Эпитафия Эдэль

      Скрипнула дверь. Щёлкнул замок. Шама неспешно прошла в сумрачную комнату, осторожно коснулась кончиками пальцев резной спинки деревянного стула, обводя взглядом сгорбленную фигуру сидящей на нём девушки.       — Еë зовут Маримьяна. — спокойно начала Шама, смотря на русую макушку Илларии, которая что-то писала, склонившись над столом. — Маримьяна Наутиш. — чуть более сладко протянула Шама, едва ухмыльнувшись.       Иллария выпрямилась. Еë тонкие сухие губы дрогнули, расплываясь в зловещий оскал острых клыков. Она почти игриво прищурила глаз, макнула перо в ярко алые, отливающие золотом чернила.       — Она должна покаяться. — мягко потребовала Шама.       — Можно я допишу, что после покаяния еë казнят, и она сдохнет раз и навсегда? — кровожадно прошипела Лу-лу.       — Да, так, определенно будет надежней. — довольно промурлыкала Шама, поглаживая спинку стула.       Иллария вновь нагнулась над листом, но в этот раз для того, чтобы вписать имя в смертный приговор. Сейчас еë рука не дрожала, и перо, в ярости не металось по пергаменту, выводя слова, что впечатывались в лист. Сейчас, Лу-лу была спокойна, медленно и скурпулëзно вырисовывая каждую букву. Она глотала слюни, переполняющие еë рот, от предвкушения долгожданной расправы.       Лу-лу представляла свою месть иначе. Думала, что пером будет выковыривать очи из глазниц девы. Думала, что жадно вопьется в еë глотку тонкими клыками, а длинными ногтями разорвет живот. Но нет, она не может убить Мари… Не может убить сама! Впрочем… Почему-то сейчас эта мысль уже не повергала Илларию в бешеную ярость.       Лу-лу глухо хихикнула, вытирая скопившуюся в уголках губ слюну. Ей вовсе не обязательно даже видеть, ни то что касаться Мари. Иллария и без этого могла ощутить вкус крови девы во рту, почувствовать как на зубах хрустят еë кости, а в руках трепещет хрупкая жизнь. «Маримьяна Наутиш», — сглатывая, едва слышно прошипела она, ставя точку, на обвитом мелким почерком листе.       — Ты довольна? — спросила Шама, когда Илларии выровняла осанку, дабы полюбоваться своим творением.       — Да. — торжественно-зловешим тоном прошептала она, быстрым росчерком пера ставя запятую в нужном месте и обращаясь в пыль.       Шама нервно усмехнувшись, сжала спинку стула, смотря, как на сиденье падает пустое форменное платье, а на пол осыпается, меловая пудра. Девушка ещë помнила лицо Лу-лу, еë голос и имя… Кажется… Шама прикрыла глаз и горько улыбнулась. Пытаться сохранить воспоминания о тульпе — совершенно бессмысленно. Она явилась из ниоткуда и ушла в никуда. У этих существ нет души, они просто сгусток эмоций, единственная цель существования которого — исполнить последнюю волю создателя, после, для тульпы жизни нет.       Шама взяла со стола пергамент и, сложив его в четыре раза, убрала в корман платья. Оставаться здесь не имеет смысла, как и пытаться оттянуть миг забвения. Шама подняла взор на дверь — за ней никто уже не помнит Лу-лу.       — Ну вот. — последний раз взглянув на стул, начала Шама. — Нам пора прощаться. — с этими словами девушка опустила ручку, толкнула дверь и выходя из комнаты, на миг прикрыла глаз, навсегда обрывая нить воспоминаний. Она больше никогда не вспомнит о Делланг Бису Иллулу — самой злой и жестокой из ныне живущих ведьм.

