Эпитафия Эдэль

      Комната, которую выделили для Милисы и доктора Сапфира была небольшой, но более чем комфортной. Однако… Нет. В ней не пахло чесноком, не пахло и пылью, запах был совершенно иным — совсем тонким и незаметны, но от того не менее сладким с мерзким, горько-горелым оттенком.       — Кому вообще пришло в голову открыть здесь школу, — осторожно присаживаясь на край постели, почти раздражëнным шëпотом, произнесла Милиса.       Она провела рукой по мягкому тëмно-зелëному пледу, уже про себя заметив, что перина, очевидно, была твëрже, чем та, к которой она привыкла, и утром у неë будет болеть поясница а, если не повезëт, то и шея.       — Мурты не хоронят почивших, — подходя к высокому, стрельчатому окну, задумчиво начал Сапфир, тут же уточнив. — Не хоронили. Трупы сжигались, а из обожжённых костей возводили храм Смерти — Спеси.       Мужчина осторожно приоткрыл одну из створок. В комнате тот час стало чуть более свежо. Но влажный, прохладный аромат дождя, всë же не мог перебить въевшийся в стены и пол запах жжëной крови. Нет. Не человеческой — она пахнет иначе. Нигрумской. Милиса едва заметно искривила губы в улыбке. Ей хотелось побыстрее покинуть это гиблое место.       — Надеюсь Аурум в порядке, — смотря в серо-зеленоватый каменный пол, прошептала она.       — Я уверен, у неë всë хорошо… И, сейчас, она уже, наверняка, спит, — мягко заметил Сапфир, присаживаясь рядом.       Милиса кивнула, бросила быстрый взгляд на часы, короткая стрелка которых давно минула за полночь. Молодая женщина собрала волосы на бок, открывая спину.       — Как ты себя чувствуешь? — аккуратно расшнуровывая корсет, спросил Сапфир.       Он, ровно, как и профессор Менгеле заметил, что после процедуры Милиса стала совсем бледной.       — Я просто очень устала, — тихим, обыденно мягким голосом ответила она.       — Хорошо, — медленно выдохнув, прошептал Сапфир.       Корсет, который Милиса носила, не имел цели утянуть талию и сделать еë фигуру более изящной — такой боли она бы просто не выдержала. Из-за незаживающей раны, что насквозь проходила через еë грудную клетку, затрагивая левое лëгкое и часть позвоночника Милиса не могла подолгу держать спину прямо. Однако в сгорбленном положении, что, правда, на какое-то время давало ощущение отсутствия боли, Милиса очень скоро начинала кашлять. Это было ещë более неприятно, ибо кашель этот с такой силой давил грудь, что от него начинали болеть ребра, не позволяя сделать нормальный вдох. Жесткий, но не туго затянутый корсет, частично снимал нагрузку с больной спины женщины, помогая ей держать ровную осанку и, по большей части, избегать неприятного кашля.       Так было и сейчас. Как только Сапфир закончил возиться со шнуровкой, Милиса невольно сгорбилась, погладила себя по выпирающим больным рëбрам. Несмотря на крайне слабую утяжку, корсет всë равно давил и причинял дискомфорт, что в прочем было небольшой платой, за возможность дышать без боли. Однако сейчас рëбра ныли сильнее обычного, отчего Милиса дышала осторожно, не делая слишком резких или глубоких вдохов — этого вполне хватало дабы полноценно воспринимать окружающий мир.       — Если болит очень сильно, я могу дать тебе ещë макового молока, — с беспокойством предложил Сапфир.       — Сначала я схожу в ванну, — осторожно снимая камисоль, ответила молодая женщина.       Она вновь собрала волосы на бок, в этот раз, придерживая их, дабы они точно не мешались. Сапфир аккуратно снял с неë пропитанные высохшей кровью бинты, осмотрел рану. Да, что со спины, что с груди она выглядела лучше, чем несколько часов назад, покрывшись твëрдой корочкой, однако из неë всë ещë понемногу сочилась кровь. Мыть еë проточной водой было категорически нельзя, ибо любая, даже самая незначительная зараза, могла привести к нагноению, поэтому Сапфир аккуратно обтëр рану и кожу вокруг раствором спирта, отчего Милиса, плотно поджав губы, тихонько заскулила. Когда рана немного обсохла, Сапфир наложил свежую повязку.       — Сама справишься? — с заботой уточнил мужчина.       — Да. Думаю, да, — с некоторым сомнением произнесла Милиса, поднимаясь с края кровати.       