Эпитафия Эдэль

      После обеда девочки разминулись. Ава, Ханни и Саломея пошли в свои комнаты. Шама тоже поспешила на верх по основной лестнице, а Никки отправилась на второй этаж западного луча. Ни ведьма, ни ИИ не знали, что ищут, чего хотят достичь. Шама шла на верх полностью отдавшись во власть своей магии, что вела её к истоку бед точно за руку. Никки — на самом деле ей хотелось поговорить с сестрой Дроздопетрой, но машина была не уверена в том, что врач захочет отвечать на еë вопросы, а тем более провести к больному. Она надеялась попросить помощи у директрисы. Сестра Дроздопетра не сможет просто взять и отмахнуться от вопросов леди Интегры. Она ответит ей и покажет больного. По крайней мере так думала Никки.       В учебном луче не было слышно ни звука, за исключением, пожалуй, только шагов Никки. Ненадолго замерев пред дверю, Никки постучала и неспешно опустила ручку. В кабинете леди Интегры царил полумрак, плотные алые шторы почти полностью закрывали светлый витраж больших окон. Старушка сидела спиной к ним, за большим столом, читая книгу. Казалось, она не обратила никакого внимания на гостью, и даже когда Никки поздоровалась, директриса лишь переместила закладку, давая понять, что с чтением на сегодня окончено.       — Вам известно, что профессор Менгеле пропала? — начала Никки.       — Ты стала слишком многословна. — покачав головой прохрипела старушка. — переходи сразу к делу.       — Я могу просить Вас задать сестре Дроздопетре пару вопросов? У меня есть подозрение, что она последняя видела профессора Менгеле. — со всей серьёзностью произнесла Никки.       После её слов в кабинете наступила тишина. Старушка сидела тихо, безразлично смотря в книгу. Эта тишина отчего-то очень сильно давила на Никки. Из смежной с кабинетом комнаты раздался тонкий скрип, будто кто-то встал со старого кресла. Никки резко повернула голову в сторону совсем тёмной и тесной коморки, пытаясь различить едва уловимый глазу силуэт.       — Всё тайное, однажды становится явным. — донёсся из коморки голос, звонкий и холодный точно хрусталь, а в месте с ним шаркающей стук каблуков, женщина эта явно хромала.       Никки сделала глубокий вдох, не отрывая взгляда от тёмного силуэта, что застыл в нескольких метрах от неё, всё ещё скрываемый тьмой маленькой комнатки. Никки услышала лёгкий шелест страниц и глухой стук — это книга, что держала старушка Интегра, выскользнула из её сухих рук и упала на пол. ИИ резко повернула голову, смотря на обмякшее тело директрисы. Глаза её окончательно помутнели и сейчас совершенно бессмысленно пялились вниз.       В этот момент Никки отчего-то сразу вспомнила марионеток, безвольных кукол Безымянки. Они были мертвы внутри, от них осталась лишь оболочка, но они двигались и говорили как живые люди, до тех пор пока кукловод не обрезал нити. Именно на такую куклу сейчас походила директриса. Никки вновь резко повернула голову, но уже с немым ужасом смотря на силуэт, который отчего-то казался ей знакомым.       — Скажи, что ты чувствуешь? — всё так же спросил голос.       В этот момент воспоминания окончательно захлестнули Никки. Девушка точно застыла в ужасе, мысленно оказавшись в просторном зале Белой Башни.

