Opportunity

Пробуждение было медленным. Чувства возвращались к Гэвину постепенно, голова была тяжёлая, будто чугунная. Ему было жарко. Очень, очень жарко. Душно, липко и жарко. Гэвин сбросил с себя одеяла, вдохнул свежий утренний воздух, и на него навалилась слабость. Эта слабость, всегда приходившая после течки, была полным дерьмом, всё, чего ему сейчас хотелось, — это свернуться калачиком и впасть в спячку на целую неделю. Гэвин уже делал так. Всплеск гормонов и активности оставлял по себе боль и усталость — по крайней мере, на ближайшую пару дней. Он почти ничего не ел после течки, да и во время неё тоже. Но в этот раз Найнс кормил и поил его, в основном делая упор на коктейлях и жидких блюдах, и благодаря этой попытке проявить заботу Гэвин чувствовал себя намного лучше, чем обычно. Гэвин потянулся и застонал — тело отдалось тупой болью; не то чтобы она была такой уж неприятной — всего лишь напоминание о том, как сильно и глубоко его трахали. Снова и снова. Чёрт. Найнс его просто вымотал. Восхитительный ублюдок. Найнс. Габариты его рассчитанной-только-на-одного-человека кровати вынуждали Найнса в течение последних четырёх дней тесно прижиматься к нему, чтобы уместиться здесь, но сейчас никто к Гэвину не прижимался. Он вскинул голову, перевернулся на спину и уставился на другую половину кровати. На мгновение, осознав, что постель пуста, Гэвин забыл, как дышать. Гнездо было пустым. Гэвин свернулся в клубочек, его сердце болезненно сжалось. Он попытался взять себя в руки, но это было невозможно — противоречивые чувства разрывали его на куски. Он напряжённо прислушался — может, Найнс здесь, просто в другой комнате? — в надежде, которая испарилась, как только он понял, что в квартире царит тишина. И тогда надежда переросла в злость на себя. В жгучую ненависть. Он должен был быть к этому готов. И Гэвин был! Он ведь запрещал себе думать о том, что между ними было. И всё же… Почему это так больно — чувствовать себя брошенным? Это всего лишь один из многих случаев, когда его оставляли сразу после течки, стоило бы привыкнуть. Найнс сказал, что останется до самого конца. Стоило догадаться, что под «концом» подразумевалась последняя волна течки. Почему это Гэвин решил, что это могло значить что-то ещё? Конечно, после всего произошедшего Найнс не хотел больше иметь с ним дела. Гэвин шумно втянул воздух; боль, как это часто бывает, переросла в холодный гнев, и это вынудило его встать на ноги и торопливо разрушить гнездо, а затем запихнуть скомканные простыни в стиральную машинку. В квартире было холодно и пусто. Гэвин нагнулся за валявшимися на полу вещами и нацепил первое, что поднял, — мягкую серую толстовку. На мгновение он замер, поняв, что она принадлежала Найнсу, но заставить себя снять её не сумел — толстовка всё ещё пахла им, и тело Гэвина, несмотря на кипящую в нём ярость, сходило от этого с ума. К чёрту этого мудака. Толстовку Гэвин оставит себе. В качестве неустойки. Теперь, когда гнездо было разрушено (он вспомнил, почему перестал позволять альфам делать его — лишнее дерьмо, которое придётся убирать), а комната выглядела достаточно прилично для того, чтобы отложить оставшуюся часть уборки на потом, когда он сходит в душ — боже, как же херово ему было, — Гэвин, дрожа от холода, выбрался на свой крошечный балкон. Его электронка всё ещё лежала там же, где он оставил её перед течкой — на маленьком стеклянном столике, и Гэвин облегчённо выдохнул, увидев, что заряда ещё хватит на несколько затяжек. Пар успокаивал, усмирял натянутые до предела нервы. Привязанность, которую вызывали гормоны и течка, была той ещё хернёй. Всегда была. Его телу было плевать на тлеющую в груди ярость, его тело всё ещё хотело альфу. Когда он был моложе, он