Помощь. VIII
9 марта 2026 г., 07:27
— Онаферэль, — где-то совсем рядом прозвучал леденящий душу шёпот.
Запах крови — горячий, металлический — ударил в нос раньше, чем Нанакару успела осознать себя. Девушка резко открыла глаза! Вокруг темно. Не достаточно темно, дабы совсем ничего не видеть… Она могла очень хорошо различить свои босые ступни. Нанакару ощущала, что кожа их липкая от крови. Кровь не еë — она алая и ещë тëплая. По бокам и прямо напротив — три алых свечи: «полагаю ещë две сзади», — спокойно рассудила Ру. Это их тëплый, золотистый свет озарял еë ноги, пентаграмму и три тонких, бледных руки с перерезанными запястьями. Тела жертв, а уж тем более лица, девушка не видела — их поглотил мрак.
— Онаферэль, — уже чëтко произнёс незнакомый, женский голос.
Ру пошевелила пальцами на ногах. Зачем? Девушка сама не знала ответа на этот вопрос. Местами подсохшая кровь неприятно стягивала кожу. Ноги хотелось помыть. Нанакару подняла взгляд, глядя теперь прямо перед собой и с трудом различая стоящую напротив женщину. Она невысокая, худая и бледная — настолько, что под еë левым глазом, даже в такой тьме, можно различить родинку. У неë длинные, возможно, чëрные волосы.
— Онаферэль, — повторила за ней Ру тихо и медленно, точно пытаясь распробовать имя на вкус. — Кто это? — чуть склонив голову на бок, добавила она.
— Это твоë имя. Ты разве не помнишь? — спокойно, но всë же не сумев скрыть тонких нот растерянности спросила женщина.
— Это не моë имя, — уверенно ответила Ру. — Меня зовут Нана-ка-ру, — по слогам, пояснила она.
— Нет, — чуть качнув головой, твëрдо произнесла женщина. — Это плохо, что ты всë забыла, — добавила она.
Ру в ответ нахмурилась, но ничего не сказала, всë ещë пытаясь понять, что происходит. Немного помедлив, женщина подошла ближе, и Нанакару смогла понять, что волосы у неë были не чëрные, а болотно-зелëные, как и глаза. Уши необычной формы — длинные и острые, почти как у демонов.
— Кто Вы? — наконец спросила Ру.
— Воля Бездны, — с этими словами женщина плавно взмахнула рукой, протягивая Нанакару раскрытую, совершенно чëрную ладонь с длинными тонкими пальцами, на которой, из слабой вспышки света, явилась маленькая стеклянная бутылочка с чем-то тëмным внутри. — Выпей.
Ру не поняла почему, но послушно взяла еë, осторожно открыла пробку…
— Что это? — на миг замерев, вдыхая тяжëлый железистый запах, спросила она.
— То, что вернет тебе память, — с мягкой улыбкой, ответила женщина.
Ру, запрокинув голову, вылила в рот всë то немногое содержимое флакончика. Холодная жидкость коснулась еë языка. Ру проглотила. Девушка не сразу поняла вкус — немного металлический, чуть солоноватый с мерзкой сладостью, напоминающей протухшие яйца, в конце он обволакивал всë нутро едкой горечью. Желудок мгновенно сжался в тугой узел, послав вверх волну тошноты.
Середина лета. 29 Фовоса. Среда.
Нанакару, резко распахнув глаза, с хриплым, рваным вдохом вскинулась на постели, и едва успевая свеситься с края кровати, выблевала всë, что было в желудке. Горло горело, сердце бешенно колотилось о рëбра, ныли лопатки. Тяжело выдохнув, Ру расслабилась, теперь просто вися вниз головой, чувствуя, что с нижней губы ещë тянется мерзкая, липкая нить слюны. Еë нос всë ещë чувствовал металлический запах крови, но теперь перемешанный с лëгой кисловатой вонью. Нанакару дрожала. Лоб еë покрывала испарина, а ночная сорочка, пропитанная потом, прилипла к спине. Пред глазами, по полу, расползалась тëмная лужа. Ру видела, что часть еë волос упала прямо в неë и теперь пропитывалась рвотой.