***

      Алые, как кровь, буквы ложились на лист сплетаясь в слова, а слова — в приговор: «казнить нельзя помиловать», — это звучало точно насмешка. Предложение неожиданно всплыло в сознании Мари вызвав усмешку на устах. «Казнить, нельзя помиловать», — раскаленной иглой, выжигающей мозг вошёл в сознание неоспоримый вердикт…       Мари вряд ли понимала, что происходит. Некоторое время дева ещё осознавала себя, отдавала трезвый отчёт своим действиям. Но с каждой секундой её рассудок затуманивался всё сильнее, а разум всё глубже погружался в беспросветный мрак. Но это не было страшно… Напротив! Мари ощущала невероятную лёгкость, будто с её плеч сняли тяжкий груз. Деву больше не заботило её прошлое, настоящее и будущее. Она забыла голос отца и тепло рук матери. Ей больше не хотелось к ним. Ей было хорошо здесь, в месте бескрайнего, тёплого света и сладостной неги. Она больше не злилась на Милису, не желала убить Лушу. Всё это казалось деве мелочным, незначительным. Даже больше! Сейчас Мари откровенно не понимала, откуда в ней было столько боли и злобы. Сейчас её будто настигло прозрение и величайшее блаженство!       Нет. Это кукловод спустил невидимые нити, что настолько плотно опутали тело и разум Мари, что она больше не могла думать и чувствовать. Тело больше не принадлежало деве, впрочем, как и она сама отныне была не своей. Каждая клеточка её плоти, каждая частица её души сейчас принадлежали кукловоду и повиновались его приказу.       Свои первые шаги новоиспечённая кукла сделала слегка неуверенно, будто боясь упасть, но ей нечего было опасаться, она идёт по ниточке, а потому не способна даже споткнуться. Каждый её шаг был любезно прописан Илларией, и Мари безукоризненно следовала этому плану. Дева, оставив скрипку, покинула старый луч, неспешно отправившись к себе в спальню.       В комнату Мари вошла обыденно просто, без спешки и раздумий. Она отложила белые подушки на другую сторону постели, приподняла перину у изголовья, достав из-под неё древний гримуар в красной бархатной обложке, расшитой серебряными нитями. Эту книгу Мари нашла очень давно, ещё за долго до того дня как появилась академия «Свет надежды».       Много, много лет назад это было. Тогда Мари было тринадцать, а разум её был одурманен гневом и жаждой мщения — за мать, тепло рук которой она больше никогда не сможет ощутить; за отца, чьего родного голоса она больше не услышит; за старшую сестру, которая больше никогда не… Не что? Не разрушит семьёю своей глупой влюблённостью в князя? Нет. В тот день дева ещё не успела осознать этот факт. В тот день она всё так же любила Лушу и желала отомстить за её смерть.       Однако монастырский быт быстро укротил еë злобу. К обязательным ежедневным послушаниям скоро добавилось пение в хоре — у Мари был чудный голосок! Впрочем, и это было не в радость. Свободного времени не было от слова «совсем», ибо если и выдавалась минутка покоя, еë непременно нужно было скоротать молитвой. Думать и говорить о «ненужном», мирском было неприемлемо. Пары ударов кнутом, деве хватило, дабы усвоить урок. Да и как тут вообще можно думать, когда к вечеру от усталости и голода просто валишься с ног?       Мари казалось, она сходит сума, слыша поступь босых ног в пустых коридорах монастыря, ощущая на себе пристальный взгляд чужих жестоких глаз. Еë смущает бес? Он ходит по пятам! Он смотрит в спину! Мари боле не могла спать, еë мысли занимали страх и молитвы. Мари думала она скоро умрет. В рот не лез и кусок хлеба. Силы стремительно покидали измученное тело.       Тогда в голодном бреду еë лба коснулась тёплая рука. Мари открыла глаза узрев пред собойю лик Богини. Она ласково спросила: «ты хочешь всё исправить?», — и Мари, не медля ни секунды, прошептала: «да». Тогда Богиня нагнулась к еë лицу, мягким поцелуем коснувшись губ. Мари вдруг почувствовала, как нечто скользнуло по еë горлу, обвилось вокруг сердца, сжав его в тугой комок колючих шипов, и пустило корни по всему телу. Тогда Богиня велела: «принеси мне три дневника Миледи. Сожги их у алтаря моего храма. Я приму прах, а в замен отдам тебе Рагнарёк. Как добудешь осколок зеркала правды и камень слёз — сможешь призвать Грааль и просить о чём пожелаешь».       