Настаивать на помощи Сапфир не стал, просто кивнул. Милиса же взяв с собой полотенце и сменное бельë скрылась в ванной комнате, однако дверь закрывать на защëлку не стала. Вдруг ей всë же станет плохо… Честного говоря она уже и забыла, что значит чувствовать себя хорошо. Прошло достаточно времени, дабы Милиса привыкла: к кашлю — крови нет, уже хорошо; к ноющим рëбрам — можно дышать без острой боли, тоже неплохо; к неровно стучащему сердцу — главное не волноваться и, оно вроде здорово; к больному позвоночнику — главное носить корсет и, всë будет в порядке…       Когда Милиса вернулась в комнату Сапфир уже расправил постель и приготовил лекарство. Молодая женщина села на край кровати, застеленной белоснежной простынёю, вновь ощущая, слишком твëрдую перину. Сапфир подал ей стакан с сероватой жидкостью. Милиса осторожно взяла его двумя руками. Не потому что было горячë, просто так спокойней. Маковое молоко было отвратительно на вид, запаха оно не имело, но на вкус было жутко горьким, поэтому Милиса, прикрыв глаза, выпила его как могла быстро. Оно подействует не сразу — минут пятнадцать, полчаса и боль пройдëт…       — Тебе нужно поесть, — опускаясь рядом и расстëгивая ворот рубашки, произнёс Сапфир.       Милиса кивнула. Она была ещë не голодна, но прекрасно понимала — если не поест сейчас, то утром точно будет чувствовать себя плохо.       — Тебя беспокоит что-то ещë? — спросил Сапфир, заметя еë задумчивый вид.       — Я не думала, что мы встретим здесь служителей… — очень тихо, почти боязливо ответила Милиса.       — Во всяком случае они не похожи на фанатиков.       С этими словами Сапфир мягко коснулся еë макушки, провëл рукой по кудрям волос. Милиса, тяжело вздохнув, положила голову на его плечë, закрыла глаза.       — С уст леди Мелиссы сходили слова, которые не посмел бы произнести никто из служителей, — продолжил Сапфир. — Она говорила поистине богохульные вещи… Зато теперь мы знаем причину беззаветной верности служителей Богини. Им просто промыли мозги, — уже цинично заключил он.       — Что если и ты тоже просто находишься под действием патогена? — с тревогой, почти страхом, спросила Милиса.       Она отстранилась от доктора, посмотрела в его глаза — тëмно-синие, как ночное небо, но в этом небе не было звëзд, только бесконечная пустота.       — Я понял, что хочу обладать тобой ещë задолго до нашей первой беседы. Возможно это действительно была любовь… — с некоторой растерянностью, но всë тем же спокойным тоном, начал Сапфир.       Признаться честно, он понятия не имел, что такое «любовь». Демоны не способны на это чувство, но это слово звучало достаточно красиво и благородно, дабы завернуть в него «похоть». Однако сейчас и от «похоти» то уже ничего не осталось…       — Во всяком случае, до встречи с тобой у меня ни разу не возникало желания, владеть кем-то.       Признаться честно, он никогда и не хотел «владеть кем-то». Ему всегда больше нравилось смотреть. Нет, это не заслуга духовной академии, что привила мужчине благочестие. Сапфир всегда был таким. Слишком безучастный и тихий, почти робкий — ему больше нравилось писать картины, нежели плести паутину лести. Однако хватало всего одного полотна, дабы его интерес к девушке угасал навсегда. Он менял натурщиц как цветы в вазе. Они цветут и пахнут лишь неделю, после чего их можно выбросить и не вспоминать. Тогда вся его «любовь» была не более чем мимолëтным «вдохновеньем». Именно этим Милиса отличалась от всех, кто был до неë — Сапфир не хотел еë рисовать. Он не хотел ставить в вазу, а после выбрасывать этот цветок. Ему хотелось любоваться им вечно.       Сапфир, мягким движением руки поправил еë чëлку, погладил тëплую щëку и чуть приподняв подбородок, едва уловимым касанием поцеловал в мягкие губы. Милиса, на миг прикрыв глаза, положила ладонь на его плечë, чуть царапая кожу коготками. Ощущение после — мурашек по коже и лëгкого холодка, там, где Мила провела когтями — всегда забавляло мужчину.       — Не стоит волноваться об этом, — осторожно отстраняясь, с лëгкой улыбкой, добавил Сапфир.       Милиса, аккуратно облизнув губы, кивнула. Она была не голодна, но Сапфир прекрасно знал как пробудить в ней желание. Возможно когда-то давным-давно она тоже любила, однако когда это было Милиса уже и не помнила. Возможно, она любила и сейчас, однако теперь еë любовь приняла крайне извращëнную форму…       Милиса сглотнула, опустила рубашку с плеча Сапфира. Ткань соскользнула легко, оголив часть стройного торса и худую руку доктора. Прильнув ближе, Милиса легонько поцеловала прохладную кожу, вдохнула еë аромат. Сапфир пах успокаивающей свежестью, как воздух после дождя. Милиса прикрыла глаза, осторожно прикусила кожу на шее доктора и, наконец, жадно впилась в плоть. Сапфир шумно выдохнул, тело его пронзила острая боль в миг сковавшая все мышцы и суставы. Милиса держала его не сильно, еë когти лишь немного впивались в кожу и, казалось, при желании из этих объятий можно легко вырваться. Из этих объятий хотелось вырваться! Страх… Нет. Азарт? Сапфир видел как помутнел его взор — комната точно погрузилась в сумрак, каменная кладка стены поплыла. Боль была не сильной, ноющей и осознание, что когти Милисы уже вливались глубоко в плоть пришло не сразу. Лишь когда по спине, между лопаток, щекоча кожу потекла струйка крови, Сапфир моргнул, пытаясь сфокусировать взор. Ноги почти не ощущались. Руки… Пальцы, кажется, ещë двигались, но жилы наполняла пустота и холод.       