Пару минут спустя, немного придя в себя и поняв, что боль в спине никуда деваться не собирается, а от еë скрюченного положения только усиливается, Нанакару поднялась, устроившись на боку, с краю кровати. В комнате стоял мягкий мрак и тишина. Была ночь, но сколько конкретно времени — Нанакару было всë равно. Она прикрыла слипающиеся глаза, еë разум отчаянно пытался понять, что такого она могла съесть, из-за чего еë стошнило: «перловка? Мясо? Нет… Раньше же такого не было. Чай? Нет, точно не чай. Перловка или мясо? Наверно перловка. Демоны же не едят траву. Наверняка, однажды, это должно было случиться…».
Подниматься не хотелось. Ру казалось, что под лопатками у неë что-то шевелится, пульсацией отдаваясь во всей спине. Боль стекала вдоль позвоночника, от неë немели бëдра… Хлопком в ладоши Нанакару зажгла свет. В первую секунду девушка крепко зажмурилась, но, щурясь, всë же открыла глаза и с трудом приподнялась на локтях. То, что она приняла за отвергнутую желудком перловку, на деле медленно растеклось по полу густой, чëрно-красной кровью, что в свете свечей немного поблëскивала золотом. Ру вновь задрожала. На коже еë выступил липкий, холодный пот.
Боль в лопатках стала пронзающей, будто что-то острое рвалось из них наружу. Поднять руки, казалось непосильной задачей, но Ру всë же потянулась к горловине ночнушки. Жмурясь и, до скрипа, стискивая зубы, Нанакару рванула ткань в сторону, и она с треском разошлась вдоль короткого рукава, опадая на ноги девушки.
Дрожащими пальцами, Нанакару коснулась лопаток, но это лишь усилило боль. Кожа под пальцами была горячей и натянутой до предела, под ней отчетливо прощупывалось что-то твёрдое, но в то же время упругое. С трудом выгибаясь, так, чтобы можно было хоть немного взглянуть на собственную спину, Ру увидела, что кожа вокруг лопаток покраснела и опухла, образовав два бугра.
Боль превратилась в пульсирующий ритм, вторящий бешеному стуку сердца Нанакару. По еë виску скатилась крупная капля пота. Очередная волна боли прокатилась по еë позвоночнику, ударяя в голову. Ру, тихонько застонав, согнулась, прижимаясь лбом к кровати — промокшая от еë пота простынь немного остыла и теперь дарила коже приятную прохладу.
Нанакару, скуля, сжала подушку, закусила еë уголок, ощущая как на спине рвётся кожа, как по рёбрам стекают тонкие, холодные струйки — слишком густые и вязкие для пота. Из еë разорванной плоти проступили липкие, чёрные перья. Часто и глубоко дыша, Ру зажмурилась, до треска наволочки, впиваясь ногтями в подушку. Разрывая кожу вдоль позвоночника, из еë спины вырвались крылья. Девушка испустила дрожащий стон. Перья мокрые, покрытые вязкой, тягучей слизью расправились, забрызгивая комнату чëрной кровью и ошметками плоти. Ру, медленно выдохнув, отпустила подушку, разжала зубы и обессиленно рухнула на кровать. Спина горела, в голове не было ничего, кроме оглушающей боли и странного, смазанного чувства вины… Ру закрыла глаза… Сон не шëл, но боль как будто притупилась, отошла на второй план, уступая место обрывкам воспоминаний, что неясными вспышками плясали перед глазами.
Тяжело вздохнув, Нанакару тихонько пошевелила крыльями — огромные и мощные, они не шли ни в какое сравненье с теми, что она видела на спинах инбам-адями — едва ли крупнее куриных, совершенно непригодные для полëта… Ру помнила, что когда-то давным-давно, на своих крыльях, она могла летать. Она помнила свежий воздух, наполненный медово-травянистым ароматом одуванчиков, стрекот кузнечиков в сумерках и покой глубокой ночи. Одиночество.