буквально умолял партнёров остаться с ним после течки. Хныкал и скулил, словно то, что альфа свалил, было сопоставимо с тем, что его бросили. Гэвин ненавидел того себя за эту слабость. Нет. Больше никогда. Гэвин достаточно долго варился в этом дерьме. Когда он вернётся в участок и увидит Найнса, он будет в порядке. Может быть, слегка раздражён, но — в порядке. Гэвин уже справлялся с подобным. Но почему на этот раз так больно? Он сделал последнюю затяжку перед тем, как его электронка разрядилась бы, и вздохнул. Идиот. Этот раз ничем не отличался от остальных. Предложение Найнса было обусловлено сраным чувством долга. Это сработало — течка прошла, Гэвин остался цел и невредим. Всё, что этот ублюдок там нёс в разгаре своего гона, ничего не значило, это было лишь средство достижения цели. «Гэвин, посмотри на меня». «Красивый. И весь мой». «Кричи для меня». «Я всегда буду здесь». Гэвин вздрогнул от сквозняка. Это ничего не значило. Просто постельная болтовня альфы, впервые переживавшего гон и потому говорившего всё, что бы ни взбрело ему в голову. Даже на пике течки Гэвин понимал, что всё это лживая херня — с чего бы этому дерьму быть правдой? Никто прежде не говорил ему ничего подобного, и Гэвин понимал, что к чему. Да, он всегда это понимал. — Гэвин? Сперва он решил, что его воображение сыграло с ним злую шутку. Изголодавшаяся по близости сторона его личности просыпалась, когда Гэвин был настолько измотан. Голос прозвучал так тихо, что он лишь стиснул в кулаке электронку и нахмурился, мысленно чертыхнувшись. Но затем голос раздался снова — громче, так, что теперь уже нельзя было принять его за игры воображения. Гэвин резко повернул голову, заглянув в спальню через стеклянную дверь балкона, и обнаружил посреди комнаты Найнса. Его диод сверкал ярко-красным, пальцы сжимали плечо в имитации нервозности, а торопливый взгляд метался между Гэвином и грудой постельного белья на полу. Гэвин мог бы поклясться, что уловил в глазах Найнса вспышку боли, но он отбросил эту абсурдную мысль раньше, чем она уколола бы его. — Полагаю, ты забыл свои вещички, а? Лицо Найнса странно дрогнуло, а в глазах мелькнуло выражение беззащитности, и это просто взбесило Гэвина. Этот ублюдок не мог просто так вернуться сюда как ни в чём не бывало после того, как оставил его одного. Эти пять дней ничего не значили, теперь-то Гэвин это знал. — Течка кончилась, придурок. Было бы заебись, если бы ты просто собрал свои манатки и свалил. Найнс открыл было рот, будто собрался что-то сказать, но тут же закрыл его, скрипнув зубами и отвернувшись. Гэвин молча наблюдал за тем, как он выуживал своё постельное бельё из общей кучи на полу и складывал в ту идиотскую корзину, которую притащил с собой. А затем — как он вышел из комнаты. Расслабиться и сделать вдох он сумел лишь тогда, когда входная дверь хлопнула. Вот так. Найнс свалил, и Гэвину нужно было всего несколько часов, чтобы прийти в себя. На мгновение его сердце больно сжалось, и Гэвин скривился и потёр грудь, проклиная свою природу. Это хреново помогало справиться с ощущением пустоты, но Гэвин знал, что лучше было просто перетерпеть его — к концу недели оно исчезнет само собой. У него где-то валялись успокоительные. Это поможет снять напряжение и ослабить мучительный голод по близости. По узам. Где-то у его лодыжки раздалось мяуканье, и Гэвин уставился на своего кота, обтиравшегося головой об его ногу. Он застонал от лёгкого отвращения. — Да ладно тебе, Ди. Не делай этого. Хер знает, во что я там вляпался. Но Дуф продолжал мурлыкать и тереться об него, словно хотел перекрыть какой-то незнакомый запах на коже Гэвина своим собственным. Чёрт, если даже его сраный кот считал, что от него воняет, Гэвину стоило принять душ.