По спине вновь побежали мурашки, и Сапфир чуть поджал губы, когда Милиса облизала оставленную на его шее небольшую рану. Её язычок походил на кошачий: на кончике мягкий и влажный; далее шершавый и почти жëсткий, точно поверхность наждачной бумаги. Идеально, чтобы сдирать кожу и мясо с кости. Однако, Милиса была не достаточного голодна для этого, она лишь слизывала остатки драгоценной крови.       — Спасибо, — отстраняясь и довольно облизываясь, прошептала она.       Сапфир, чуть качнул головой, улыбнулся. Ему нравилось смотреть на неë после трапезы. Милиса всегда смущëнно отводила взгляд, а на еë щеках появлялся едва заметный румянец. Она выглядела как невинная дева, однако сейчас, эта же невинная дева слизывала со своих пальцев и коготков кровь. Его кровь. Спина неприятно ныла… Честно говоря, Сапфир был бы ничуть не против, если бы она с таким же лицом обглодала его кости.       — Сегодня тебе лучше спать на спине, — тихо начал он, застëгивая рубашку.       Раны затягивались, боль отступала. Взор становился чётче, и вот он снова видел не серо-зелëное пятно на фоне, а аккуратную каменную кладку стены.       Милиса, пождав губки, кивнула. Не то чтобы ей не нравилось спать на спине. Нравилось. Просто… В моменты слабости, боли и одиночества молодой женщине было приятнее лечь на бок — подобно котëнку свернуться в клубочек, обнимая себя и аккуратно поглаживая ноющие рëбра.       Ложиться на спину Милисе было до слëз неприятно из-за тянущей боли в рëбрах и позвоночнике, но именно сон на спине позволял уменьшить давление на грудь и сердце. Сапфир помог ей устроится, поправил подушку и одеяло.       — Если что-то случится или ты почувствуешь себя плохо, просто произнеси моë имя, — стирая с уголков глаз Милисы влагу, начал Сапфир.       Милиса кивнула. От боли она тяжело дышала и плотно поджимала губы, дабы не сорваться на крик. Она знала, что первые пару минут на спине — самые ужасные и их нужно просто перетерпеть: мышцы расслабятся и боль спадëт.       — Я постараюсь проверить тебя через пару часов. И, пожалуйста, постарайся уснуть, маковое молоко скоро подействует, так что должно стать полегче.       Милиса вновь кивнула в ответ.       — Спокойной ночи, — с этими словами Сапфир нагнулся к ней, осторожно поцеловал в уголок губ.       — Тебе тоже, — тихо прошептала Милиса.       Сапфир, поднявшись с постели, почти неслышно хлопнул в ладоши, туша огонь на заговарëнных свечах. В комнате тот час стемнело. За мужчиной чуть скрипнула дверь, щёлкнул замок… Милиса закрыв глаза, тяжко вздохнула, боль медленно отступала. Дождь стучал по стëклам витражей. Из-за приоткрытого окна его было особенно хорошо слышно, впрочем, это не помешало Милисе уснуть. Она была слишком уставшей, чтобы обращать внимание на такие мелочи.       Милиса не знала, как долго спала, прежде чем ощутить чьë-то присутствие в комнате. Да и, спала ли она вообще? Это казалось совсем неважным, особенно сейчас. Еë разум находился на грани сознания, однако это ничуть не мешало женщине понять — она в комнате не одна. Здесь есть кто-то ещë! И, этот кто-то, точно не Сапфир. Запах — не тот. Он слишком сладкий! Милиса прислушалась — всë ещë стучал дождь. Медленно приходя в себя, она с трудом приоткрыла болящие глаза, различая, в полной темноте, хрупкий девичий силуэт. Судорожно втянув воздух, пытаясь различить в нем аромат айвы, Милиса окончательно проснулась. От сильного сладкого запаха начало щипать горло, и молодая женщина, закашлявшись, невзирая на острую боль, что сжимала рëбра, вскочила с постели. Милиса слегка хлопнула в ладоши, зажигая пламя на канделябре. Мрак комнаты в ту же секунду залил приятный, теплый свет свечей. Незваная гостья крепко зажмурилась. Милиса, прерывисто дыша, с ужасом оглядела еë.       С момента их последней встречи минуло больше тысячи лет, но Роза ничуть не изменилась. Всë такая же маленькая и худая. Еë кожа — почти молочно-белого цвета, лишь на плечах, кончиках пальцев и у уголков глаз имела лëгкий алый оттенок. От яркого света девочка щурилась, но рассмотреть еë глаза не было проблемой. Они тоже не поменяли цвета, оставшись всë такими же яркими, льдисто-голубыми. Разве что волосы еë, кажется, посветлели и, казались, совсем седыми.       