Мари помнила этот разговор так хорошо, будто он был вчера. Она всегда знала чего хочет и от исполнения мечты еë отделали ещë две книги: «разум» и «тело», — ибо «душа» была у неë. Но сейчас для девы эта книга ничего не значила. Кукла была готова с лёгкостью расстаться с тем, чем безмерно дорожила долгие века. Мари держала её в руках совершенно спокойно, да и смотрела уже без особого трепета.       Мари прикрыла дверь своей комнаты, направилась в западный луч. Коридоры академии были абсолютно тихи, лишь на первом этаже можно было услышать приглушённый шум, что доносился из столовой. Мари ступила на лестницу, что вела в западный луч, сейчас залитый янтарным заревом заката. Мари шла неспешно, всё так же безразлично держа книгу в руке. И в этом совершенном безмолвии учебного луча шаги девы отдавались звонким эхом. На мгновенье Мари замерла пред кабинетом завуча. Постучав, она потянула на себя ручку и перешагнула порог небольшой немного тёмной коморки. Это ощущение создавали плотные алые шторы, что почти полностью закрывали высокие витражные окна. От сумрака не спасали даже зажжённые свечи, напротив, их мягкий, золотистый свет в добавок создавал ощущение тесноты.       Мари, не произнося ни слова, вошла и прикрыла дверь. Дева стояла смирно, молча смотря на старушку. Профессор Семпрония, до этого момента заполнявшая журнал, подняла взгляд на студентку. То была среднего роста девушка с длинными платиновыми волосами, заплетёнными в тугие косы, стекающие по её плечам подобно двум тоненьким змейкам с блестящей в свете свечей чешуёй. Старушка ещё некоторое время рассматривала деву, в странном, несколько тупом молчании отметив, что взгляд серых глаз студентки совершенно пуст и бессмысленен. Девушка смотрит не на неё, как могло показаться из-за наклона головы, а куда-то сквозь, будто профессора Семпронии не существует.       — Что привело вас ко мне в столь поздний час? — поправив, немного сползшие на кончик длинного носа очки, с некоторым любопытством, спросила старушка.       — Я должна кое-что рассказать вам. — отрешённым тоном ответила Мари, всё так же продолжая смотреть куда-то за профессора.       — Тогда, прошу, присаживайтесь. — указав худой сморщенной рукой на стул рядом со своим столом начала завуч. — Я слушаю вас.       После этих слов профессор Семпрония ещё внимательнее уставилась на студентку, буквально улавливая каждое, даже самое незначительное её движение. Мари, подобрав подол форменного платья, присела на предложенное место и начала с того, что положила потрёпанный временем гримуар на стол, перед профессором Семпроней. Старушка сразу обратила внимание на книгу, и судя по тому как забегали её глаза, она знала, что это и кому принадлежит.       — Я начну, если вы не против. — опустив взгляд на сложенные на коленях ладони произнесла Мари, старушка кивнула, всё ещё кося взор на книгу. — Этот гримуар — один из дневников Миледи, последний, просвещённый душе. — после этих слов дева сделала небольшую паузу, как бы разделяя свою речь на две части. — Меня зовут Маримьяна Наутиш, это я убила Эмилию Велоришь и Коломбину Сальватор, а сейчас заняла тело Луизы Бах.       Всё это дева говорила с невероятным спокойствием и безразличием, так будто знает об этом завуч или нет не имеет никакого смысла и ничего не изменит. Лицо старушки напротив побледнело и как-то сузилось, отчего очки её опять сползли на кончик длинного носа. В выцветших, болотно зелёных глазах профессора Семпронии отчётливо читался ужас. Мари подняла взор, в этот раз уставившись на завуча пронзительно холодным взглядом. Старушка, молча сглотнув и поправив очки, тихо произнесла:       — Вы Маримьяна Наутиш. Вы убили Эмилию Велоришь и Коломбину Сальватор, а сейчас заняли тело Луизаы Бах.       