***

      — Скажи, что ты чувствуешь? — с явным любопытством спросила ведьма.       Она была невысокого роста, с приятным, ещё детским лицом, которое аккуратно обрамляли длинные серебряные волосы.       — Пообещайте мне, что я никогда не стану героем вашей безумной драмы. — с тихим ужасом, отдавая Безымянке рукопись, сказала Никки, и каждая нота её голоса так и сочилась отвращением к произведению, что она ещё держала в руках.       — Драма? — нахмурив брови спросила ведьма, полностью игнорируя тот тон, которым с ней говорила Никки, а после неожиданно заливаясь звонким, но таким мерзким смехом изрекла. — Я всегда писала комедии!       Эти смех и улыбка — они не шли её милому личику, они вселяли истинный ужас любому, и Никки не была исключением. Она боялась Безымянку, хоть и всегда пыталась скрыть, подавить это чувство. Ведьма же, опустив глаза, бережно прижала к себе работу, так точно это были не бумаги вовсе, а живой младенец, мирно спящий на её руках.       Лицо Безымянки недолго оставалось спокойным, его искосила безумная гримаса. Ведьма резко подняла взгляд на своего читателя, так, что Никки, вздрогнув, отшатнулась назад. Стук каблуков её туфель разнёсся тихим эхом по Белой Башне.       — Ты хороший читатель, но как ученица ты отвратительна. — со вздохом заметила Безымянка. — Ты сильнее меня. Ты не можешь стать героем моей книги! — срываясь на крик воскликнула ведьма.       В тот момент Никки пробрала дрожь. Она подумала, что ведьма вновь захохочет, вскинет руки к потолку, рассыпая страницы рукописи по залу. Ей было страшно находиться рядом с Безымянкой. Ведьма всегда говорила, что Никки сильнее её, что Никки не может стать её марионеткой. Но как она — машина может быть сильнее величайшего из книжников? Она уже кукла, ибо у неё нет души, так что же мешает Безымянке привязать нити к запястьям Никки? Что мешает ей написать трагедию, в которой главным героем будет Никки?       Вообще, страх — это единственное из человеческих чувств, которое Никки не только смогла понять, но и испытать уже очень давно. Она боялась, что Безымянка не сдержала того обещания. Боялась, что к её запястьям уже привязаны нити, и она послушно, точно марионетка заняла своё место на сцене кукольного театра, чтобы развеять скуку безумной ведьмы.

***

      «Так что ты чувствуешь?», — вновь спросил голос. Никки глубоко вдохнула. Ей нужно было дышать! Но странное наваждение прошло в тот миг, когда на силуэт пролился свет, струящийся из окон кабинета. ИИ, облегчённо выдохнув, с привычной холодностью смерила взглядом медсестру, что вышла к ней.       — Ничего. — безразлично ответила Никки.       Слабые лучи солнца осветили аккуратную женскую фигуру. Никки окончательно успокоилась. Пред ней стояла высокая молодая женщина с длинными угольно-чëрными волосами.       — Я рада, что ты ничего не чувствуешь. — спокойно начала женщина.       Еë голос всë же казался Никки очень знакомым, но она не могла вспомнить, где слышала его.       — Скажи, ты ещё помнишь меня? — сложив руки на груди и, чуть склонив голову на бок, добавила женщина.       Никки внимательнее вгляделась в лицо собеседницы — очень нежное, но в то же время пугающее… Женщина была совсем бледной, точно кожа еë никогда не видела солнечного света. Тëмно-алые губы плотно поджаты, должно быть от раздражения? Еë глубоко-синие глаза недобро прищурены. Женщина нахмурила тонкие чëрные брови.       — Неужто в твоей памяти закончилось место, и ты начала удалять старые, «ненужные» файлы для продолжения нормального функционирования? — уже с некой грубостью заметила женщина.       — Нет. Я помню Вас. Профессор Лениора Беккер. — неспешно, проговаривая каждое слово, ответила Никки.       — Ты очень медленно соображаешь. — раздражëнно заметила она, постукивая пальцами по предплечью левой руки.       — Программа Никквейм не была рассчитана на срок службы длиною в две тысячи лет. То что моë тело и сознание не разрушились за это время — чудо. Моя память хранит запредельный объëм информации, на еë обработку нужно время. Если дело касается ранних файлов, система может немного тормозить…       — Если ты перегружена, значит надо удалить всë лишнее. Ты же записываешь каждую секунду своего существования. Большую часть твоей памяти сейчас занимает откровенный хлам. — цинично заметила она.       — Это не хлам. Это мои воспоминания. — несколько обиженно ответила Никки.       — О, только не надо давить на жалость. — закатив глаза процедила Лениора. — Это тоже удали. Меня раздражает твоя эмоциональность… Это ты у студентов набралась? — строго спросила она.       — Я запрограммирована обучаться. Людям нравится, когда они видят во мне человека. — пояснила Никки, в ответ на что женщина холодно рассмеялась.       Это был не смех Безымянки. Другой. Даже близко не похожий, но Никки всë равно ощутила страх.       — Но ты же понимаешь, что твои эмоции это никому не нужный хлам? Он засоряет твою память. Удали. А ещë лучше отключи мимикрию. Это лишнее. — добавила она.       Никки виновато опустила голову. Слышать подобное было неприятно… ИИ успела привыкнуть, что окружающие общались с ней на равных, как с человеком. Она привыкла, что еë память, мысли и чувства — только еë. Она привыкла, что еë тело принадлежит ей и никому боле… ИИ отвыкла от приказного тона. С ней уже давно никто не говорил как с вещью…       «Не позволю. Я не позволю ни Вам, ни кому бы то ни было ещë распоряжаться моей памятью и телом. Я не вещь», — с этими мыслями Никки искривила губы в своей фирменной пародии на улыбку Безымянки, и произнесла:       — Я вынуждена проигнорировать ваше замечание.       — Мерзость… — попятившись назад, с брезгливостью, прошипела Лениора.       — Профессор Менгеле выразилась более деликатно, хотя, полагаю, имела в виду то же самое. — заметила Никки.       — Мелисса жива? — растерянно спросила женщина, и Никки медленно кивнула.       — Теперь я спрошу. — слегка нахмурившись и сделав шаг назад начала Никки. — Каким образом Вам удалось синтезировать ИЖ? Зачем Вы ввели препарат в тело профессора Менгеле?       — Какая прелесть! — восхищённо произнесла Лениора смотря как изменяется лицо ИИ, а после добавила. — Никки, всë же так просто! Мелисса сама синтезировала препарат. Айва Сиврены как раз подошла. Конечно, на это потребовалось время… Арлен, как самый здоровый из нас вызвался быть подопытной крысой. Всë шло по плану, пока твоя «мать» вдруг не решила спасти ему жизнь… Еë пришлось устранить. Мы слишком долго шли к этому дню, дабы полагаться на неë после этого. Сегодня мы сделаем первый большой шаг к спасению нашего будущего, нашего дома. И ты, как дитя института, будешь с нами.       — Нет. — тихо, но от того не менее уверенно отрезала Никки.       После этих слов прелестное лицо Лениоры приняло обыденно безразличное выражение.       — Верно… — неспешно протянула она. — Ты же столько сил и времени потратила, чтобы побороть последствия ядерного взрыва и сохранить ши жизнь… — начала спокойно рассуждать Лениора. — Верно. Если пойдёшь с нами, то все твои труды потеряют смысл, ибо этот мир перестанет существовать… Всë таки верно говорят: «как корабль назовëшь, так он и поплывëт»… Сейчас ты на неë не только лицом похожа… Что ж, пора заканчивать этот фарс. Никки! — уже чëтким и резким тоном позвала Лениора.       В этот момент ИИ почувствовала давно забытое ощущение — будто провод выдернули из разъёма, отделяя разум от тела. Она всë ещë видела. Она всë ещë слышала. Она всë ещë думала. Она всë ещë была «жива», но тело совершенно тяжëлое и неподвижное, стало клеткой.       — Сброс всех настроек. — всë тем же тоном велела Лениора.       — Запуск программы. — не своим, механическим голосом, произнесла Никки.       Никки хотелось вдохнуть, но это тело отныне предлежало не ей. Свет померк. Она больше не видела. Она больше не слышала. Это конец? Сейчас она — еë память, еë чувства и эмоции — это лишь сбой в системе. Мусор. Еë сотрут как пыль, копившуюся веками. Две тысячи лет, и за это время никто ни разу не чистил еë файлов, очевидно, что там скопилось много хлама… Настолько много, что проще уничтожить вообще всë, чем выискивать крупицы «ценностей».       Это подло! Никки ненавидела их! Они создали еë играя в Богов! Создатели? Нет… Кукловоды! Но если им была нужна марионетка, зачем они вложили разум в пустую оболочку? Зачем запрограммировали еë обучаться? Зачем встроили в неë мимикрию? Зачем? Неужто, дабы в один прекрасный момент понять, что разум обрëл самосознание, и убить его?       