***

Гэвин обернул полотенце вокруг бёдер и вышел из ванной. Теперь он чувствовал себя настоящим белым человеком и мог справиться с чем угодно — но всё равно вздрогнул и задержал дыхание при виде своей спальни, пропахшей мускусным ароматом секса. Нужно будет как следует проветрить здесь. Вот почему Гэвин старался не проводить течки дома, если у него была возможность выбрать другой вариант, — от этого запаха ему будет только хуже. Он подошёл к шкафу, натянул чистые спортивные штаны и набросил полотенце на плечи, спасаясь от капающей с волос воды. Успокаивающе-свежий запах мыла защищал от других. Гэвин наклонился, поднял одеяло, запихнул его в стиральную машину, перед этим убрав простыни в сушилку; дальше в ход пойдут наволочки. Возвращаясь в свою спальню на этот раз, он чувствовал себя куда расслабленнее: ему наконец-то удалось взять себя в руки. Ущерб был минимален. Течка преодолена, комната почти убрана. В общем-то, неплохой исход, учитывая все обстоятельства. Он поднял руку и потёр грудь — боль, которая не собиралась униматься, будто бы угнездилась в костях, и, хотя таблетки и приглушили её, Гэвин всё ещё ощущал сосущее чувство одиночества, пытавшееся прорваться наружу эмоциональным взрывом. Он привык к временным узам, возникавшим во время течек, но в этот раз всё было совсем дерьмово. Он оказался слишком уязвим. Подпустил альфу слишком близко. Возможно, потребуется время, чтобы залечить душевные раны. А что чувствует Найнс? Может ли пластиковый альфа ощущать те же узы, возникшие после секса, что и альфа из плоти и крови? Кого он обманывал. Найнсу было заебись. Он недовольно проворчал что-то и провёл ладонью по мокрым волосам. Понемногу просыпалось чувство голода; скоро с ним придётся разобраться, если Гэвин не хочет сдохнуть от слабости и боли. Он потерял пару фунтов за течку, но в этом не было ничего страшного или непривычного для него. Впрочем, поесть всё равно нужно. Он вышел в коридор, повернул на кухню и замер. Весь стол был заставлен бумажными пакетами, и сердце Гэвина пропустило удар. Он подошёл к столу, заглянул в пакеты и начал вытаскивать продукты: свежий хлеб, фрукты, яйца, йогурт и ещё пара вещей по мелочи, всё — явно из ближайшего магазина. Точнее, из роскошного гипермаркета, в который его — Гэвин был в этом уверен — просто не пустили бы из-за того, что он выглядел слишком неряшливо для посещения подобных мест. Найнс не бросал его. Найнс не оставлял его на произвол судьбы. Он пошёл за ёбаными продуктами. И собирался приготовить ёбаный завтрак. Гэвин заглянул в последний пакет, и его глаза расширились. Выудив хорошо упакованный свёрток, Гэвин осознал вдруг, что держит в руках самые настоящие, мать их, цветы. Ничего вызывающего — всего лишь букет ромашек, завёрнутых в красивую упаковку. — Блядь. Он. Полный. Мудак.

***

Когда Гэвин, по-прежнему чувствующий себя мерзким невротиком, наконец приполз на работу, Найнс, как обычно, сидел за своим столом. Гэвин так и не решился написать ему — ёбаное ссыкло. Он написал тысячу незаконченных текстов и потратил несколько часов на разглядывание контакта Найнса в попытке позвонить ему, но так и не смог пересилить себя. В нём всё ещё бесновался сумасшедший коктейль эмоций: отвращение к себе — за то, что он не понял раньше, что Найнс не бросил бы его вот так, и разочарование в себе же — за то, что он не мог просто остаться в постели, доверившись Найнсу, как сделал бы любой нормальный человек. Если бы ему хватило мозгов успокоиться и подождать двадцать грёбаных минут перед тем, как сделать выводы, то утро могло пройти совершенно иначе. Просто Гэвин привык к тому, что обычно так и бывало. Привык к этой ярости покинутого омеги. За последние двадцать лет он ошибся лишь единожды — и, конечно, это случилось с единственным альфой, которому было до него дело. Найнс, очевидно сосредоточенный на работе, даже не взглянул на него, когда Гэвин занял своё рабочее место. — Доброе утро, детектив. Холодно. Вежливо. Безлично. Это заставило его желудок болезненно сжаться. — Доброе утро, — пробормотал он, сделав глоток кофе и включив свой терминал. Сегодня он тоже будет ссыклом. А что, если он ошибается? Даже если Найнс и не бросал его, как Гэвину показалось поначалу, теперь-то — после всего, что Гэвин ему наговорил, — он точно не хотел иметь с ним ничего общего. Как не только убить все шансы на устройство личной жизни, но и проебать нормальные деловые отношения? Предоставьте это Гэвину, мать его, Риду. Найнс не стремился поддерживать светскую беседу, и Гэвин сейчас был ему за это благодарен — он не был уверен, что сумел бы справиться с диалогом, и боялся сделать что-то ещё более глупое, чем то, что он уже натворил.