Протерев уголки глаз в последний раз, Роза поднялась с подушек, сев на колени. Она склонила голову на бок, и всё ещё слегка жмурясь, уставилась на Милису. Губки её, красные как кровь, растянулись в натянутой улыбке. Милиса почти вжалась в стену. В сознание раскалëнной иглой вонзилась мысль: «всë хорошо». Судорога тот час повалила женщину на пол, острая боль пронзила грудь. Кашель сдавил еë рëбра, лишая возможности вдохнуть. Еле удерживаясь на коленях, Милиса зажала рот, отчаянно пытаясь проглотить сладковатую жидкость, что заполняла собой горло. Сгустки крови, сквозь пальцы, закапали на пол. Болезненно заскулив Милиса почти упала.       — Я… Я не хотела, — севшим от испуга голоском, прошептала Роза.       Она спрыгнула с постели, но подойти ближе не решилась. Замерев на расстоянии нескольких шагов от Милисы, девочка, бросала полный ужаса взгляд то на входную дверь, то на припавшую к полу женщину. Милиса всë ещë кашляла, она больше не пыталась глотать, не прикрывала ладонями рот. Она опиралась ими о ставший скользким камень, дабы не упасть лицом в собственную кровь.       — Всë хорошо, я не хочу вредить тебе… — дрожащим голосом повторила бледная как мел девочка, кажется понявшая, что своим повелением сделала только хуже.       Еë патоген никогда не действовал на Милису как надо, только вызывал у женщины приступы острой боли и жгучую ярость из-за невозможности противится приказу. Она и сейчас читалась в еë затравленном взгляде. Тяжело дыша, всë ещë чуть покашливая, Милиса приподнялась. Кончики еë волос, пропитавшись кровью, слиплись.       — Тебе больно? — делая неуверенный шаг вперед, прошептала Роза, видя что по щекам Милисы текут слëзы.       Милиса попыталась отползти назад, но за ней была лишь холодная каменная стена. Роза, встав совсем рядом, осторожно обняла еë голову. Она мягко прижала Милису к своей груди и, запустив пальцы в еë алые кудри, ласково погладила по макушке. У Розы была всë такая же тëплая, нежная кожа, но, вместе с этим, Милиса почувствовала и неровное дыхание девочки, услышала, как истерично бьётся еë сердце. Казалось, Роза и в прям напугала, а не просто играется. Милиса дрожаще выдохнула и поспешно проглатывая кровь, что вновь наполнила горло.       — Я не успела позвать его. Тебе нечего боятся, можешь делать со мной всë, что захочешь… — едва слышно прошептала Милиса.       — Я не боюсь его, — севшим голосом, начала Роза.       — Тогда, отчего ты так дрожишь? — осторожно спросила Милиса.       Роза сглотнув, на миг поджала губки и вновь взглянула на дверь. Еë сердце всë ещë бешено колотилось о рëбра, но дыхание постепенно выравнивалось.       — Есть, здесь, существо пострашнее твоего доктора. И, в отличие от него, оно не нуждается в приглашении. Само придëт… — чуть слышно ответила Роза, отчего казалось, будто она боится, что еë слова услышат.       — И кто же так напугал Богиню? — болезненно-едким шëпотом, спросила Милиса.       Роза скривила недовольную мордашку, бережно прижимая к своей груди голову Милисы. Она вновь сглотнула и, немного помолчав, произнесла ещë тише:       — Ау-рум.       — Тебя напугала шестнадцатилетняя девочка? — с глухим, почти нервным смешком, уточнила Милиса.       — Ты понятия не имеешь, о ком говоришь, — почти прошипела Роза и, отпустив Милису, отстранилась, сделав пару шагов назад.       Милиса опустила взгляд в пол, глядя на смазанные алые капли собственной крови. В какой-то степени Роза была права… Она совсем не знала Аурум. Подавляющее большинство тëплых чувств, что Милиса питала к внучке, были воспоминаниями десятилетней давности. Да, для Милисы эти десять лет были почти что мгновеньем, но для Аурум нет. Они расстались, когда Аурум было почти шесть. Она была ребëнком. Они встретились вновь, когда Аурум было уже шестнадцать. Она больше не была той малышкой, которую Милиса знала и любила. Но чувства остались. Более того, подпитываемые страхом возможной новый разлуки, они стали лишь крепче. Только это не меняло того, что Милиса совершенно не знала Аурум, во всяком случае ту еë часть, которую девушка не желала показывать…       — Возможно… Но я не уверена, что тебе стоит еë боятся. Она хорошая девочка, — уже обыденно ласково, произнесла Милиса.       