The Stunning Spider-Man

х х х III.

Только люди, пораженные одинаковым (одним) недугом, понимают друг друга. - Франц Кафка

Ван Ибо рос мальчиком, который любил задавать неудобные вопросы. Когда Сынцунь была ещё жива, было проще. Ибо задавал вопросы ей, а у неё хватало сил разъяснить ему то, что он не мог понять. Единственное, что не получалось объяснить: куда ушел папа и почему деньги нельзя просто отменить, ведь их выдумали люди. Так пусть «отдумают» обратно. Насчёт первого у Фэй был свой собственный ответ, но она обещала сестре не настраивать племянника против Ханя. Фэй никак не могла понять — почему? Он ведь последний козёл, ушёл к другой семье, разве его сын не заслуживает этого знать? Сынцунь говорила, что это только усугубит положение. Она почему-то наивно полагала, что её сын самостоятельно не сможет разобраться, и это ей, Чжоу Фэй, пришлось разбираться с пятнадцатилетним мальчишкой, который «нарыл» все данные и даже узнал, что его отец живет в Нью-Джерси теперь. Какой-то там менеджер какой-то фирмы. Великолепно. Мальчик хотел рассказать ему, что мамы больше нет. Хотел сказать ему, что он о нём знает. Но передумал. Это был очень тяжелый год. Фэй перебирает старые фотокарточки. На одной из них она приобнимает миниатюрную Сынцунь, та улыбается ярко и открыто, как и всегда. Её живот чётко очерчен под просторной белой футболкой. Сзади снимка подпись: июль, 1997 г. Ван Ибо родится в августе. Фэй устало улыбается и поглаживает фигуру сестры большим пальцем. Входная дверь хлопает, слышится чертыхание, она смотрит на часы: циферблат на стене услужливо показывает час ночи. Фэй прячет фотографию в книгу, которую пыталась читать до того, как нашла эту коробочку, и прочищает горло, чтобы громко обозначить своё отношение к происходящему: — Ван Ибо. Я похожа на человека, который может не ценить свой сон?! Иди сюда. Быстрее. Ибо копошится в коридоре, скидывает обувь и появляется перед своей тётей, опустив голову. Фэй осматривает его внимательно. Запаха сигарет нет, перегаром не несёт. Она боялась того дня, когда ей придется разбираться с чем-то подобным, что не мешало ей самой курить в форточку каждое утро перед работой. — Это уже в третий раз на этой неделе. Что происходит, бао? Фэй хмурится и тянет к нему руки. Ибо понимает, что буря миновала и его тётя волнуется больше, чем злится. Он сразу же улыбается и благополучно устраивается в её объятиях на диванчике. Ибо вытягивает ноги и она цокает языком, когда видит дырку на носке, у большого пальца. — Как это случается каждый раз? Ты скажешь мне? Ты же стрижешь ногти? — Ну тётя! Конечно стригу! Это просто… не знаю. Ибо пожимает плечами и устраивается поудобнее, прикрывая глаза и сладко зевая. Возможно, тётя сжалится над ним окончательно и ему не придется ничего рассказывать. Фэй взъерошивает его волосы. Она так часто хотела сказать, что так рада, что её племянник перестал красить свою шевелюру во все цвета радуги, но боялась акцентировать на этом внимание: у Ибо была черта делать всё наоборот. Конечно, он уже вырос из таких вещей, но ведь мог и стариной тряхнуть. Как она орала, когда он решил пробить губу… весь Чайна-таун собрался под их забегаловкой и всё ждал, когда из окон полетят вещи. Лупила она его от души, аж рука потом болела. Ибо в наказание ещё месяц месил тесто для пельменей. Фэй целует его в волосы и ненароком вдыхает поглубже — травкой не пахнет. Слава Небу. — Так ты мне ответишь? Почему ты так поздно в будние дни, а? Одно дело на выходных, черт с тобой. Но в будние дни! Это всё твоя работа на этого господина колонизатора? — Фэй… Не называй его так. Он никого не колонизирует. — А кто на его фабриках работает, а? Делает все эти пушки… — Уже не делает. Он сворачивает сектор вооружения, ты не слышала? Тётя Фэй только фыркает. В этом месяце ей уже сорок пять, а этот парнишка будет ей рассказывать. — Играет на публику. Никто не откажется от такого шмата предприятий. Ты же понимаешь, как это много денег? И он истинный китаец, не забывай об этом. Его семья берёт исток знаешь от кого? — Ты снова смотрела конспирологические теории на том канале в ютубе, да? Ван Ибо вздыхает и ерзает, в итоге укладываясь на колени своей тёти. Он не мог на неё злиться, даже если она несла