я готовила одна — бабушка всегда помогала и подсказывала, и не потому что считала, что я не справлюсь, просто такие моменты были отличной возможностью побыть вместе, делая общее дело, шутить и переговариваться. То была особая атмосфера нашего с ней взаимопонимания и поддержки, тихая и уютная жизнь в тёплом доме. В кастрюле кипел борщ, пеклись пирожки с тремя видами варенья, у меня уже заканчивалась энергия и в голову больше ничего дельного не приходило. Неожиданно я почувствовала головокружение, горящая на кухне лампочка вдруг показалось слишком желтой и стало душно от пара бурлящей и скворчащей на плите еды. Опершись боком на подоконник, распахнула запотевшую форточку, подставив лицо легкому ветру и падающим на него снежникам. Устремив взгляд во двор, натолкнулась на склоненную фигуру в сером плаще. Даже в сиреневых зимних сумерках я поняла, что это Дитрих. В темноте угадывались лишь черты его строго правильного лица и алел огонёк сигареты во рту. Мужчина сидел на корточках, положив руку на крупную тень на снегу — овчарка. Я замерла, не имея возможности сдвинутся с места, жадно поглощая глазами эту сцену. Так вот как он коротает свой досуг — размерено поглаживая собаку по большой рыжей голове, а не метая остро заточенные карандаши в подчинённых. Удивительные вещи открываются в немце каждый день, вгоняя меня в ступор. Я начинаю дрожать, прикусываю губы, чтобы не окликнуть его. Вот он, фашист, убийца и самый настоящий зверь, — мой первый мужчина, отец моего ребёнка и мое отношение к нему стремительно меняется. То ли дело в противоречии, ведь ребёнок во мне — его часть тоже и ненавидеть его я просто не нахожу в себе сил, то ли в нем самом, в том как он раскрывается с другой стороны, демонстрируя мне те качества, которыми просто не может обладать монстр. Дитрих встаёт, а я все ещё не двигаюсь с места и подняв глаза, так привычно и быстро отыскав наше окно, встречается со мной взглядами. Теперь, когда он подошёл чуть ближе, позволив свету фонаря освещать себя, я вижу изнеможённое лицо с отросшей щетиной и странные, чуть больные глаза. Мы стоим на своих местах, не сводя друг с друга воспалённых глаз и думая каждый о своем, но при этом кажется об одном и том же. Я чувствую странные шевеления между рёбрами, похожие на щекотку и непроизвольно улыбаюсь. Немец встряхивает головой, разворачивается и направляется в дом. Я бездумно отошла от окна и осознала себя уже мнущуюся у двери в прихожей, прислушивающуюся к гулкому эху тяжелых сапог в коридоре. Едва захлопнув за собой железную дверь и обнаружив меня, встречающую его на пороге, мужчина вперил в меня свой странный взор. Таким я его ещё не видела: разгоряченным, воодушевлённым чём-то. Совсем не та привычная мне каменная глыба с равнодушными серыми глазами. — Привет… — рассеянно протянула я, не зная чем заполнить растянувшуюся паузу. Дитрих отмер, неожиданно сделав широкий шаг вперёд и одним рывком прижал меня к своей груди. Его шинель была расстегнута, открывая часть груди в вырезе белой рубашки и мощную шею, на которой отчаянно билась синяя венка и стекала по капелька пота. Отчего-то я совсем не удивилась его поступку, будто бы этого и ожидала, придя сюда. По позвоночнику прокатилась горячая волна, рухнув в ноги, которые задрожали и подкосились. Мы просто стояли обнявшись, притихнув и, кажется, наконец-то расслабляясь. Но уже спустя минуту мне стало невыносимо жарко. Тело немца было невероятно горячим, а дыхание шумным и сбивчивым. Отстранившись от него на расстояние вытянутой руки, положила её мужчине на лоб, влажный от капелек пота. — Да ты весь горишь! — ахнула, быстро перемещая ладони ему на впавшие щеки. — На улице такой мороз, а ты никогда не застёгиваешься. Ещё бы не простудиться! — Просто не привык к вашему климату. — проворчал он, слегка севшим голосом. — Быстро