Ветры Прайда

Инко вернулась разочарованной и холодной, будто дождь. Изуку заволновался, но ничего спрашивать у нее не стал, лишь взял ее тихонько за руку и пошел за мамой, стараясь не отставать от ее решительного и быстрого шага. Все внутри него тихонько сжималось от маминого равнодушия, но он не решался спросить у нее, что произошло там, на горе, хоть и поначалу ему было страшно интересно. После некоторого расстояния, что они прошли, все в нем бурлило от грусти и волнения настолько, что он начал потихоньку жалобно мяукать, и легонько теребить руку Инко, чтобы она хотя бы откликнулась и посмотрела на него с вершины своего роста, но она ничего не делала. В конце концов после бессмысленных попыток он просто отпустил ее руку и уныло поплелся сзади, вяло таща свой длинный хвост за собой, и в конце концов, не выдержал молчания матери и сел на колени, жалобно заплакав. «Мама, почему ты так долго молчишь?!», — донесся плач до ушей Инко и она вздрогнула, будто проснувшись ото сна. Повернувшись, и увидев своего ребенка в полном отчаянии, она молниеносно подбежала к нему, в полном оцепенении и непонимании того, что случилось. Она опустилась на колени, чтобы быть ближе, но отчаянный плач ее ребенка заложил ее уши и лицо ее постепенно становилось все более виноватым. Было понятно, что Изуку устал от загадок, непонятных приключений и абсолютного незнания того, что происходит с ним и с его телом, но все это было все еще слишком сложным для того, чтобы все это просто так взять и озвучить собственной матери, и выход этому всему нашелся в слезах. В искреннем, детском непонимающем плаче. Ему показалось, что мама отвернулась от него, как и все. Не приняла его таким, какой он есть, и еще больше разочаровалась в нем после того, как побывала у старого Вождя, потому что вела себя так же холодно и отталкивающе, как и другие. Просто слилась с серой массой недовольного народа, и все. «Это все потому, что я не такой как все? Поэтому ты так ведешь себя сейчас?» — плакал, смотря в ее окутанные печалью глаза Изуку, — «ты хочешь меня оставить? Мама!» Инко, чувствуя, как ее сердце сжимается от боли, со всей своей материнской любовью и шагавшим рядом с ней отчаянием сильно прижала сына к своей небольшой груди, обвив его вьющуюся голову своими руками. «Нет, что ты, малыш? Откуда у тебя такие мысли? Это потому, что я задумалась? Ах, милый, я же просто задумалась, а ты надумал себе всякого и накрутил себя!» Изуку плакал, отчаянно цепляясь за нее руками и впиваясь в ее нежную кожу когтями от прилива чувств, как за единственную ниточку своего существования, разрыдался еще сильнее, когда она обняла его и прижала к себе. — Ты оставишь меня? — спросил он, всхлипывая, — оставишь ведь, когда уйдешь в гарем к Вождю, да? Я останусь один? — Нет, — успокаивающе поглаживала его по голове Инко, — я никогда не оставлю тебя. Никогда. — Нет, оставишь! Обещай! Обещай мне, что никогда не оставишь меня! Поклянись, поклянись! — в отчаянии не унимался львенок. Инко в удивлении отпрянула от него и прижалась своим лбом к его лбу, в покровительстве закрыв свои глаза. «Ха-ха, какой же ты умный у меня… Я обещаю тебе. Я обещаю тебе, что с твоего рождения и до конца мое сердце будет принадлежать тебе одному.» И только после этого обещания всхлипы начали замолкать. Они еще нескоро вернутся в поселение. Дорога была достаточно долгой и изматывающей. Тем временем Катсуки ругался с Митсуки, гневаясь на нее за то, что она дала согласие на его женитьбу с Ракше. С того времени, как прошел обряд его связи с Ракше, он был в гневе, и никак не мог успокоить свое протестующее против этого брака сердце, горя, словно неугасающий костер, и любое слово Митсуки или же крик не могли успокоить его. Понимание того, что какое-то время ему придется нести ответственность за эту девочку и быть с ней, словно путы, неприятно окутывали все его тело и сжимали его свободу, его действия, и все в нем горело тяжелейшим непринятием этого факта. Да, именно факта. Ракше — его жена. Его жена — дочь главы Прайда, и все это тяжким грузом нежеланно лежало на его мощных плечах, обжигая их, подобно каплям лавы. — Ты сам знаешь, что перечить Вождю Прайда равносильно смерти и осуждению народа! — устало рычала Митсуки, собирая по полу разорванную брачную одежду и некоторые другие пострадавшие от гнева Катсуки вещи, — что я должна ему была сказать?! Нет, подождите, он решит сам?! А ты в праве что-либо решать, когда находишься под моей опекой?! — Кого ебать я бы уж разобрался и без тебя, старая ты карга! — вымещал на ней свою злость и горечь полу-лев, — да я даже возраста подходящего не достиг, а уже беспощадно окольцован и связан с девчонкой, которая просто захотела и получила! Захотела и получила просто потому, что