полную чушь. — В этот раз там все очень логично и очень много доказательств. Ну зачем тебе это, а, бао? Почему ты не хочешь стать доктором, например? Ибо издает стон мученика и открывает глаза, чтобы выразительно посмотреть на тётю. Почему-то подавляющая часть китайских родителей, а в данном случае — опекунов, жаждет, чтобы их отпрыски стали врачами. Думаете, дело в том, чтобы помогать людям и быть полезным обществу? Хрена лысого. Деньги. Быть врачом в США, да ещё и в штате Нью-Йорк, это просто трамплин к богатству. Что парадоксально: даже если тётя Фэй грохнется с табуретки, пока будет вешать белье на их балкончике, сломает себе руку и будет истекать кровью в придачу, Ибо ещё придется убеждать её ехать в больницу. Потому что — что? Правильно. «Там не помогут, докторам нужны только деньги, деньги, деньги! Передай мне медвежью лапку мистера Ли и зажги курительницу». Конечно, в каждой нации есть свои особенности, и в общей своей массе — всё человечество помешано именно на деньгах. Но чёрт. Знаете, что желают китайцы друг другу на Новый год? Для начала вспомните, чего желаете вы. Happy New Year and Merry Christmas, хо-хо. Китайцы будут желать вам и ждать от вас в ответ лишь одно пожелание: будь богатым. Обогатись. Пусть твое богатство расцветёт всем на радость и мне в том числе. И дарят они друг другу тоже деньги, в милых красных конвертиках. На все праздники. Довольно удобно, на самом-то деле. И куда честнее, чем абстрактное пожелание счастья и здоровья. Ван Ибо никогда не выигрывает в гляделки со своей тётей, поэтому закатывает глаза и отворачивается. Тётя Фэй вздыхает, но подтягивает плед со спинки дивана и укрывает им этого несносного парнишку. Через пару минут он всё же хрипло и тихо рассказывает: — Господин Сяо… доверил мне один проект. Совсем скоро я смогу ему показать, что уже успел сделать. Я хожу на все занятия и моя успеваемость на уровне, честно. Иначе договор аннулируется, ты же сама читала всё это. Господин Сяо… правда проверяет все мои оценки. Каждый день. Он ужаснее, чем ты. — М-м. Возможно, я только что стала уважать его чуточку больше. Но я все ещё не понимаю, почему ты приходишь домой к часу ночи? Дорога от центра до нас довольно… — Меня… подвозят, Фэй. Не прямо до дома, я прошу остановить в начале квартала, чтобы не было слухов и тебя не донимали. Но большую часть пути меня подвозят. — Лично? — Что? Нет, конечно. Просто водители. Разные, какие свободны. Я не видел господина Сяо с той встречи. Мы просто переписываемся. Видеовызовы ещё. А так… не видел. Тётя Фэй задумчиво прочесывает густые волосы племянника пальцами, массирует кожу головы, а затем переходит к уху, чтобы помять и его — там есть важные точки. Ибо звучит слишком грустно и Фэй усмехается, в итоге легонько сжимая его плечо. Кажется, у кого-то в жизни появилась достойная фигура энергии Ян. Это то, что Фэй не могла дать своему племяннику в достаточной мере. Для мальчика это особенно важно. — Ты хотел бы быть как господин Сяо? — Нет. Ответ звучит слишком быстро и Фэй вскидывает брови. Ибо решает продолжить после паузы: — Он очень грустный, Фэй. Не говори о нем больше плохо, ладно? Это всё неправда. И оружия действительно больше нет. Я сам видел отчёты и слышал, как идет процесс уничтожения баз. Он даже не распродает остатки. Всё правда уничтожают. Это огромные убытки, и он идёт на это. Тётя Фэй молчит. Она наклоняется и целует племянника в волосы, после похлопывая его по спине. — Хорошо-хорошо. А сейчас вставай и дуй в свою комнату. Мне уже давно пора спать, завтра будет поставка аж в пять утра! Не жалеешь ты мои нервы, Ван Ибо. Ибо улыбается и послушно садится на диване, провожая тётю взглядом и желая ей добрых снов. Он обещает себе работать ещё усерднее, чтобы не огорчать её и успевать хотя бы к полуночи. Но впервые за долгое время, ему чертовски нравится его жизнь. На востоке считается, что умирающему не стоит говорить о его болезни. Есть пословица, что-то вроде: человек умирает не от болезни, а от страха смерти. В Америке же не сообщить пациенту о том, что он смертельно болен, — подсудное дело. Отец Сяо Чжаня покорил запад, но мышление сохранял восточное до конца своих дней, и оказалось, что этот принцип работает и в другую сторону. Чжань