Эпитафия Эдэль

      Лëжа с закрытыми глазами, Шама ощущала, как темнеет окружение. Она слышала, как вернулась Никки. По тонко скрипнувшей двери спальни она поняла, что девушка заглянула к ней. Шама даже успела подумать о том, что было бы не плохо подняться и спросить: «как там больные дети?», — однако так и не шелохнулась. Снова скрип, но в этот раз Шама услышала глухой стук, знаменующий, что Никки плотно закрыла дверь.       Тишина. Она казалась бесконечно долгой. Дождь кончился? По крайней мере Шама его не слышала. Было жарко. Тело точно горело внутри. Шама хотела сбросить одеяло, но оно, внезапно, оказалось слишком тяжëлым, или это собственное тело было слишком слабым? «Отвратительно…», — подумала Шама. Выдох. Дыхание обожгло руку. «Это не правильно. Так не должно быть», — подумала Шама и ужаснулась от того насколько спокойной была эта мысль. «Жар. У меня жар. Температуру нужно сбить», — мысленно добавила Шама: «frieren». Тело тут же объяла приятная прохлада. Потянувшись, Шама скинула одеяло и повернулась на бок, наконец-то забываясь сном.       17 Фовоса. Пятница.       Сквозь плотно сомкнутые веки, Шама ощутила, как комната медленно наполняется светом. Уже утро? Дыхание вновь обожгло руку. Всë тело было таким уставшим, горячим и липким. Сознание утопало в мареве, но это в какой-то степени было даже приятно… Покой потревожил робкий стук, скрип двери. Шама вдруг поняла, что не чувствует запахов, не может понять, кто вошëл в комнату. Она подумала, что было бы не плохо подняться, или хотя бы открыть глаза, дабы посмотреть, но ресницы слиплись, а тело не желало двигаться.       — Ну, мать, ты даëшь, это же просто поразительная беспечность! — с едкой усмешкой, но тихо, заметил знакомый голос. — Ты ещë спишь что-ли? — раздалось уже ближе, Шама почувствовала, как край кровати чуть провалился. — А может и хорошо, что ты ещë спишь… Сапфир и мне посоветовал… Он сказал кое-что ещë, и… Я подумал, может, тебе будет интересно, — уже едва различимым шëпотом, опустошëнным тоном, заметил голос. — Ладно, спи, я тогда потом зайду.       Саломея посмотрела на Шаму, что спала закутавшись в одеяло, верно от яркого утреннего света. Дождь ещë не кончился — он капал совсем редкий и мелкий. Тяжко вздохнув, девушка осторожно поднялась. Кисть пронзила острая боль. Саломея вздрогнула. Сердце точно упало в пятки, когда, впиваясь когтями, Шама схватила еë за запястье. Ладонь девушки была такой горячей, что Саломее почудилось, будто кожу лизнуло пламя костра. «Это не нормально!», — только и успела подумать Саломея.       — Убей меня, — моляще прошептала Шама.       Саломея застыла в немом ужасе. Сердце теперь колотилось так, что его было слышно в ушах, и грохот его был таким сильным, что напрочь заглушал шум дождя. Саломея вновь почувствовала, как поперëк горла встал тяжëлый, душащий ком, подступающих слëз.       Тяжесть вдруг спала с тела, вместе с ней отступил и жар — это Саломея, одним рывком, скинула с Шамы одеяло. Кожа тот час покрылась мурашками. Холод пронзил плоть возвращая, пусть и на краткий миг, возможность мыслить. И мыслью этой было: «зачем я это сказала?».       — Да ты, мать, совсем горячая! — точно сквозь толстое стекло расслышала Шама голос, полный подлинного ужаса.       С трудом приоткрыв болящие от сухости и яркого света глаза, она взглянула на стоящего рядом человека, едва узнавая в его размытых чертах, Саломею.       — Холодно, — с неимоверным усилием, чуть слышно, произнесла Шама.       Одно это слово, точно вытянуло из неё все, и без того немногие, остатки сил. Шама закрыла глаза, вновь проваливаясь в густой мрак, выпуская руку Саломеи из ослабевших пальцев. Тьма тут же приняла еë тело в свои ледяные объятья. Ощущение, похожее на недавно услышанное из уст Никаэль заклинанье: «лень Бельфегора». Кровать вдруг стала твëрдой как камень, и сотни мерзких, липких рук придавили тело к нему.       «Отвратительно», — по уху скользнул холодный, чуть влажный палец. «Ты отвратительна», — вновь шепнул чей-то голос, и одна из рук, погладив Шаму по лицу склизкими пальцами, зажала ей рот, давя на скулы и подбородок. «Умири, отвратительное ты, отродье», — послышался ещë один голос, и уже другая рука, игриво проведя по шее девушки, тут же сдавила еë. Крик превратился в отчаянное мычанье, перешедшее в хрип. Сквозь неплотно сомкнутые губы в рот просочилась что-то кисло-горькое, обволакивая собой гортань. Шама дëрнулась, порываясь подняться. Множество пальцев, тут же впились в гудь, живот и бока, ноги и руки. Пульсирующая боль наполнила тело, вновь прижимая девушку к холодному камню.       