***

Этот день был до омерзения нормальным. Не считая того, что ни хрена нормального в нём не было. Они с Найнсом работали вместе, как и прежде, но теперь все эти лёгкие поддразнивания и чувство партнёрства исчезли. Никаких шуток, никаких подколов, лишь ледяное молчание и редкие разговоры по поводу дела. Это сводило его с ума, и Гэвину пришлось закинуться таблетками, чтобы не сломаться под натиском всего этого. Узы всё ещё отзывались в его груди болью, и, если он позволял себе смотреть на Найнса слишком долго, дышать становилось трудно. Потребность вдохнуть его запах, дотронуться до него, быть рядом боролась с тошнотворным чувством вины и нервозностью — всего этого было достаточно для того, чтобы посеять хаос в его голове и теле. Единственным, что спасало Гэвина от этого, был кофе. Сладкий, очень сладкий, быстро вызывающий привыкание кофе. Кофе, снимающий напряжение и позволяющий снизить уровень стресса ровно настолько, чтобы можно было заняться работой, а не потихоньку сходить с ума. Было ли в том, чтобы справляться с этим подобным образом, хоть что-то здоровое? Скорее всего, нет. Ебало ли это Гэвина? Тоже нет. К обеду его руки начали бесконтрольно дрожать, и он сбежал на улицу, в свою машину, чтобы отсидеться здесь в тишине. Гэвин не был голоден и не собирался никуда уезжать, но ему нужна была эта минута передышки. Она должна была дать ему возможность успокоиться и дотянуть до конца рабочего дня. Обеденный перерыв был не таким уж и долгим, но после него Гэвин почувствовал себя чуть лучше. Он вернулся в участок и, игнорируя всех и вся, направился прямиком к кофеварке (Гэвин, должно быть, вылакал весь кофе оттуда в одиночку). Даже заставил себя прополоскать кружку перед тем, как налить туда кофе. По дороге к своему столу Гэвин осушил её наполовину; усевшись за стол, он сосредоточился на оставшемся кофе, игнорируя взглянувшего на него Найнса. Как же он, блядь, вымотан.

***

Проторчав в офисе на два часа больше положенного, он вышел на улицу и направился к машине, совершенно опустошённый. Теперь ему предстояло вернуться домой, забраться под одеяло и проспать лет десять. Конечно, Гэвин знал, что не проспит и часу, но эта мысль приятно согревала.

***

Следующие четыре дня прошли точно так же. Гэвин чувствовал себя одним огромным клубком нервов. Это сказывалось на работе — он стал небрежен. Боль в груди не унималась, и Гэвин не знал, что с ней делать. Если бы он не облажался так сильно, он мог бы сейчас написать Найнсу. Как бы то ни было, они уже почти две недели не общались вне рабочих тем, и это убивало его. Гэвин боялся идти на работу и боялся возвращаться домой. Дома у него, по крайней мере, была та толстовка, в которую он мог закутаться, убеждая себя, что это вовсе ему не нужно. На работе был только… холод. В конце концов Тина оттащила его в сторону, требуя объяснений. Гэвину пришлось торопливо пересказать ей всю эту жалкую историю и заслужить от своей единственной грёбаной подруги взгляд, прямо говорящий: «Ты безмозглый идиот». А может, Тина даже произнесла это вслух. Гэвин не был уверен. В тот вечер они напились в стельку. Ну, точнее, он — Тина просто немного выпила. Он смутно помнил, как подцепил кого-то в клубе и как его вжали в стену; боль в заднице как бы намекала, насколько далеко всё зашло. А боль в бёдрах и спине — что он, вероятно, от души приложился об стену. И не раз. Гэвин помнил эти вспышки боли и удовлетворённое рычание альфы, стремившегося подчинить его себе. Боже, он никогда не научится держать себя в руках, да? Его последним воспоминанием перед тем, как всё вокруг почернело, было то, как он блевал в собственный унитаз. Это, в целом, объясняло, почему он лежал на ледяном полу в своей холодной ванной, пока Дуф пялился на него с карниза. Чёртова боль не собиралась униматься, и Гэвину хотелось выцарапать её из себя ногтями; судя по тому, как ныла грудь, ночью он попытался сделать это. Он застонал, поняв, что перепачкал собственной кровью отменную рубашку. Повреждения были значительными, и ему пришлось вымывать засохшую кровь даже из-под ногтей. Из спальни донеслась трель будильника. Пропади оно всё пропадом.