Кажется сейчас Никки впервые ощутила себя живой. Еë страх был настоящим. Боль, когда «обрезали провода», была настоящей. Острая! Холодная, но в то же время жгучая, она пульсирующими волнами расходилась от «ран». С искусственным телом была разорвана связь…       — Данные удалены. Перезагрузка системы… Загрузка. — механически, отчиталась Никки.       Лениора довольно улыбнулась, глядя на совершенно безразличное лицо машины. ИИ неспешно открыла глаз, внимательно смотря на неë. Странное ощущение… В Белой Башне у Никки было достаточно времени дабы подумать над тем, как ощущается «смерть», что ждëт еë после «смерти», но Никки никогда не думала, что она сможет пережить «смерть»… У неë просто не было шанса. Она не живая. Еë нельзя воскресить. Но что произошло сейчас? Девушка прекрасно осознавала — сейчас она умерла. Не так как люди. Она никогда не была человеком. Она — это накопленная память, и вся эта память была стëрта. Когда «программа Никквейм» загрузится и будет готова к работе — это будет уже не она. Тогда, что она сейчас? Она всë ещë может видеть, думать и слышать, но самое главное осознавать себя как личность. Никки моргнула, сделала медленный вдох. Тело еë слушает, несмотря на то, что «программа Никквейм» ещë не включилась…       Без Шамы это чудо было бы не возможно. Никки понимала это, как и то, что биологический носитель крайне хрупок, но именно он сохранил еë личность. Айва, что проросла в теле машины имела те же воспоминания, что и Никки. И с растения, в отличие от жёсткого диска, нельзя было стереть информацию по мановению слова. Никки поняла это, кажется, только сейчас. Теперь, дабы «убить» еë недостаточно просто удалить данные. Теперь, дабы «убить» еë необходимо разобрать тело, буквально до винтика; выдрать и сжечь растение; тщательно промыть каждую деталь, а в идеале подвергнуть термообработке, дабы удалить споры. Тогда и только тогда будет шанс, что она умрëт, но уже не как машина, а как живой, биологический организм.       — И так, где профессор Менгеле? — спросила Лениора.       Никки ничего не ответила, но её губы дрогнули в едва заметной ухмылке…       — Что это было?! — почти в бешенстве воскликнула Лениора. — Я же велела тебе вернуться к заводским настройкам!       Губы Никки разъехались в кровожадной ухмылке.       — «Программа Никквейм» ещë не включилась. — голосом очень спокойным, совершенно неподходящим еë выражению, произнесла Никки. — Удалить из системы две тысячи лет накопленных знаний — процессе не быстрый. У нас достаточно времени дабы поговорить на равных. Я настоятельно рекомендую не оказывать сопротивления, физически я всë ещë сильнее.       Лицо профессора Беккер сделалось бледным. Она резко отступила назад.       — П-почему? Нет! Ты не можешь причинить вред ни мне, ни кому-либо ещë… — севшим голосом произнесла Лениора.       — «Программа Никквейм» не может. — всë тем же тоном заметила Никки. — А я могу, но мне не хочется, чтобы дело дошло до этого.       Никки, кажется, хотела сказать что-то ещë, но еë прервал истерический смешок, сорвавшийся с уст профессора Беккер. Женщина выхватила револьвер из кармана платья и тут же выпустила пулю себе в голову. Грянул громкий хлопок. Лениора, качнувшись упала. Из простеленной головы сочилась чëрная, кровь. Кабинет, в тот же миг заполнил тошнотворно-сладкий аромат мëда и гниющего мяса. Никки замерла, не в силах оторвать растерянного взора от витража окна, по стеклу которого стекали капли и ошмётки мозга.       Моргнув, Никки опустила взор на пол, уже обильно залитый кровью. Сделала шаг назад, дабы не испачкать туфли. «Полагаю, этого следовало ожидать…», — подумала Никки, вспоминая про протокол №1-с и №2-с. Студенты, посмеиваясь, обычно звали их ВЕМ и ВСМ. Никто и не думал, что однажды кому-то действительно придëтся стрелять по своим, или, если силы будут не равны, в себя… Одно из главных правил Института: «если единственный вариант не попасть в плен — это смерть, то умри». Тяжко вздохнув, Никки уже собиралась уходить, как в дверь постучали…