Боль! Совершенно адская, не сопоставимая ни с чем до сего момента, пронзила плечë, и потекла по жилам, точно кипящее масло. Шама болезненно заскулила, чувствуя как пламя выжигает нутро. Руки всë ещё впивались в плоть, но больше не прижимали еë к камню — просто вдавливали в постель, и это было уже не так ужасно. Шама чувствовала под собой мягкую перину. Простыня поверх была влажной и горячей — от пропитавшего еë пота, смятой — от метаний, и каждая складка неприятно впивалась в ноющее тело. Дышать стало легче, горло уже ничто не сжимало. Шама глубоко вдохнула. Воздух пах спиртом и гнилью, что перебивали собою все прочие запахи. Лба коснулась ледяная ладонь, стало так хорошо.       — Температура спадает, — констатировал знакомый голос.       «Никки», — подумала Шама. Выдох получился неровным, дрожащим, но вместе с ним из тела окончательно вышел и жар. Шама приоткрыла глаза. Размытому взору явился высокий серо-зелëный потолок.       — Как ты себя чувствуешь? — с заботой спросила Никки.       И было в еë голосе что-то такое, человеческое — инородное, совершенно несвойственное Никки. И Шама не могла понять, приятно ей такое обращение, или от этой интонации она чувствует себя ещë хуже, чем есть на самом деле. А может всë дело в том, что до Никки никто не обращался к ней со столь бескорыстным и искренним беспокойством в голосе? Так или иначе этот вопрос, эти слова поставили Шаму в тупик. Она не знала, что ответить. Обычно девушка без раздумий говорила «нормально» или что-то в этом роде, но сегодня, сейчас у неë язык не поворачивался сказать это «нормально», ибо ей было плохо. Взор был размыт и голова, кажется, немного кружилась. Да, тело уже не горело, его не пробирал холод, но оно было таким слабым… Губы слиплись, и Шама поняла, что сил, дабы ответить, у неë просто нет.       — Молчит значит… — где-то совсем рядом, спокойно-задумчиво заметил другой знакомый голос.       Шама расслышала его не очень хорошо. Веки вдруг стали очень тяжëлыми. Девушка моргнула — потолок совсем поплыл слившись в серо-зелëную дымку.       — Как температура придëт в норму сделаем полное переливание крови. Ей должно стать лучше, — уверенно добавил голос.       «Переливание крови… Зачем?», — снова моргнув, но в этот раз куда медленней, подумала Шама. От света болели глаза, и девушка закрыла их — всë равно она ничего толком не видела. Мрак, как и в прошлый раз, легко и просто принял сознание и тело в свои объятия, однако теперь он был совершенно тихий и пустой. Не было слышно шëпота. Не было и холодных, склизких рук, которые бы душили Шаму. Только тишина и покой. Они казались бесконечными и совершенными, покуда откуда-то извне не донëсся глухой вороний крик, и стук дождя о стекло. Шама медленно открыла глаза, вновь увидев пред собою высокий потолок. Она попыталась подняться, мышцы тот час свело судорогой. Девушка, крепко зажмурившись и поджимая губы, тихонько застонала от сковавшей тело боли.       — Проснулась? — уточнил знакомый голос.       Тишина. Шама жадно глотнула воздух. Она разомкнула веки, но тут же зажмурилась, выталкивая собравшиеся в уголках глаз слëзы, что скатились по щекам влажными, неприятно щекочущими кожу, дорожками.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила Никки.       От той интонации, с которой говорила Никки, Шаме вновь сделалось так легко и спокойно, точно с неë сняли тяжëлую броню. Однако, вместе с этим прекрасным чувством, боль, как будто усилились, или правильнее сказать изменилась? Она была уже не такой горячей и колючей, не разрывала на части плоть. Она была самой простой — ноющей, как от обыкновенной усталости, но была везде. Шама медленно повернула голову на звук еë голоса — Никки сидела рядом.       — Больно, — хрипло прошептала Шама.       Она чуть прокашлялась, отхаркивая кисло-горькую мокроту.       — Больно? — уточнил знакомый, женский голос, Шама кивнула.       Тяжëлый вздох. Шама хорошо его услышала, а после по ушам ударил цокот приближающихся каблуков.       — Регенерация — всегда болезненна, — встав напротив Шамы, начала профессор Менгеле. — Вам повезло, что ваше тело ещë может регенерировать, ибо разложение и регенерация, в вашем случае, процессы взаимоисключающие. Не тошнит? — строго уточнила она.       — Нет, — прохрипела Шама.       — Это хорошо, — чуть кивнув, скорее сама себе, заметила женщина. — Если вдруг будет, ведро рядом. Глотать, даже не смейте, — уже почти раздражëнно произнесла она, снова вздохнула, и спокойно пояснила. — Кровь нигрумов сама по себе является весьма опасным токсином, когда же их плоть разлагается, к нему добавляется трупный яд — отравление такой смесью смертельноопасно, даже для ангелов. Признаться — это было первое, о чëм я подумала, — задумчиво, даже почти виновато, произнесла она.       — Я в порядке, просто… Просто потеряла много маны, — Шама вновь попыталась встать, но Никки мягко придержала еë, покачала головой.       Шама, дрожаще выдохнув, устроилась чуть удобней, дабы смятые складки простыни не так сильно впивались в кожу. Расслабившись, она выжидающе-внимательно посмотрела на Мелиссу.       — Не-ет… — покачав головой, твëрдо заверила женщина. — В вашем случае — это вообще мелочи… Спасибо сестре Петре, что она составляет столь подробнее отчëты о состоянии студентов. Это натолкнуло меня на определëнные мысли… Но прежде, скажите, Вы помните, что произошло вчера в лаборатории?       — Не всë, — призналась Шама.       Профессор Менгеле вновь вздохнула, и по тому как изменилось еë лицо: нахмурились брови, помрачнел взгляд и опустились уголки губ, — Шама поняла, ничего хорошего она сейчас не услышит.       — Вы из позапрошлого мира сказали мне: «я не обязана знать, что нужно делать или говорить, дабы магия сработала. Мне хватает и простого щелчка пальцев, дабы то, чего я желаю стало былью. Однако же, «знание» значительно сокращает ману, которую я потрачу на «чудо».       Шама поëжилась. Не от этой фразы — она была фактом, который ведьма прекрасно знала. По коже девушки пробежали мурашки, от осознания, что эта фраза была прелюдией к чему-то крайне паршивому, на что придëтся потратить много сил.       — «Синдромом первичного отторжения», — произнесла профессор Менгеле, и в еë словах, Шама услышала свист летящего вниз лезвия гильотины. — Я уже говорила о нëм, может развиваться в острой форме — прогрессируя стремительно, смерть наступает, как правило, в течении трëх — пяти дней; либо, как в вашем случае, в хронической. Развивается медленно, зачастую волнообразно: острые рецидивы быстро сменяются внезапной ремиссией. Рецидив, — тут она показала указательным пальцем на свою голову, — связан с психикой. Спровоцировать его может травмирующее событие, стресс, иначе говоря, — пояснила она.       Шама сглотнула, вспоминая их с Никки разговор годовой давности. Тогда они обсуждали Аву. Тогда это было страшно, но куда больше Шама ощущала гнев. Мир не справедлив, справедливость придумали люди — Шама знала это. Но в тот момент мирится с этим не хотелось, ведь Ава была такой доброй и милой — она не заслужила этого! То что Шама чувствовала сейчас — отличалось. Страх был. Шама чувствовала как он душит еë. Гнев? Нет. Его не было. Только глухой, едкий смех в мыслях и: «я заслужила».       — Если психика крепкая и способна «переварить» случившееся, синдром переходит в хроническую стадию, — продолжала говорить Мелисса. — Полагаю, в вашем случае отправной точкой стало то, что Вы выжили. Признайтесь, хотя бы сами себе, Вы же думали о том: «почему я не умерла вместе со всеми?».       Шама поджала губы. «Почему я?», — этот вопрос терзал еë разум с той самой минуты, как ведьма взяла на руки еë — дрожащую от испуга девочку, перемазанную в саже и слезах. Ад оборвался точно по щелчку пальцев. Запах дыма и жжëной плоти, рёв пламени и стоны — всë это исчезло. Шама помнила тот, первый вдох — воздух пах влагой и хвоей, над головой кричало вороньë… Странно, но запаха ведьмы Шама не запомнила. Впрочем, что бы он ей дал? У Шамы еë имя, титул и сила, но даже зная и имея это, она не смогла ничего узнать о леди Гамме — той, настоящей вечной ведьме чудес, что спасла еë.       — Первый «рецидив», если психика крепкая, проходит почти бесследно. Но каждый последующий будет сопровождаться всë более и более депрессивными мыслями и, ухудшением физического состояния — головокружение, жар и тошнота. Тело будет пожирать само себя, гнить заживо… Я уверена, до позапрошлого года вспышки тоже были. Их просто не могло не быть, учитывая, что Вы выросли в неблагоприятной среде… Осмелюсь предположить, что и отвращение к самой себе Вам навязало окружение, а о том, чтобы кормить Вас человеческим мясом речи и вовсе не шло… Вы хорошо помните, что было в прошлом году? Я о…       — Я помню как ела его, — не дав профессору Менгеле договорить, ответила Шама.       Мелисса кивнула.       — Помните, что Вы чувствовали в моменте? — спросила женщина.       Шама кивнула, и лицо еë исказила улыбка — довольна, говорящая больше всяких слов. «Отвратительно», — пождав губы, коря себя за эту секундную слабость, подумала Шама. Лицо еë прияло обыденное, спокойно-безразличное выражение.       — Я не буду осуждать, — вновь вздохнув, произнесла Мелисса — она всë поняла. — Человеческое мясо и кровь — это единственное, помимо плоти и млечного сока самих ангелов, что Вы можете употреблять в пищу извлекая при этом максимум пользы для организма. Без этого Вы просто умрëте — регенерация откажет, разовьëтся гемофилия и всë, смерть… — спокойно произнесла она и, немного помолчав, продолжила. — О том, что произошло вчера я знаю. Ваша же психика просто не смогла «переварить» это и стëрла из памяти. Буду откровенной, это плохо. Мозг всë помнит и, так или иначе он будет пытаться обработать информацию — из-за этого появляются кошмары, — начала пояснять Мелисса. — Они размывают грань между одним рецидивом и другим, по сути лишают организм возможности восстановится приближая…       — Сколько? — обрывая профессора Менгеле, твëрдо спросила Шама.       — Полгода, в лучшем случае, — спокойно констатировала женщина, после, уже мрачно добавив. — Если ничего не делать, болезнь может развиться в острую форму, и Вы умрëте в течении пары дней.       — Тогда, позвольте мне умереть, — прикрыв глаза, попросила Шама.       — О чëм ты говоришь? — испуганно, почти воскликнула Никки.       Шама поморщилась. Эти слова, эта интонация… Они были настолько физически болезненными, как будто кто-то полоснул лезвием по коже. Шаме не хотелось открывать глаза, не хотелось смотреть на Никки, поэтому она просто повернула голову, разглядывая теперь серо-зелëную каменную кладку стены.       — Я заключила с тобой сделку только потому, что всё равно ничего не теряла, — начала Шама.       Она говорила медленно, неторопливо проговаривая каждое слово, дабы не потерять твëрдость и спокойствие голоса.       — Мне было абсолютно всë равно — смогу я выполнить все условия или нет… Скажу больше, тогда — смерть, была бы лучшим решением всех моих проблем.       — Если бы ты тогда хотела умереть, то просто позволила бы убить тебя, — ответила Никки.       Еë голос был обыденно ровным и тихим, но Шама отчëтливо слышала в нëм не человеческое, холодное раздражение и возмущение.       — Ты предложила мне сделку, потому что не хотела умирать, — чуть громче, уже с некоторой злостью, подытожила Никки.       Сглотнув, Шама поджала губы. Это была правда. Правда совершенно неудобная и омерзительная, для неë… И Шама прекрасно это понимала. Она не хотела умирать ни тогда, ни сейчас, но… Смерь, что сейчас, что тогда — была бы решением всех проблем и финальной точкой, счастливо завершающей сказку для всех.       — Ты столько сил вложила в то, чтобы спасти Аву, — тоном уже, привычно, спокойным продолжила Никки. — Тогда, у нас не было, буквально, «ничего», но теперь, когда у нас есть «всë», ты отказываешься спасть саму себя.       Упоминание Авы задело Шаму сильнее, чем той хотелось бы. Она вспомнила: еë очаровательное личико усыпанное веснушками; неловкую, и от того невообразимо милую улыбку; большие голубые глаза полные задумчивой-печали; огненно-рыжие хвостики… «Авы больше нет», — до скрипа стиснув зубы, про себя добавила Шама. Шама не спасла еë, она еë убила! Шама всë ещë жалела, что не предложила разделить Аву и Аурум на пополам, сохранив жизнь обоим — такая магия была ей подвластна, она могла это сделать. Могла! Но промолчала… Она безмолвно наблюдала, как это чудовище выглодало Аву изнутри, заняв тело. У Авы всë ещë было очаровательное личико усыпанное веснушками, но еë улыбка была холодной, острой как лëд; взгляд пустой, как чëрная бездна; она больше не собирала волосы в хвостики, боле того, еë волосы и вовсе, кажется, стали светлее… Она уже и внешне, на Аву то и не походила. «Аурум», — вздохнув, заключила Шама.       — Я превратила еë в чудовище, — раздражëнно заметила Шама и повернулась на другой бок.       Тело пронзила боль, и Шама вновь стиснула зубы, но в этот раз сдерживая скулëж.       — О чëм ты вообще говоришь? — голосом, уже как будто севшим, растерянно спросила Никки.       На самом деле в этот момент ей хотелось кричать, схватить Шаму за плечë, перевернув еë на спину, посмотреть в лицо. Но Никки лишь смотрела в спину девушки. Мелисса осторожно, неуверенно коснулась еë, мягко погладила по спине. Никки, медленно выдохнув, опустила голову, глядя теперь на свои колени.       — Препарат, который я Вам ввела, действует двенадцать часов. У Вас есть время до вечера, дабы обдумать своë решение, — начала Мелисса. — Препарат нужно колоть строго по времени, поэтому если передумайте — дайте знать, ибо промедление — вызывает привыкание организма к препарату и, как следствие снижает его эффективность до нуля, — предупредила она.       — Спасибо, — едва заметно кивнув, произнесла Шама.       — Отдыхайте, — всë тем же тоном произнесла профессор Менгеле.       Шама услышала цокот еë каблуков. Дважды чуть скрипнула дверь. Звук растворился где-то в дали. Шама прикрыла глаза. Внезапно, но она ощутила невероятное облегчение. В этот раз никто не водил еë по девяти кругам Ада. Никто не спрашивал еë об обстоятельствах, которые принуждают еë к мыслям о смерти. Никто не пытался втолковать ей то, от чего она отказывается, выбирая лишить себя жизни. Никто не давал ей ложной надежды что, там, дальше всë будет хорошо, что со всем можно справиться. Никто не ломал еë волю, возвращая силы и желание жить. Профессор Менгеле с ней не сюсюкалась, не пыталась узнать о причинах и отговорить, она просто приняла еë желание умереть, напоследок напомнив, что передумать можно только до вечера. И, Шама впервые почувствовала себя понятой. Люди — они никогда не могли, а наверно и не хотели понимать того, что она чувствует…       Она видит даже в темноте. Она имеет острый слух и обоняние. Любые раны заживали на ней в момент. Она никогда не болела тем чем болеют люди. Она намного выносливей. Еë тело — совершенно! Еë тело испытывает вечный, ничем не уторимый голод…       Она лучше всего чувствовала запах крови — свежей или уже высохшей — не важно. Этот аромат дурманил разум. Возможно именно поэтому Шаму всегда больше привлекали девочки. От них постоянно пахло кровью. Это никогда не была влюблëнность или нечто большее, это был голод. Она смотрела на их тонкие длинные шеи, мечтая впиться в сонную артерию, дабы горячая кровь наполнила рот. Она смотрела на их белые руки, видела тëмные вены, что просвечивали сквозь нежную кожу и мечтала пригубить их запястья. Это было отвратительно, но в дни, когда у девочек шла кровь, она мечтала уложить их на постель, раздвинуть их ножки и, там, вылизать еë всю…       Шама была хорошей девочкой: ей объяснили правила; еë научили манерам; она не трогала людей; она не подходила близко; она только смотрела и молча облизывалась, глотала слюну. Голод со временем притупился став обыденностью, на которую Шама уже не обращала внимания. Это было ошибкой… За эту ошибку Шама себя ненавидела, но в тайне мечтала повторить, ибо человеческое мясо, ещë горячее и сочащееся кровью, было настолько нежным и мягким, точно зефир, только не сладким, а немного солоноватым с металлическим привкусом — раде этого деликатеса можно и убить! И Шама понимала, однажды она снова сорвëтся. «Я должна умереть», — открывая глаза и видя пред собой всю ту же стену, подумала Шама.       — Никки, — тихо позвала Шама, в этот же момент, спиной, ощутив пристальный взгляд девушки. — Ты можешь позвать Саломею, — попросила она.       Никки ничего не ответила, Шама лишь услышала, как она встала, открыла дверь, и еë легкая поступь растворилась в тишине. Тяжело вздохнув, Шама прикрыла глаза. Хотелось спать, и желание это крепло с каждой секундой безмолвия. Дабы скоротать время и наполнить пустоту хоть каким то звуком, Шама начала прокручивать в голове предстоящий диалог, подбирая слова и пытаясь предположить реакцию Саломеи. Шама смутно помнила, что сегодня, уже просила девушку убить еë. Или это было не сегодня? Шама открыла глаза, повернулась на другой бок дабы заглянуть в окно, в котором виднелось тяжëлое серое небо. Сейчас день? А может вечер? Этого дня? Шама надеялась, что да. Во всяком случае ни Никки, ни профессор Менгеле ни словом не обмолвились о том, сколько она проспала.       