***

Ему стало хуже. Я вижу. Найнс. Коннор. Найнс даже не обернулся, когда Гэвин рухнул на стул, бормоча себе под нос ругательства. Его пульс нестабилен, налицо симптомы похмелья и истощени… Хватит. Он не захочет, чтобы я помог ему, а я не хочу… У него кровь. Найнс вздрогнул, и его диод налился красным, когда он рефлекторно взглянул на Гэвина. Тот был сосредоточен на своём терминале, склонившись над ним как-то неудобно и неловко, с той самой гримасой, за которой всегда прятал боль. Найнс знал это выражение его лица, но не привык видеть Гэвина таким вне течек. Он быстро убедился в правоте Коннора — на тёмной рубашке Гэвина медленно росло пятно крови. Несомненно, он надел её, чтобы скрыть повреждения, но, вероятно, забыл обработать и перевязать раны как следует. Он ранен. Да. Это всё, что Найнс мог ответить, прежде чем отвести взгляд и вновь сосредоточиться на терминале. Он потерпел неудачу. Он мог жить с постоянной болью в сердце, зная, что Гэвин, по крайней мере, в безопасности и не пострадает ни от чьих рук лишь потому, что у него нет выбора. Но он потерпел неудачу. Гэвину снова причинили боль. Офицер Чен также проявляет признаки похмелья. Найнс взглянул в дальний угол, на стол Тины. Конечно же, Коннор был прав. Очевидно, эти двое провели вчерашний вечер вместе — вполне вероятная версия, учитывая их дружеские отношения. Найнс дождался, пока Тина не решила взять перерыв, и проследовал за ней на улицу. Ему нужны ответы.