Мари кивнула. Но старушка говорила это не для неё, а чисто для себя, чтобы ещё раз убедиться в том, что только что услышанное правда, а не её собственное желание поскорее разобраться в загадочных смертях, спихнув всё на первую попавшуюся студентку. Профессор Семпрония опустила голову, теперь её глаза смотрели в стол. Старушка начала массировать вески.       — И что же заставило вас признаться. — несколько рассеянным тоном произнесла завуч.       В ответ на это Мари молчала. Она не знала ответа на этот вопрос. Да и должна ли кукла знать что, и зачем она делает? Кукла просто делает то, что ей велит кукловод, она идёт строго по ниточке, не отклоняясь и не отступая. Профессор Семпрония подняла на студентку взор, Мари сидела неестественно неподвижно. Тяжко выдохнув и оперевшись о стол, старушка неспешно поднялась с места, годы всё же давали о себе знать болью в спине и усталостью в ногах. Обогнув стол, она встала перед Мари. Студентка повернулась в её сторону, теперь не сводя взгляда с завуча. Профессор Семпрония сделала ещё несколько шагов, подходя ближе, и мягким движением руки над головой девы проверила не держат ли её невидимые нити. И ведь правда, дряблые пальцы старушки натолкнулись на едва уловимое препятствие. Кукловод связавший Мари явно был сильнее, а потому профессор Семпрония не могла видеть нитей, да и ясно почувствовать их тоже. Но она была уверена, её пальцы почувствовали ту самую нить.       В этот момент по кабинету разнёсся тихий, но такой тяжёлый перезвон — это дрогнули крылья Долор, что только сейчас поняла, в какую ловушку угодила её жрица. От неожиданности профессор Семпрония слегка вздрогнула, оглядывая свою коморку. В ней было сумрачно и тесно. Высокие окна, слегка прикрывали плотные шторы. На стол из темного дерева падал мягкий свет свечей, освещая чернильницу и перо, бумаги и старый бархат гримуара, принесенного Мари. Взгляд старушки метнулся к двери, она была закрыта, но не заперта. Впрочем, кабинет завуча был не тем местом, где можно незаметно спрятаться. Может это был запоздалый звонок? Или дежурные просто решили побаловаться? Несмотря на эти мысли старушку не покидало стойкое ощущение, что в этой комнате они с Мари не одни. Ей казалось, что на них кто-то смотрит. Старушка буквально чувствовала этот настойчивый, полный чистого ужаса взгляд, но найти его владельца завуч не могла.       — Я сейчас вернусь, подождите меня здесь. — с этими словами, произнесенными явно сдавленным тоном, старушка буквально метнулась к двери, до того ей было неприятно находиться в собственном кабинете.       Её слух вновь уловил тяжёлый, но в этот раз невероятно быстрый звон. Будто нечто, что находилось в кабинете, вылетело вон как только она приоткрыла дверь. Профессор Семпрония, сейчас уже сама бледная от страха, напрочь позабыв о боли в спине выскочила из кабинета, заперев дверь на ключ. Но этого ей отчего-то показалось мало. Старушка приложила ладонь к двери и тихо, но быстро прошептала: «войти и выйти можно только через дверь. Дверь могу открыть только я и только тем ключом, которым дверь была заперта». Что ж, этих слов Долор уже не слышала. Зажмурив тёмные, точно бездна глаза фея ухватилась за незримую нить, что должна была привести её к кукловоду. Её сила, достаточно близкая к чуду, в полной мере позволяла найти неизвестно что, непонятно где.       Коридор учебного луча, всё ещё залитый светом закатного солнца, быстро сменился лестницей, ведущей вниз, затем другим, более тёмным коридором. Быстро миновав его, Долор вновь устремилась вверх, но уже по лестнице южного луча. Она пролетела совсем немного, буквально до третьего этажа, свернула в коридор и распахнув дверь одной из квартир влетела в спальню замерев напротив письменного стола. Сложив крылья, Долор опустилась на ноги. Её горящие яростью глаза смотрели на стоящий рядом резной стул. На его сиденье покоилось чёрное форменное платье, перемазанное мелом, большая часть которого осыпалась на пол. Долор, дрожаще вздохнув, прикрыла глаза.       — Ну вот и всë… — безразлично прошептала она.