не понимал, что происходит, долгое-долгое время. Оно текло сквозь пальцы с необратимостью песка. Если бы он знал, мог бы он предотвратить это? Конечно. Это был бы огромный риск, но он хотя бы попытался бы. Да. И тогда отец никогда не простил бы ему такого вмешательства в его судьбу, но был бы сейчас с ним. Они бы снова ссорились, находили компромиссы, снова били друг друга по слабым местам, а потом вместе играли бы в го. Упрямая ты сволочь… Сяо Чжань берет брусок тёмной канифоли и плавно, ощутимо надавливая, ведёт по волосу смычка. Нужно быть предельно аккуратным и не переусердствовать, ведь избыток канифоли может привести к тому, что смычок будет цеплять струны и издавать этот скрежет. Конечно, в этом нет ничего страшного, канифоль сотрется через час игры, но Чжань не любил слышать это. Сяо Чжань вспоминает, как его преподаватель ставил ему руки и подбородок. Как терпеливо он с ним возился. Три часа занятий через день — это катастрофически мало, но у Чжаня был ещё ворох задач и курсов, а скрипка не была в приоритете. Это было прихотью его мамы, а затем стало отдушиной для него самого. Отец ненавидел звуки скрипки, даже когда Чжань достиг в этом значительных успехов. В игре на этом инструменте очень важно контролировать свои движения и дыхание. Чжань делает вдох и плавно ведёт по одной струне, не позволяя примешаться к этому чистому звуку ни единому лишнему шороху. Одно литое движение, звучное и тягучее. Скрипка учит терпению. Чжань открывает глаза и смотрит на мерцание голограммы, которая показывает ему live шоу с Ван Ибо в главной роли. Он сейчас в лаборатории на девяносто третьем этаже. Чжань выделил её для личных проектов псевдостудента, поощряя его рвение, но только после выполненных заданий за день. Ван Ибо на экране жмурится и пытается совладать с собой: он должен покормить пауков-птицеедов, которых сам очень сильно хотел, но теперь чуть ли не молился каждый раз перед тем, как с ними взаимодействовать. Чжань чуть наклоняет скрипку и играет коротко и отрывисто, аккомпанируя каждой попытке Ибо высыпать пакетик пауков поменьше на радость этим мегаломорфам. Ибо наконец-то высыпает его и отворачивается, когда пауки начинают сжевывать своих сородичей поменьше. Чжань протягивает триумфальное ре по открытой струне. Ибо на экране включает свою колонку от телефона, стягивает с себя белый лабораторный халат, игнорируя устав, и закатывает рукава худи. Сегодня она неожиданно розового цвета. Чжань тщательно протирает смычок, так же обходится со струнами и убирает инструмент в футляр. Сейчас одиннадцать часов вечера, но судя по тому, как Ибо устроился в кресле и начал активно что-то печатать — он не собирается домой в ближайший час. Сяо Чжаню было не к чему придраться в его работе. Каким бы ни было задание, он справлялся с блеском. От мелкой хакерской атаки на их серверы, заканчивая утомительным и долгим поиском пробела в цепочке РНК мутировавших игуан. За эти три недели Ван Ибо узнали в каждом отделе, и везде он слыл золотым мальчиком. Когда он успевал в башню Expo на время ланча, его угощали все, кому не лень. Даже Сюин прониклась к пареньку теплом и следила, чтобы его всегда довезли до дома, когда он задерживался до позднего времени. Успеваемость Ван Ибо в школе только росла, но это и неудивительно. Он перестал делать эссе за других, не организовывал сомнительные предприятия и практически стал тем, кем всем и казался: канонично умным азиатом с лёгким прибабахом и трудностями в общении. Его социальные контакты сузились до людей Xiao Industrial, дедули Кукванга и своей тёти. Никаких ночных рейсов на скутерах по Чайнатауну, никаких встреч на скейт-площадках, никаких тебе танцев на Таймс-сквер. Сяо Чжань был иррационально этому рад, хоть не должен был испытывать на этот счёт ровным счётом ничего. Он назвал Ибо спорным и потенциально выгодным стартапом. Это не должно было переходить на личности. Но почему-то каждый вечер он находил время, чтобы посмотреть на то, что делает Ибо прямо сейчас, или включить сводку видеофайлов с его именем за пару дней. Да, у него была отдельная, закодированная папка с именем Ибо. Там хранились все записи с ним внутри башни, на улицах Нью-Йорка, вся информация, какая только была в системах, и даже