раздевайся. Примешь теплый душ, нужно отогреться. — Ты командуешь мной? — Дитрих приподнял густую бровь, разуваясь и сбрасывая одежду. — Да, сегодня командую я. Ты вряд ли знаешь, как быстро и действенно лечат в деревне. Он открыл рот, желая возразить, но видимо не имел на это сил. Покачал головой и поплёлся в душ, прихватив полотенце, решив не заострять внимание на том, что я присвоила себе его халат. Я метнулась в кухню, быстро соображая. Выудила мёд, малиновое варенье и уксус из изученных уже шкафчиков, бутылку водки из холодильника и вскипятила чайник. К возвращению распаренного Дитриха в одном полотенце обмотанном вокруг бёдер, на столе дымилась тарелка борща, самая большая из найденных чашка чая с малиновым вареньем и пирожки. Он помедлил в проходе, удивленно на меня глядя. — Что из этого отравлено? — Это не смешно. Ты знаешь, что я не убью тебя. Он сел, занимая собой почти все пространство небольшой кухни, мокрый и наконец расслабленный. Я захлопнула форточку, и тоже опустилась на стул, схватив свой стакан молока. — Пахнет вкусно. — заметил Дитрих, откусывая сдобу. — Значит ли это, — он обвёл стол взглядом, — что мы пришли к мирному соглашению? — Да. — развернулась к нему корпусом. — Я не выживу без тебя, это очевидно. Даже вернувшись домой, я не буду уверена, что меня не осудят и не расстреляют. И я не хочу быть врагом ребёнку, устраивая истерики и драки с тобой. Улыбка тронула его потрескавшиеся губы и я подтолкнула к нему чашку. — Будем отпаивать тебя чаем с малиновым вареньем, он хорошо сбивает температуру. Ещё лук и чеснок, не очень приятно, но постарайся съесть как можно больше, да и с борщом должно быть нормально. Потом мёд. Пару ложек нужно съесть. Если и это не собьёт температуру, придётся обтираться уксусом. — протараторила я. — А водка? — спросил он, глядя на меня с совершенно незнакомой мне приятной улыбкой и указывая подбородком на запотевшую бутылку. — А водка нужна для того, чтобы когда мы собьём температуру, натереть ею ступни и грудь. — ответила я, не сдержавшись и улыбнувшись ему в ответ. — Это будешь делать ты? — стрельнул в меня потемневшим взглядом, зачерпывая борщ ложкой. — Кстати, ты вкусно готовишь. — Спасибо. Сам ты вряд ли справишься, поэтому да, это буду делать я. Но, если не доверяешь этим способам, обратись в госпиталь. Врач там один, но её точно разбудят. — Пожалуй, нет, — протянул мужчина, резко наклонился вперёд, коротко поцеловав меня в губы и тут же вернулся на своё место. — Мне приятно, что ты переживаешь. Растерявшись, я могла только хлопать глазами и выдавать что-то нечленораздельное: — Я… э… да. Чай! — напомнила я, переводя тему. — Я пью, пью. Наконец с едой было покончено, я даже сумела впихнуть в него зубчик чеснока, три ложки мёда и еще одну чашку чая. — Это варварские методы, — страдальчески закатывал глаза немец по пути в спальню. — Обязательно пить так много? — Да. Чем больше ты выпьешь, тем сильнее пропотеешь и температуры не будет. Иначе начнётся лихорадка и без врача мы уже не справимся. — растолковывала я, как ребёнку, встряхивая подушки. Болеющий мужчина — новинка для меня, я и подумать не могла, что они так разительно меняются. Такой высокий и сильный, пугающий фашист вдруг стал таким домашним и спокойным, что я невольно улыбалась как дурочка при каждом взгляде на него. Теперь он выглядел гораздо лучше, чем по приходе домой. Тяжелое дыхание стало размеренным, а глаза менее воспалёнными, краснота ушла с лица, он больше не напоминал большую грозную печку. Он оделся в домашнее и лёг поверх одеяла, я отыскала в шкафу градусник и присела рядом с ним на кровать ждать результата. — Спасибо. — прошептал Дитрих, наматывая прядь моих волос на палец. — Тебе было плохо. Не могла же спокойно лечь спать. — Ты — не могла. — согласился он, переместив руку мне