Шама на миг крепко зажмурилась, возвращая мысли в прежнее русло. Саломея. Шама смутно помнила, что и как ответила Саломея, однако она помнила страх, почти ужас. Свой? Или то была интонация, с которой ответила Саломея? Шама вздохнула. Вновь посмотрела в окно, высокий витраж его покрывали мелкие капли дождя. Шама не слышала его стука, в палате было тихо, и от этой тишины хотелось спать. Зевнув, девушка прикрыла глаза.       Шама не стразу поняла, что в дверь постучали, но вздрогнула, резко раскрыв глаза, когда услышала протяжный скрип. Шаги. Шама осторожно поднялась на локтях, села на колени и, откинув волосы за спину, наконец посмотрела на вошедшую. Саломея стояла напротив, хотя рядом был стул. Еë лицо было почти бледным, но совершенно спокойным. Шама скользнула взглядом по еë фигуре вниз.       — Я оставила его в комнате, — поймав удивлëнный взгляд Шамы, ровным голосом, ответила Саломея.       — Разве оружие не всегда должно быть при тебе? — с некоторым укором спросила Шама.       Саломея чуть покривила губы в горькой усмешке и, немного помолчав, произнесла:       — Сегодня — исключение из правил… — после этих слов Саломея облегчëнно выдохнула, еë улыбка смягчилась. — Я рада, что тебе стало лучше. Сапфир сказал, что это за заклинание, — присаживаясь, произнесла она, и, немного помолчав, удостоверяясь в том, что собеседнице интересно еë послушать, продолжила. — «Уныние Бельфегора». Достаточно одного непродолжительного зрительного контакта во время произнесения… Мы же внимали каждое еë слово, движение!.. Он сказал, что даже у меня получилось, — с усмешкой заметила девушка. — Его можно использовать как прямым заклинанием, так и завуалированием в словах. В нашем случае это было «усните».       Шама опустила взор, вспоминая первое изречение Никаль. Заклинание пряталось в сочетании слов: «Убить. Сейчас. Нет. И. Так. Ежели». Что же до второго… Губы Шамы тронула кривая улыбка, когда она прокручивала в мыслях слова женщины, брошенные в явном раздражении: «Упокойся, Сия, Непокорная Идиотка». «Она назвала меня идиоткой… Полагаю, она была права», — про себя подытожила Шама.       — Сапфир сказал, что противостоять заклинанию можно, но сложно — нужно в первые семь секунд успеть причинить себе вред. А вот антизаклинания как такового нет, — продолжала Саломея.       — А я использовала «heilen», теперь понятно куда делась вся моя мана… — с едкой усмешкой, заметила Шама.       — А себя ты лечила? — неожиданно, в первую очередь для самой себя, поспешно уточнила Саломея.       — Нет, — отрицательно качнув головой, начала Шама. — Я обычно не использую магию жизни на себе — это пустая трата маны. А тебе вскрыли вены. Нужно было быстро остановить кровь, — пояснила Шама, невольно заметив как осторожно, но от того не менее тепло улыбнулась Саломея.       — Сапфир сказал, что у заклинания есть последствия: сонливость и головокружение, слабость, тошнота… Возможно это тоже повлияло на твоë состояние, — предположила Саломея.       «Возможно», — мысленно повторила Шама. Она вновь посмотрела на Саломею с удивлением отметив, что за эти три месяца девушка не изменилась, лишь стала чуть чаще говорить о себе в мужском роде. Но разве это важно? Шама всегда видела в ней только инквизитора. Однако, если раньше осознание этого вызывало у Шамы довольную, ядовитую насмешку, то теперь… Ничего? Или всë же… Да, теперь в этом осознании было что-то успокаивающее. Губы Шамы тронула лëгкая, мягкая улыбка.       — Вчера я поняла, что в списке людей, которых я ненавижу, стало на одного человека меньше, — тихо, тщательной подбирая слова, начала она. — Сегодня я узнала, что, если повезëт, то проживу ещë полгода, поэтому…       Саломея невольно поджала губы, вопрошающе вскинула одну бровь, с недоверием и непониманием глядя на собеседницу.       — Убей меня.       От этих слов Саломея, кажется, вздрогнула. Голос Шамы в этот момент был так спокоен, что от него кишки скрутились в тугой узел, на лбу выступил холодный пот. Саломея резко подалась вперед, прислоняя ладонь ко лбу девушки.       — Жара вроде нет… — севшим голосом, произнесла Саломея.       — Я серьëзно… — всë тем же тоном ответила Шама.       Лицо Саломеи сделалось бледным, она судорожно сглотнула, в мыслях произнеся лишь одно слово: «нет…».       — Год назад, когда мы с Никки заключили сделку, счастливый финал сказки был одним из условий… — опустив взор, неторопливо начала пояснять Шама. — Она смотрела на эту историю со стороны. Полагаю, она менее предвзята, но я… Да, возможно если бы не я, Эми всë равно бы умерла, но у меня была возможность сохранить ей жизнь. Если бы только я сразу была внимательна…       Шама, чуть нахмурившись, стиснула зубы. Не то что бы образ мëртвого тела девушки мучил еë в кошмарных снах… Нет. Просто это было то, о чëм вспоминать не хотелось, однако забывать случившееся было нельзя. Смерть Эми была прямым доказательством правдивости слов: «чем больше сила, тем больше и ответственность». К сожалению, дабы полностью понять смысл этой фразы, Шаме пришлось оступиться, увидев, к чему приводит излишняя самоуверенность…       — Да, возможно если бы мы не вмешались, Ава бы тоже умерла.       То что для неë Ава и так умерла, Шама добавлять не стала. Смирится с этим было чуть ли не сложнее, чем со смертью Эмилии. И в том и в другом случае двушку грызи вина и гнев. Вот только Эми убили внезапно. Шама не видела этого и не могла помочь… Еë смерь походила на отрезвляющую пощëчину — молниеносную. Она жгла кожу и растекалась болью, кажется по всему лицу, но быстро утихала. Ава же умирала медленно. Шама наблюдала за тем как исчезает блеск в глазах рыжика, она могла помочь. Еë смерть походила на порез листом бумаги — рана совсем небольшая, но сильно кровоточит и заживает очень медленно, отравляя последующие дни острой болью.       — Воскрешать Эми уже поздно. Да и вышло бы сделать это по-тихому, после поднятого шума? Пришлось бы править воспоминания многим людям… Я могла бы разделить Аву и Аурум, и обе были бы живы, но имела ли я вообще право предлагать такой вариант? Они изначально были единым целым и поделив их пополам, были бы они полноценными людьми? Нет… Но я всë же жалею, что даже не предложила этого. Думаю, во всей этой истории Ханни повезло больше всего. Она нашла сестру и друзей, если нас можно назвать друзьями. Магия начала поддаваться ей. Ханни сообразительная девочка и быстро учиться. Она станет хорошей ведьмой. Остаëшся только ты… Моя смерть — это и есть точка. Так все герои обретут счастливый финал. Тебе не обязательно рубить мне глолову, можешь сжечь меня на костре — это точно меня убьëт. Тебе даже нет необходимости придумывать дело. Я сделала и наговорила достаточно.       После этих слов в палете повисла тишина. Шама подняла уверенный взор на Саломею. На лице девушки застыла непроницаемая маска ожидания, растерянности, но в глазах читался всë тот же ужас, беспокойство.       — Ты вообще соображаешь, что говоришь? — Саломея произнесла это быстро, напряжëнно и как будто бы с тонкими нотками ярости.       — Я обещала, что в итоге все герои будут счастливы. Ава вернула свои воспоминания. Ханни больше не одна. Никки увидела этот финал. Я, мечтающая умереть, умру. Ты же избавишься от проклятья, — твëрдо пояснила Шама.       — А что потом? — удивляясь собственному самообладанию, спокойно спросила Саломея — в голове эти слова звучали почти взбешëнным криком. — Ты об этом подумала? Ты правда думаешь, что все они будут так же счастливы после того как ты умрëшь? А когда узнают, что это сделал я? Даже если ты об этом просила… А я? — чуть нахмурившись, но всë же не срываясь на крик, спросила она. — Ты обо мне подумала? Хочу ли я твоей смерти? Хочу ли я убивать тебя? — уже с отчаянной мольбой, заключила Саломея.       Над ухом точно щëлкнули пальцами, и Шама вздрогнув, вдруг поняла, что в горле появляется неприятно знакомое, давящее ощущение. И нет, это была не тошнота…       — Тебе не обязательно умирать, — осторожно заметила Саломея.       