***

Перерыв Гэвин проводил в туалете — обтирал грудь бумажным полотенцем, стараясь не чертыхаться слишком громко. Чёртовы царапины (глубокие, а не поверхностные, как он думал раньше, — он, блядь, реально пытался расцарапать себе грудь, когда напился) не думали заживать и, едва успев затянуться, снова начинали кровоточить от малейшего движения. В несколько из них угодили ворсинки: спасибо его ёбаной рубашке и отсутствию дома бинтов. Придётся купить их, когда он поедет до… — Детектив. Гэвин выругался; внезапный звук напугал его так сильно, что он отпрянул от раковины, уронил пачку бумажных полотенец, ударился локтем о сушилку для рук и позорно взвизгнул, прежде чем отвернуться и прижаться лбом к стене в полном душевном раздрае. Чёрт, его психика полетела к херам собачьим. И грёбаный тостер теперь тоже знал об этом. Повисло неловкое молчание. Втайне он надеялся, что Найнс сейчас уйдёт, увидев это проявление его тупости, но, конечно, на это рассчитывать не приходилось. Пластмассовый хрен пришёл сюда с определённой целью и не свалит, пока не завершит миссию. Ничего страшного. Он потерпит. — Гэвин. Боль в груди вспыхнула с новой силой, от неё на мгновение перехватило дыхание; то, как Найнс произнёс его имя, подействовало на Гэвина куда сильнее, чем он мог ожидать, — это выбило весь воздух из его лёгких. — Гэвин, пожалуйста. Гэвин сделал глубокий вдох и медленно обернулся, стараясь не растревожить бёдра и спину. Несомненно, Найнс обо всём этом знал, но у него, Гэвина, ещё осталась кое-какая гордость. Встретиться с Найнсом глазами он не сумел бы, а потому уставился на его дурацкие блестящие ботинки и выдавил резкое «Ну что?», эхом прокатившееся по уборной. Блестящая чёрная кожа, на которой он сосредоточил всё внимание, приблизилась, Гэвин потерялся во вспышке боли — в теле и в сердце — и не успел отреагировать, когда тёплые пальцы сжали его подбородок, вынуждая поднять голову. Найнс перехватил его взгляд, и Гэвин тихо заскулил. Он не хотел, чтобы к нему прикасались, но и не хотел остаться сейчас один, без него. Нежное прикосновение творило с идиотской штукой в его груди что-то страшное, и дыхание сбивалось. У Найнса был такой мягкий взгляд, что Гэвина обожгло чувством вины; ему хотелось наброситься на него, прогнать, избавиться от всех этих эмоций прежде, чем они съедят его заживо. — Дышите, Гэвин. Эти слова заставили его понять, что всё это время он не дышал; Гэвин послушно сделал вдох, стараясь не слишком сильно расширять грудную клетку, чтобы не растревожить боль. — Я не стану спрашивать, что произошло, это мне уже ясно. Я лишь хочу помочь вам. Вы позволите? Гэвина захлестнуло новой волной паники. Найнс хотел помочь ему? Какого хера, почему… — Почему? Он даже не попытался скрыть нотки замешательства и недоверия в своём тоне. Плевать, пусть Найнс видит, какой пиздец с ним творится. Может, этого будет достаточно, чтобы заставить его уйти; Господи, хоть бы не было. Блядь, в каком же он дерьме. — Я… мне просто этого хочется. Пожалуйста. Мягкий голос Найнса разрушил остатки всех тех стен, что Гэвин возвёл между ними, пронзил его насквозь и оставил вот таким — вывернутым наизнанку, откровенным, истекающим кровью. Таким блядски искренним. И единственная причина, по которой они оказались в этой ситуации, — то, что Гэвин был не только мудаком, но и грёбаным трусом. В горле встал ком эмоций, и он не сумел ответить — лишь кивнул, следя за Найнсом, положившим на раковину аптечку. Пока Найнс обрабатывал его грудь, глупое сердце Гэвина сходило с ума; волнение, боль и смущение раздирали его изнутри. В какой-то момент он протянул руку, схватившись за чужое плечо, и — удивительно — его пальцы не стряхнули. То, что должно было стать лишь временными узами, росло и крепло в нём с каждым новым прикосновением. Умоляя его сделать что-нибудь. Сказать что-нибудь. Он хотел этого, но не мог разлепить губ. Грёбаный трус — всего-то и нужно, что произнести эти два слова. «Прости меня». Ловкие пальцы пробежались по синяку на груди, изучая его, но не надавливая. «ПРОСТИ МЕНЯ». Тёплая рука легла поверх бинтов и мягко прижалась, как будто Найнс знал, что он испытывает, и хотел облегчить эту боль. «ПРОСТИ МЕНЯ». Его взяли за запястье, вынудили прижать ладонь к чему-то тёплому, твёрдому и тихо вибрирующему. Гэвин заставил себя поднять глаза и обнаружил, что Найнс положил его руку себе на грудь — словно чувствовал то же самое и хотел, чтобы Гэвин знал это. В Гэвине что-то сломалось. Он потянул Найнса ниже, к себе, сталкиваясь губами в лихорадочном порыве, и эмоции, которые так долго сдерживал, вспыхнули внутри от этой мимолётной близости. Найнс оттолкнул его обратно к стене, вжал в плитку с тем же отчаянием, которое плавило Гэвину кости. — Мне так жаль. Найнс не остановился, не сказал ему, что всё в порядке и извиняться не нужно, и это заставило Гэвина повторять эти слова раз за разом, с каждым вздохом, надеясь, что этого будет достаточно. — Я знаю. Найнс тихо шепнул это ему на ухо, и Гэвин облегчённо всхлипнул. Это не прощение, но и не отказ. Это открытая дверь, подтверждение нового шанса. Новой возможности сделать всё правильно. Найнс отстранился, разрывая поцелуй, и заглянул в его глаза. — Я не такой, как они. «Пожалуйста, не относись ко мне так же, как к ним». Гэвин разобрал эту невысказанную мольбу, эту просьбу дать ему ещё один шанс. Это будет трудно. За столько лет он привык ждать от альф только одного, и теперь, если он хочет всё исправить, ему придётся научиться доверять. У него перехватило дыхание — давление на грудь чуть усилилось, и это напомнило Гэвину о том, что они всё ещё прикасаются друг к другу именно там, где горит мучительной голодной болью их крепнущая связь. Он не знал, что теперь делать с осознанием того, что Найнс испытывал то же самое. И, вероятно, испытывал уже долго. Поэтому Гэвин лишь накрыл его руку своей — и Найнс прерывисто вздохнул, закрыв глаза. Он надеялся, что всё это что-то значит. Хотелось верить, что так оно и есть, но Гэвин пока не мог до конца принять эту мысль. — Да. Хорошо. Не вполне обещание. Но выражение готовности попробовать. Найнс прижался своим лбом к его, выдохнув и заметно расслабившись. Да. Он попробует. Они оба заслуживают этого.