на шею и, слегка поглаживая, притянул к себе для поцелуя. Он был нежный и неторопливый, словно изучающий, но такой эмоциональный, как тысяча бабочек порхающих по телу. Ни одной мысли не промелькнуло в моей голове прежде чем я ответила, это было совершенно упоительно. Я взяла передышку от мыслей и мучительных терзаний, разрешив себе свободно следовать ходу жизни. И когда мужская рука подобралась к поясу халата, я выпрямилась, потянувшись к градуснику. — Думаю хватит. — перевела дыхание, облизнув чуть опухшие губы. — 37 и 7. Точно меньше, чем была. Думаю обильное питьё и сон совсем сведут её на нет. Я встала, но была поймана за руку. — А как же обтирания? — Температура не такая высокая… Тебе разве не лучше? — О нет, совсем нет. Мне все ещё очень плохо. — Мм, ладно, хорошо. Я сейчас. — протянула я. Ещё мгновение назад он не выражал никаких признаков недомогания. Но я и в самом деле не врач и лучше максимально устранить все симптомы простуды, иначе мужчина начнёт содрогаться в лихорадке к утру. Кукушка из часов в гостиной объявила о наступлении полуночи, когда я отжимая маленькое полотенце для рук, гипнотизировала широкую грудь и живот Дитриха. Его тело было мускулистым, что казалось мне удивительным, ведь большие начальники не утруждают себя физическим трудом, рассиживаясь в кабинетах с бумагами и лопая от пуза. Тот же Пауль, будучи гораздо ниже званием, чем Дитрих, был похож на усатый шарик на ножках. Поросль темных волос от груди спускалась под резинку мягких штанов. Обводя полотенцем их путь, я видела как дёргаются его закрытые глаза и напрягается пресс. Дальше была шея, руки и спина, а вот как быть с ногами я не знала: попросить немца снять штаны, казалось мне немыслимым. Он хмыкнул, заметив мою заминку и молча стянул их с себя, явно забавляясь над тем, что лицо мое заалело. Мощные длинные ноги были покрыты мелкими шрамами, которых раньше я не замечала. Даже сейчас при свете ночника не сразу их увидела. Я не решилась задать вопрос и, сглотнув, перешла к делу, а закончив, торопливо прикрыла его одеялом по грудь. Мужчина глубоко дышал, кажется погрузившись в сон, приложив пальцы ко лбу я удостоверилась, что он стал ещё менее горячим. Прибрав все, приняла душ, смыв в себя всю тяжесть дня, прошедшего за готовкой. На полочке имелось несколько кусков мыла и даже немецкое, пахнущее приятнее. Мыло, конечно, не диковинка для меня, но в деревне было совсем не такое изобилие необходимых вещей. Очень редко привозили что-либо селянам, и люди научились использовать с пользой все, что есть под рукой. Бабушка, в основном, как и все впрочем, делала мыло из печной золы. Залитая кипятком, она превращалась во что-то вроде жидкого мыла, ею мылись и стирали. Чувствуя приятную легкость в теле, закутываться в тёплый халат совсем не хотелось. Отыскав невесомое шелковое платье, подаренное Дитрихом, я тихо нырнула под одеяло, стараясь не потревожить больного. Но он, похоже, ждал меня, тут же развернувшись ко мне лицом. — Я слышал несколько раз как ты поёшь, когда думаешь, что одна. Можешь спеть мне что-нибудь? — Я не знаю песен на немецком. — Спой на русском. Я задумываюсь, глядя ему в глаза. В них нет подтекста и издёвки, они спокойные, как серое осеннее небо, он не отводит их, прямо глядя на меня, поглаживая большим пальцем мое запястье. Заставляя себя не гадать для чего ему это нужно, завожу тихую колыбельную. Голос отражается от стен большой тихой комнаты и я перевожу взгляд от глаз Дитриха, потому что совершенно потерялась в своих чувствах. Весь мир против нас, а мы против друг друга. Нет ничего более невозможного чем наше сотрудничество, наша пара. Но ведь вот мы — два самых разных человека на свете, объединены новой маленькой жизнью и большой общей тайной. Я его враг, а он мой, но почему тогда нет ненависти в наших сердцах?