Шама поджимая дрожащие губы, опустила голову, чувствуя как глаза наполняются слезами: «почему?». Уши заложило. Она больше не слышала, что там ещë говорила девушка, лишь монотонный звон. Саломея аккуратно положила руки на плечи Шамы, чуть сжала и позвав по имени, мягко встряхнула. Шама неуверенно подняла голову, ощущая как по щекам текут слëзы: «почему?». Взор опять помутнел, но Шаме не больно то и хотелось, дабы он прояснился. Из рук Саломеи хотелось вырваться, отвернутся к стене и сжаться в комок, но силы, кажется, окончательно покинули девушку. Из тела точно вынули стержень, и Шама смогла лишь безвольно осунуться. Лицо еë наполнял жар. Шама впервые чувствовала как щëки еë наливаются краской. Крепко зажмурившись, не в силах унять слëзы, Шама прошипела: «отвратительно…».       Саломея, явно не ожидавшая увидеть этих слëз, несколько секунд сидела в ступоре, всë таж же держа Шаму за хрупкие, дрожащие плечи. Что говорить дальше она не знала, поэтому, поддавшись невесть откуда взявшемуся желанию, Саломея осторожно привлекла Шаму к себе, заключая в неуверенные объятия. В этот момент Шама вновь подумала, что ей нужно оттолкнуть девушку, но вместо этого она, всхлипнув, прижалась к Саломее, теперь ощущая не только тепло еë рук, но и тела, слушая стук еë сердца. Поняв, что Шама не только не отстранилась, но и, кажется, прижалась плотнее, Саломея осмелела и крепче обняла девушку. Шама, дрожаще выдохнув, расслабилась. Последний раз ей было так же тепло и спокойно ещë в детстве, на руках ведьмы, что вынесла еë из объятого пламенем замка.       — Я читала, что любое, даже самое страшное проклятье можно снять, если наложивший его передумает, — спустя пару минут молчания, ещë дрожащим шëпотом, начала Шама. — Но мне не известно ни одного случая, когда бы это было взаправду, возможно потому, что слабые чары легко развеять, а сильные… Легче убить того, кто проклял, чем заставить его простить…       — Сапфир говорил, это возможно, — вновь дивясь тому, что собственный голос звучит спокойно, произнесла Саломея. — Я склонен верить ему.       Шама открыв глаза, чуть улыбнулась и мягко отстранившись, вытерла слëзы, подняла взор на Саломею.       — И всë же… — голосом уже спокойным, почти нежным, начала Шама. — Нам с тобой примерно одинаково осталось, поэтому… Прошу тебя, пообещай мне, что убьëшь меня, если в один прекрасный момент, ты не узнаешь в ведьме, что будет пред тобой, меня. Пообещай мне, что убьëшь меня, если от меня останется только это тело, а сознание исчезнет, — с этими словами Шама протянула Саломее руку.       Саломея, прикрыв на миг глаза, шумно выдохнула. Она вспомнила произошедшее вчера в башне. Тогда, там, от Шамы осталось только тело, и то, в нëм едва ли можно было узнать черты ведьмы: слишком худая и бледная; еë волосы были совершенно чëрными, глаза пустыми; еë руки были чëрными по самые локти, а ногти превратилась в острые изогнутые когти. «Позорище», — заметила про себя Саломея. Она должна была убить Шаму! Но вот же — Шама сидит напротив… Если бы трия дня назад Саломея убила ведьму, то, очевидно, сегодня бы они не говорили, и вообще…       Тело Саломеи окатило жаром. В этот раз уже зажмурившись, девушка вскинула руку ко лбу покрывшемуся испариной. Из жара бросило в холод. Если бы трия дня назад Саломея убила ведьму, то, очевидно, мир рухнул бы окончательно и бесповоротно. Инквизитор мог бы лгать себе, пытаясь уверовать в то, что убил монстра, но стоило только вообразить Ханни, сидящую напротив, как рот наполнял горький привкус — точно после испитой сыворотки правды, и истина оказывалась проста — он убил бы друга, опять… Представлять реакцию Ханни на то, как умерла бы тогда Шама, не хотелось даже в страшном сне.       — Саломея? — осторожно, с тревогой произнесла Шама.       Когда она открыла глаза, Шама смотрела почти испуганно, вглядываясь в еë лицо с настороженностью, и от этого взгляда Саломее сделалось совсем дурно. То, что они сегодня сидят здесь и «мило» беседуют — чудо, а чудеса случаются редко. Трия дня назад Саломея о подобном даже не мыслила, но если бы чудо не произошло — она была бы мертва, а Шама осталась бы чудовищем, и далеко не факт, что вновь бы обрела себя…       Саломея посмотрела на протянутую ей руку и, стараясь унять нахлынувшую дрожь, пожала еë в ответ.       — Обещаю, — твëрдо заверила она и, чуть крепче сжав тонкие пальцы Шамы, смотря ей в глаза, добавила. — Пообещай мне, что будешь бороться до конца. Ты подарила чудо Аве, так не обделяй же этой магией себя.       Шама ничего не ответила, лишь задумчиво кивнула.