Роза в ответ на эти слова вновь скривилась. «Хорошая девочка. Хорошая девочка?», — про себя повторила она. Роза тот час вспомнила, как ночью Аурум на вопрос Спеси: «умереть самой или убить», — без раздумий прошептала: «убить». С другой стороны… Быть может страх и правда беспочвенен? Аурум, действительно, ещë ребëнок. Она слишком мало знает, а умеет — ещë меньше. Она слаба. Чисто физически — еë тело еще человеческое: не те обоняние, зрение и слух, реакция и, что самое главное, регенерация. Тогда, есть ли смысл бояться? Да. Ибо Роза боялась не сколько Аурум, сколько Спесь.       — Но ты же пришла сюда не об Аурум говорить… — уже задумчиво-тихим голосом, спросила Милиса.       Роза, выдернутая из своих мыслей, едва заметно вздрогнула и мотнула головой. Отчасти она пришла сюда именно из-за Аурум, но всë же начинать нужно было с чего-то другого.       — Я же могу тебе исповедаться… — осторожно, смущëнно отводя взор, спросила она.       Милиса смерила еë удивлëнным взглядом и молча кивнула, да и не то чтобы выбор у неë был. Роза поджала губы, вновь покосилась на дверь. Еë никак не покидало чувство тревоги — ощущение, что за ней пристально наблюдают и, стоит ей только оступится, как скрипнут петли и на пороге появится Спесь облачëнная в смертное тело — Аурум. Но, пока, всë спокойно. В коридоре даже не слышно шагов. По стеклу стучит дождь. Медленно выдохнув, Роза сделала шаг ближе и склонив голову, опустилась на колени. Милиса же осторожно, держась чистой рукой о стену, поднялась. Голова еë кружилась, пред глазами мельтешили тëмные пятна, а в ушах стоял шум, сквозь который она едва могла разобрать слова девочки.       — У нас нет собственного Бога. Профессор Химмлер говорила, что он мëртв, что он не услышит наших молитв и не отпустит грехи. Впрочем… А зачем? Рай и Ад существуют только для тех у кого есть душа, у нас еë нет… — неуверенно произнесла Роза.       Она много раз видела исповедь, но в роли грешницы выступала в первый раз. То что она скажет сейчас, это же не считается предательством? Нет? Роза вновь поджала губы, но в этот раз сильнее, почти до боли.       Кровь на губах чуть подсохла, и теперь была липкой, физически мешая говорить. Не сильно, но Милисе и этого хватало. Она облизала сладковатые губы — не то что бы это сильно помогло.       — И всë же, сегодня, ты явилась к Богу, — голосом очень мягким начала Милиса, говорить ей было до тошноты неприятно, стоя это ощущалось особенно явственно. — Айва милосердна. Она примет всех. Отчистит сердце твоë от нечестивой злобы и омоет кровь ближних с рук твоих. Каково имя твоë? В чëм желаешь покаяться? — с трудом выдавила из себя Милиса давно заученную речь.       — Имя мне Роуз-Мари… Каюсь я не пред Богом. Каюсь я пред Вами, мать исповедница.       В этот момент она резко вскинула голову, пристально уставившись на бледное, измученное болью лицо Милисы. Женщина, судорожно сглотнув, вновь вжалась в стену. Роза, опустив голову, неторопливо продолжила говорить.       — Каюсь во всех грехах моих — вольных и невольных, содеянных словом, делом и помышлением… — тут ровный голос девочки чуть дрогнул.       Она замолчала, в этот раз стиснув зубы от прожигающей мозг боли. С еë носа, растекаясь между губ, скатилась капля, стремительно темнеющей, розоватой крови. Она прекрасно осознавала, что забыла нечто очень важное, но вспомнить не могла. Роза, тяжко вздохнув, облизала губы.       — У меня было полно времени, дабы изучить собственное состояние. Ши зовут это мыльным пузырëм. Ты знаешь, это до крайности хрупкая магия, еë очень легко разбить, — с горькой усмешкой заметила Роза. — Достаточно только понять, что ты что-то забыл. Пузырь лопается. Момент прозренья сопровождается острой головной болью и носовым кровотечением. Пишут, от этого можно умереть… В моëм случае моментом прозрения стала ты, — это Роза произнесла чуть более ласково, и деже осторожно улыбнулась. — Вернее, чувство, что я испытала к тебе. Любовь. Ты была очень похожа на мою матушку. Ты и сейчас очень похожа на неë.       На самом деле, Роза уже и не помнила, как выглядела Марион. Черты еë лица стëрлись из памяти. Верно… Служители писавшие фрески в соборах никогда не стремились передать точный образ. Им хотелось показать скорбь Богоматери: глаза полные слëз и печальную улыбку. Но изображать правду никто не был готов. Роза почти успела забыть, как выглядела матушка: что еë алые кудри потускнели, что волосы еë выпадали клочьями; что кожа еë была мертвенно-бледной; что она едва могла ходить и кашляла кровью… Милиса была похожа на тот образ матушки, что служители рисовали на фресках: та же хрупкая красота, тот же ласковый взгляд сквозь слëзы; та же вымученная, нежная улыбка. Но что самое главное, теперь Милиса походила на тот образ матушки, что Роза ещë не до конца успела забыть: еë волосы потускнели — они были не алыми, напротив, почти чëрными; еë кожа была такой светлой, что сквозь неë просвечивали тëмные вены; она тоже кашляла кровью… И запах. Милиса пахла лëгкой, почти охлаждающей сладостью. Еë запах успокаивал.       — Ты слышала и слушала меня. Была со мной, когда все те кто обещал быть рядом покинули меня… Но когда я поняла, что люблю тебя так же как и еë, я не испытала счастья, — с трудом произнесла Роза, ей казалось, что в горле у неë застрял давящий ком.       Она опустила голову ещë ниже, крепко зажмурила глаза.       — Я испытала самую страшную головную боль в своей жизни и страх… — дрожащим голосом прошептала она, чувствуя, как по щекам текут слëзы. — Я ничего не вспомнила. Только поняла, что что-то забыла…       Роза тихонько всхлипнула. Открыла глаза, смотря как на серо-зелëный пол падают крупные капли еë слëз.       — Но когда я увидела твои дневники, пазл в моей голове сошëлся! Нет… Я всë ещë ничего не вспомнила, но… — тут Роза дрожаще вздохнула, втянула сопли и продолжила, неожиданно, очень спокойно. — Я никогда не понимала, почему они — учëные верующие только в науку, занимались такой чушью, как проект «горизонт событий». Зачем они искали завесу. Зачем так хотели приоткрыть ткань пространства и времени, заглянув в прошлое… На самом деле, весь Институт считал, что профессор Химмлер занималась чушью, пока хронограф не выплюнул в наш мир бездыханное тело профессора Вебера. Это была плата, за то, что он нарушил ход движения вещей, взяв с собой девочку и гримуар. Этой девочкой была профессор Менгеле. Этим гримуаром — твой дневник… Когда я поняла это, то подумала, что если уничтожу их, то смогу изменить прошлое и будущее. Я понимала, что я из настоящего — просто исчезнет, но мне так хотелось, чтобы другая я осталась со своей матушкой… Мне так хотелось, чтобы другая я никогда не становилась Айвой. Я думаю так и сейчас… — медленно выдохнув, Роза продолжила. — Я никогда не знала, кто такой Бог. В моëм мире не было Бога. Для него просто не было места. Была лишь наука. Я верила только в неë. Я молилась только ей. И вот я здесь… Бог, не способный следовать собственным заповедям. Бог, мечтающий вернуться на две тысячи лет назад, дабы изменить прошлое и никогда не становится Богом. Я думаю об этом постоянно, каждый день и каждый час. Эта зараза отчаянья проникла в мою голову вместе с речами профессора Химмлер — апостола Луиджии… Я очень много узнала от неë, но боюсь она не рассказала даже половины… Это она поведала мне, как призвать Святой Грааль. Камень слëз, зеркало правды и меч истины — вместе они дают Святой Грааль… С мечëм и зеркалом всë понятно. Рагнарëк всегда был у Акеана. Зеркал правды целых двенадцать штук, если постараться то найти хотя бы одно то можно… С камнем слëз всë сложнее, ибо он — осколок души Спеси, вложенный в еë материальное воплощение. Единственный вариант получить его, собрать слëзы это самого материального воплощения. Но оно не будет плакать просто так… — с горькой усмешкой произнесла Роза и, немного помолчав, спросила. — Ты знаешь почему эта академия называется «Свет надежды»?       Роза вновь подняла голову, вопрошающе глядя на Милису. Молодая женщина, всë так же прижимаясь к стене, в ответ лишь отрицательно покачала головой. Роза горько усмехнулась.       — Так, на язык ши можно перевести имя Бога. Нашего Бога и имя ему, ей — Спесь. Профессор Химмлер сказала, что они убили еë всадив Рагнарёк промеж ребер… Эта академия — целиком и полностью творенье профессора Химмлер, — медленно, чуть ли не по слогам проговаривая каждое слово начала пояснять девочка. — Ей нужны были жертвы. Много жертв… Духовная академия не походила, ведь учились там преимущественно мальчики, а магия среди них редкость. Она была необходима. Да, количество жертв важно, но их качество — куда важнее. Убивать детей у всех на виду — в академии «Бесконечность» было слишком расковано, поэтому и была создана академия «Свет надежды» — проект «Спесь»… Восточный город и жившие в нëм нигрумы стали первой жертвой, фундаментом на котором построили «храм». Эта поганая академия стоит на крови, кровь пропитывает еë пол и стены, чеснок лишь немногим перебивает эту вонь… — поежившись, почти прошипела Роза. — За эту тысячу лет профессор Химмлер много узнала… Так например, Спесь умирает и воскресает каждые сто лет — 15 Фовоса. При этом, чем