привыкла получать самое лучшее! Он знал, он понимал, что против решений Асуры пока пойти не в состоянии, но его гнев настолько прожигал его душу изнутри, что он просто не мог справиться со своими отрицательными эмоциями и мыслить рационально. Все рядом с ним разрушалось, будто хрусталь, и катилось осколками по полу, так что вскоре бедная Митсуки решила бросить это дело и просто отлепила смачную пощечину сыну, не побоявшись использовать свои мощные когти. Широкие разрезы от ее когтей мгновенно стали кровоточить и кровь потекла из широких царапин на щеке Катсуки, и только это немного, но привело его в чувства. — Твой гнев просто губителен для тебя самого! — зарычала, обнажив клыки, Митсуки, — если не научишься с ним справляться, то долго Вождем ты уж точно не пробудешь! — О нет, матушка, пробуду, — посмотрел на нее обезумевшими от ярости глазами Катсуки, мерцая ими, будто красными рубинами, — и все живое, каждый будет так сильно бояться этого гнева, что будет дрожать, чувствуя его появление за километр! Митсуки оцепенела, смотря в бешеные глаза сына, но вовремя взяла себя в руки и зарычала снова, встав в стойку бойца, и вся шерсть на ее спине встала дыбом в ожидании кровопролитной драки с сыном, как он странным образом успокоился вмиг, почуяв знакомый запах. «Я чувствую его. Он уже близко», — пронеслось в его голове. — О, твой дружок близко, — нахально прошипела Митсуки, все еще чувствуя, как ее шерсть на спине стоит от гнева, — хоть не позорь свое нынешнее положение, когда встретишься с ним, понял меня? — Заткнись, — рыча, и враждебно показывая ей свои мощные клыки, сказал Катсуки, после чего исчез за ширмой их хижины. Крупные царапины горели на его правой щеке ядреным перцем. Он быстро побежал, практически вставая на четвереньки, очень сильно отталкиваясь от земли крупными львиными лапами от земли, прожигая себе путь сквозь суеты полу-львов, от своей хижины подальше, к самому конце поселения, молнией мелькая меж хижинами, следуя за знакомым запахом, который он чуял за километры, и уже у самого входа в Прайд, когда начинались джунгли, остановился, ни капли не устав, и начал пробираться сквозь плотную яркую листву, шурша листьями папоротников. Спустя некоторое время он столкнулся глазами с тем, кого больше всех жаждал увидеть все это время. Просто увидеть, просто надеть на него обручальную шаль, закрывающую изумрудные глаза, и просто снять ее с него, когда он будет сидеть на брачном ложе перед ним, покрытый потом от волнения и румянцем от того, что между ними возникнет долгожданная страсть, и он оставит эту страсть в нем одном. В нем одном. За листьями были видны лишь алые, знакомые глаза, и Изуку, увидев в них свое отражение, близко подошел и поднял крупные листья светящихся трав, обнажив покрытое царапинами горячее солнцем лицо Катсуки, вожделенно смотревшего на него. — Привет, — лучезарно улыбнулся своей фирменной улыбкой, похожей на хищный оскал, полу-лев. — Привет, — смущенно прошептал Изуку, плененный знакомым взглядом, и покраснел. Видя нетерпение Катсуки и медленное его приближение к себе, Изуку попятился назад, уже собиравшийся что-то сказать, но чуть было не упал, запнувшись об выступающие корни многовековых деревьев, и был ласково, будто облаком, нежно пойман за талию одной из рук Каччана. Волнение на лицу Изуку от увиденных им царапин на лице Катсуки стало пусковым крючком к тому, что он позабыл о том, что собирался сказать ему, что лучше им остаться друзьями, и все будто стало неважным. Он уж было хотел прикоснуться к ранам, и спросить, кто его так, как Катсуки запустил в его волосы свои пальцы и пододвинул его голову к себе, закрывая от переполняющей его нежности глаза. Изуку принял объятия и поцелуй, как что-то, что он очень долго ждал, сам от себя не ожидая этого, и обвел тело Катсуки руками, вцепившись от переполняющих его чувств в его кожу когтями, чувствуя на себе блаженный напор его тела и рук, гладящих его спину в их поцелуе. Что-то возгоралось, не давало покоя, морочило голову, и все это каждый раз случалось с ним, когда он видел Катсуки. Незнакомый трепет, влечение, странная тяга не позволяла разуму отказаться от всего, что он с такой отдачей дает ему в своих прикосновениях. Изуку раскрыл губы, чтобы впустить горячий язык парня в свой рот, и блаженно застонал, когда они впервые по-взрослому, страстно поцеловались, впиваясь в друг друга руками. Счастье от встречи было настолько сильным, что казалось, Изуку расплачется. И да, он действительно пустил слезу, когда их поцелуи закончились, и Катсуки поднял его, смотря в плачущие изумрудные глаза своими светящимися от радости глазами. «Я буду защищать тебя несмотря ни на что,» — донеслось до прижавшихся от смущения ушей Изуку решительное обещание Каччана.