все инста-сторис его друзей-приятелей, где он сумел засветиться. Тревожил ли такой расклад самого Сяо Чжаня? Нисколько. У него были стальные аргументы на этот счет — Ибо начал их взаимоотношения с обмана, так что надо быть начеку, так ведь? Дело только в этом, больше ни в чем. Чжань складывает руки на груди, пока Ибо почесывает свою щеку, внимательно смотря в монитор и даже не моргая. — Вэй Ин. Выведи экран компьютера Ван Ибо из W85. — Сделано, сэр. Чжань опирается поясницей о край своего стола, стянув с него черный мячик. Он любил подкидывать его или сжимать, размышляя над чем-то. Сейчас он выбрал сжатие, щурясь и вчитываясь в то, в чём пытался разобраться Ибо. Последние исследования по синдрому Гентингтона на японском. Чжань нигде не видел информации, чтобы Ибо знал японский. Но скоро становится понятным: соседняя вкладка с гугл-переводчиком, и ещё целый десяток по теме научно-популярного слога в японской академической литературе. Сяо Чжань закусывает щеку изнутри. Что заставляет паренька восемнадцати лет пытаться разобраться в генетическом заболевании нервной системы поздним вечером пятницы? Он проходится по тексту взглядом, пока Ибо не перещелкивает его на окошко переводчика. Эта работа его не порадует. Японцы не добились существенных результатов. Болезнь Гентингтона неизлечима, как и в 1636 году. Чжань кидает мячик через голографический экран, он пролетает сквозь японские иероглифы, отбивается о стену и возвращается в его цепкие пальцы. Он откладывает его обратно на стол и просит ИИ свернуть экраны. Тридцать четыре этажа спустя он выходит из лифта и неспешно проходится до нужной лаборатории в самом конце коридора. Он стучит, но вряд ли Ибо это заметит: у него есть свойство полноценно погружаться в материал. Чжань открывает дверь и позволяет ей мягко захлопнуться за своей спиной. Ибо не обращает на это никакого внимания. Сяо Чжань проходит к террариуму с пауками. Двое самцов сидят в углу, пока самка лениво копошится в листьях с другой стороны. Матриархат во всей красе. Чжань плавно сдвигает прозрачную крышку и запускает руку внутрь. Пауков это интересует мало, тогда он начинает не спеша двигать пальцами. Один все же интересуется и подползает ближе. Чжань вытаскивает мохнатого питомца и с ним на ладони подходит ближе к Ибо. Тот жует губы, вчитываясь в текст. — Я не вижу нигде поблизости антидота к этому виду пауков, Ибо. Это не по правилам. Когда берёшь себе зверушек, ты должен взять и то, что спасёт тебя от них. Это важно. Сяо Чжань говорит тихо, но Ибо все равно вздрагивает, оборачиваясь. Паук сидит на тыльной стороне ладони Чжаня и абсолютно спокоен. Ибо морщится от этой картины, но с места не сдвигается. — Укусы пауков-птицеедов не смертельны. — А жар, делирий и мышечные судороги для тебя — пустой звук? — Бывало и хуже. Чжань вскидывает брови, но никак это не комментирует. Ибо смотрит на него, но его рука уже клацает по иконке «свернуть», правда, попадает он на крестик. В принципе, эффект тот же. Сяо Чжань усмехается. — Ты боишься их. Но они тебе зачем-то нужны. Ван Ибо поворачивается к нему полностью, смотрит в его глаза, но не на паука. — Изучаю вопрос каннибализма, знаете. Поселил их вместе. Вот жду. Чжань поджимает губы, чтобы скрыть улыбку и кивает. — И как ты назвал этого? — Мохнатик один. Есть ещё мохнатик два. И мохнатка. Сяо Чжаню многого стоит сохранить лицо, но он всё же проигрывает, отворачиваясь, чтобы отнести паука обратно. Опуская «мохнатика» в террариум, он говорит себе под нос: — Не слушайте его. Он глупый ребёнок. И не жрите друг друга ему на радость. Будьте выше этого. Закрыв крышку, он оборачивается. Ван Ибо следит за ним теперь, сложив руки на груди, и едва ощутимо ухмыляется. Чжань прищуривается в ответ на этот взгляд и решает не подходить ближе. Он привычно опирается спиной о стол рядом, упираясь в него руками позади себя. Ибо в этот момент неуловимо придвигается ближе на своем кресле, широко расставив ноги и сложив руки на груди. Чжань начинает издалека: — Тебе не идёт розовый. — А вам не идёт подозрительность, сразу морщинка появляется между бровей. — Почему пауки? — Почему бы и нет? Чжань усмехается и качает головой, опустив взгляд. Да. Ван Ибо засранец, это было фактом. Но почему-то