больше людей погибнет в этот день, и чем больше будет их магический потенциал, тем полноценней будет материальная оболочка Спеси. При этом, Спесь, как и многие другие Боги муртов, может быть призвана в этот мир. Главное, чтобы в этот момент еë материальная оболочка была мертва. Тогда, и только тогда, в мир явится «Свет Надежды» — камень слëз в чистом виде. Профессор Химмлер полагала, что камень слëз можно будет извлечь из Аурум, покуда она была ребëнком, в крайнем случае — использовать «сосуд» для призыва Святого Грааля. Но Аурум никак не хотела плакать, а потом за ней и вовсе явилась сама Спесь. Профессор Химмлер попросила Мари убить ребëнка, а уже она отправила за Аурум Долор. Я понятия не имею, какого Долор убила, но десять лет назад мы думали, что это была Аурум. Профессор Химмлер приступила к финальной стадии проекта «Спесь». Она была уверена, что делает всë правильно, однако никогда нельзя исключать вариант, что всë, что может пойти не так, и пойдëт не так. В этот раз ставки были слишком высоки. Профессор Менгеле предложила очень деликатное решение проблемы — возобновить проект «исток жизни», тогда, если призыв Света Надежды кончится провалом, убитых детей, можно будет «воскресить». Конечно, большая часть всë равно погибнет — кто-то не переживëт фазу куколки, но детей, что успешно еë пройдут можно будет подготовить к новой жизни. ИЖ испытали на профессоре Арлене, оказалось, что инкубационный период слишком долгий, и необходимо увеличивать дозу. Изменëнный препарат они собирались опробовать сразу на детях, но профессор Менгеле почему-то дала заднюю, а потому усовершенствованный ИЖ ввели ей же. Заражение прошло как по учебнику, и препарат применили к детям, — после этих слов Роза немного помолчала. — На самом деле всë это было лишено смысла, ибо Аурум жива. Я не сказала об этом профессору Химмлер. Хотя, наверно стоило… — тут она печально улыбнулась. — Знаешь возможно ты права, пока, Аурум хорошая девочка. Но она меняется очень быстро. Я думала, когда сознания Аурум и Авы сольются в единое целое они уравновесят друг друга. Но, этого не произошло. Ава полностью, без остатка растворилась в Аурум, возможно потому что и самой Аурум никогда не существовало, а была только Спесь… Каждое полученное «Эхо» укрепляет связь Спеси и еë материальной оболочки, — уверенно констатировала она. — Я не знаю, сколько раз Аурум должна получить «Эхо», чтобы еë сознание полностью слилось с разумом Спеси, но учитывая, то сколько людей вокруг неë уже погибло и может погибнуть, это случится скоро. Особенно важно первое «Эхо» — без него контакт вообще не установится, а для этого должен умереть или серьëзно пострадать кто-то важный. Своë первое «Эхо» Аурум получила ещë в младенчестве… То что произошло 15 фовоса шестнадцать лет назад… Полагаю это самая большая жертва. Умерло почти двадцать миллиардов человек — жители Марсианской империи и Селены — не просто люди, волшебники! Полагаю, этого более чем достаточно, дабы материальное тело Спеси было максимально полноценным… Я знаю, что Аурум родилась на три месяца раньше, но согласись, если бы твоя дочь была человеком, она бы вынашивала плод все положенные девять месяцев… Но нам, ангелам, хватает и шести… Это ещë одно важное отличие Аурум от прошлых материальных воплощений Спеси. Ангелы бессмертны, во всяком случае, пока нам не помогут умереть, или мы сами того не захотим… Меня, да и не только, многие века терзал вопрос. Почему Спесь позволила профессору Менгеле пройти сквозь завесу, почему позволила пронести книгу? Кажется я нашла ответ. Спесь — так кто была, так кто есть и так кто будет. Она знает прошлое, настоящее и будущее одновременно. Профессор Химмлер играла в бога, надеялась перехитрить Спесь, и проиграла… — почти едко подметила Роза. — План Спеси был более тщательно продуманным. Она была терпеливей. По отдельности, что твой дневник, что профессор Менгеле не принесли бы вреда нашему миру, но вместе! Профессор смогла прочесть твои записи.       После этих слов, Милиса, до этого совершенно безучастно слушавшая девочку, чуть дрогнула. Лицо еë едва-едва исказилось ни то в удивлении, ни то в раздражении. Роза, едко усмехнувшись, продолжила.       — Как ты так шифровала записи, что никто из наших прочесть не смог, она смогла? — с этими словами Роза подняла голову, чуть склонила еë на бог, вопрошающе глядя на молодую женщину.       — Книга сама решает, кому открыть свои тайны, — явно нехотя, расплывчато пояснила Милиса.       Роза вновь хихикнула, только в этот раз смешок вышел глухим и горьким, точно хрип умирающего.       — По ним создали Айнжел… — тихо добавила она и, немного помолчав, продолжила уже вполне ровным тоном. — Но правда в том, что наша наука была не готова к еë рождению, и это привело к гибели нашей цивилизации… Но это должно было случится, дабы тысячу лет спустя ты написала свои дневники, дабы спустя ещë тысячу лет родилась профессор Менгеле и в конечном итоге вместе с дневником, попала в наш мир. Так замкнулся круг…       Всë это Роза говорила сбивчиво — перескакивая с одной темы на другую, но даже в этом потоке мыслей чëтко улавливалась нить, то, что девочка хотела сказать, но не могла нормально оформить. Многие тысячелетия спустя Бог, которого убил свой же народ, наконец обрел возможность воскреснуть в смертном теле и не собирался от неë отказываться.       Милиса лишь печально улыбнулась, она уже давно поняла — все они пешки на шахматной доске или, как принято говорить в Столице — марионетки. Сценарий их сказки написан сверкающей золотом кровью на страницах книги. Прошлое, настоящее и грядущее — всë известно заранее, если суметь отыскать одну единственно-верную книгу под бесконечными сводами Белой Башни. Глупо полагать, что у этого места нет хранителя, которому ведом сюжет каждой, из мириада книг.       Безымянка этим существом не являлась — вечная пленница метамира. Не Бог, просто наблюдатель, облечённый властью писать страницы этой книги. Образно, конечно. Руки, в которых Безымянка могла бы держать перо, ей отрубили, зато оставили язык. Истории передающиеся из уст в уста искажаются легче. Какие-то детали могут пропасть навсегда, какие-то внезапно появится. Сила устных сказок слабее, их результат не определëн. Заключать с Безымянкой сделку изначально было глупостью. Милиса прекрасно понимала, ей повезло, что желание вообще не обернулось против неë, напротив… Милиса бы соврала, если бы сказала, что жалеет о своëм выборе. Пусть и недолго, но она была искренне счастлива. Да, цена, которую придëтся заплатить, была неопредплëнной с самого начала, но Милиса на неë согласилась, ровно, как и на то, что плату возьмëт и мир.       Милиса пожелала иметь ребëнка, Безымянка исполнила еë мечту, а то что на свет появились близняшки — ну так бывает — живой всë равно была лишь одна. Вдохнуть жизнь в мëртвое тело Милиса решила сама — просто потому что хотела и могла. Ровно по этой же причине она поддерживала новую жизнь уже во чреве дочери. Первая прихоть сошла Милисе с рук, за вторую пришлось заплатить собственным здоровьем и жизнью ещë не рождëнной внучки, но это был лишь аванс. Три месяца спустя мир забрал остаток — всë, но и тут Милиса умудрилась выменять ещë пару лет счастья… Это время истекло уже давно, и полагать, что можно выпросить ещë хоть миг — крайне наивно. Если Аурум появилась на этот свет, чтобы в материальном мире возродилась Спесь, то так тому и быть.       — Я не причиню вреда, ни тебе, ни кому бы то ещë из тех людей, которых она знает. По крайней мере пока. Не хочу становиться еë головной болью. Не хочу умирать, — медленно выдохнув, подытожила Роза. — На этом исповедь окончена, — с этими словами она поднялась, чуть запрокинула голову, пристально глядя на всë такое же бледное, но совершенно спокойное лицо Милисы. — Отпускать мои грехи не нужно. Ибо я грешна и грешить продолжу… — отведя взгляд в сторону, пробурчала Роза, в ответ на что Милиса тяжко вздохнула. — Я бы сказала, что позволю Аурум со всем разобраться, в конце концов все вы — назойливые мухи и рано или поздно профессор Химмлер захочет вас прихлопнуть, но, полагаю, Аурум хлопнет еë раньше… — ни то растерянным, ни, то испуганным голосом продолжила она, после тихо добавив. — В этом будет крайне мало проку.       Роза отвела руки за спину, сплела пальцы в замок. Она молчала не долго, быть может где-то около полуминуты, рассматривая свои босые ноги и каменный пол испачканный слезами и кровью. Вздохнула.       — Я хочу, чтобы ты исповедала еë. Если получится, — выровняв осанку и подняв взор на Милису, решительно произнесла девочка. — Но, если возникнет хоть малейшее сомнение в том, что еë можете заставить склонить голову и сесть на колени — убей. В противном случае — это сделает Аурум, а ты же наверняка хочешь, чтобы она подольше осталась «человеком». Мы будем ждать в грядущий полдень. Черная кошка знает куда идти, она покажет дорогу.       Милиса ничего не ответила, лишь кивнула. Конечно же, ей очень хотелось, чтобы Аурум подольше оставалась «человеком», дабы у них была возможность хотя бы попытаться побыть семьëй…