не бесило, а лишь… провоцировало улыбку. — Хорошо. Как болезнь Гентингтона связана с пауками-птицеедами и тобой? Ван Ибо молчит, гипнотизируя его взглядом. Он сжевывает губу и отворачивается. В его напускной браваде появляется брешь, умноженная на явную усталость. — Вы слышали что-то про личную жизнь и персональные данные? Это такие штуки, знаете, ещё в декларации прав человека упоминаются… — Мы не в фейсбуке, Ван Ибо. И это мои пауки, мои компьютеры и мой траффик. Я могу узнать и без твоего участия, мы оба это знаем. Но я пришел, и я спрашиваю тебя. Говори. Ибо может соврать. Не факт, что Чжань ему поверит, но если сказать достаточно гладко, ему не будет к чему придраться. Ван Ибо это знает. Но он не хочет врать этому человеку снова. Его задевает тот факт, что господин Сяо относится к нему с легким недоверием и имеет на это право, хоть и впустил в свою компанию, предоставляя ему неограниченную свободу действий. И хоть они ни разу не пересекались все это время, Ибо ощущал это незримое присутствие каждый час в башне X.Expo. И не сказать, что ему это не нравилось, будем честны. — У меня… личные счеты с этой болезнью. — Мама или папа? — Мама. — Суицид — исходное? — Да. Она решила, что не хочет… обременять моё существование. Это официальная и благородная версия. Но мне сложно судить. Может и так. Может, ей просто было страшно. Сяо Чжань смотрит внимательно и молчит. Ибо выдерживает этот взгляд. Его маме было тридцать восемь, когда Гентингтон постучался в её черепушку. После этого момента прогноз таков: у тебя впереди 15-20 лет болезненного увядания. Ты не можешь связно мыслить, твоё тело тебя больше не слушается, а живет своей жизнью, отчаянно косплея жертву экзорцизма. Мама не хотела, чтобы сын запомнил её такой. Смог бы он убедить её в обратном? Имел ли на это право? —  Соответственно… каков процент того, что ты унаследовал эту… пляску святого Вита? Чжань говорит это тише, напряженно всматриваясь в совершенно спокойное лицо парня перед собой. Ибо отчасти даже смешно. Он никогда не обсуждал это ни с кем вслух. Тётя Фэй была далека от медицинских изысков, и расстраивать её было бы нелепо, сам диагноз был найден Ибо в медицинской карте матери посмертно. Он помнил, что в последний год она была очень неуклюжей. Могла внезапно резко дёрнуться. Много посуды пострадало, однажды она даже разбила зеркало. Тут, конечно, ещё вопрос: она сама впечатала кулак или всё же судорога вскинула её руку? Ибо порой размышлял об этом. Она решила освободиться, пока могла. Дальше было бы сложнее. Ты не способен жевать, что уж тут говорить о том, чтобы наполнить теплую ванну и догадаться взять запасное лезвие. Запасное лезвие. Его мать всегда была довольно решительной женщиной. — Анонимный забор крови по дружбе в одном из центров Бронкса дал результат в 86 процентов. Чжань кивает и переводит взгляд на террариум. — Тебе нужны не птицееды. Кругопряды-нефилы подойдут лучше. И более точный тест, чтобы знать… — В тридцать. И, чтобы вы знали… у меня не было в планах найти что-то… от этого. Просто Кёртис рассказал о геноме пауков, и я… в общем. Просто интересуюсь. Ибо поджимает губы и отворачивается. Странно. Он знает этого человека только из статей и интервью, та встреча не в счёт. Но теперь он может судить по его реальным действиям. По тому, как о нём отзываются его люди. Ван Ибо уверен, что Чжань знает каждого сотрудника своего небоскрёба. Интересно, все они могут доверить ему свои тайны, если тот попросит? Или может, самому Ван Ибо хотелось довериться уже хоть кому-то. Ибо немного выпал из реальности, это всё усталость. Он ощущает какое-то опустошение после того, как сказал обо всём вслух. В его генах есть бомба замедленного действия, которая сожрёт его всего, это вопрос времени. И самое ужасное не то, что время твоей жизни существенно сокращается. Страшно — потерять способность мыслить и просто быть живым. Чжань оказывается слишком близко. Он впутывает пальцы в его волосы и взъерошивает их, чуть улыбаясь. Ибо смотрит на него снизу вверх. Он боится увидеть жалость в этих глазах, но этого там нет и в помине. Есть что-то другое, но он не может определить, что именно. — Уже поздно, Бо-ди. Выключай тут всё. Я отвезу тебя домой. Пауков ты уже покормил.