Нанакару, дрожаще выдохнув, сжалась в комок, прячась от света свечей во мраке собственных крыльев… Таков путь в тени, такова участь безликих жриц смерти… Ибо правда проста — адями любили жизнь, тепло и солнца свет. Фемида и еë жрецы не требовали от адями кровавых жертв, они учили их чести, честности и доброте…
Ру помнила, что днëм куталась в чëрный плащ, пряча лицо под серебряной маской. У безликих нет имен и лиц, они как демоны способны изменять свой облик — именно за это адями их боялись и презирали… Безликие отдали свои души Смерти при жизни, дабы уподобится самым страшным тварям! Дабы беречь мир и покой по ночам…
Ру помнила, что пошла на это сама, она хотела оберегать сны адями… Нет! Ру знала, что в служении Спеси приятного мало, что в еë храм не придут адями — их лица искажались от страха стоило только произнести имя богини, их лица искажались от страха стоила только Ру показаться днем… Ру помнила: как зачерствело еë сердце; как серебряная маска приросла к лицу, и глаза наполнила пустота; как чëрный плащ стал единым целым с телом, а меч продолжением правой руки… Сначала ей просто стало плевать на них на всех, она делала свою работу — убивала демонов ночью, а днëм упокаивала адями, принося их души богине, а тела земле. Одиночество стало обыденностью… Но презрение — медленный яд. Каждый взгляд, каждый шëпот за спиной — они шлейфом тянулись за еë чëрным плащëм, пока тишина не сменилась неукротимым, яростным гневом!
Ру помнила ту ночь, она вдруг подумала, что хочет дабы мир вокруг замолчал, что было бы неплохо перерезать глотки не демонам, а адями — тогда им больше не придëтся боятся. «Тебе не обязательно убивать их», — Ру помнила его голос — нежный, но мудрый — он был слаще мëда, пьянее чем вино: «они боятся ночи? Они боятся той ночи, которую ты подарила им. Так дай им повод для этого страха. Покажи им, какова истинная тьма». И Ру поддалась. Она убрала меч в ножны, скрыла звëзды и луну за тяжëлыми, свинцовыми тучами, оставив лишь беспросветный, давящий мрак. Ру помнила, как века спустя на еë губах вновь появилась улыбка — улыбка вызванная криками адями, что в эту долгую ночь оказались беззащитны пред демонами. Ру помнила, как наслаждалась их ужасом. Она считала, что это справедливо. Если они не ценят еë работу, если плюют ей в след, если так ненавидят еë богиню, так пусть узнают мир в котором Спесь и еë жрецы не охраняют их сны.
Ру помнила, как разверзлось небо, как золотой восход, пролил кровь на небеса и к ней спустилась та, которую адями любили, та которая учила их чести, честности и доброте, и её свет был настолько ярким, что причинял физическую боль.
— Онаферэль, — позвала она.
Ру не помнила, чтобы в еë голосе была хоть толика гнева, он был по-настоящему нежен и полон печальной ласки.
— Пойдëм со мной, я отчищу твою душу от скверны.
Ру помнила, как на глаза навернулись слëзы, как спало наважденье, оставляя после себя лишь жгучий стыд. Ру помнила, как протянула к ней руку, как коснулась еë тëплых пальцев, как мир поглотила тьма… Ру помнила, как запястье обожгло тепло руки Люциферэль, она помнила еë испуганный крик и тишину…
***
Когда-то давным-давно далëкое королевство оберегали два ангела. Одна, как солнце светла, вторя, темна как безлунная ночь. Одна всеми любима, лик же второй сеял страх… Когда-то давным-давно в далëком королевстве жила одинокая и всеми презираемая ангел… Онаферэль, та, понять и принять которую смог лишь отец лжи. Хоть душа еë чиста была и безгрешна, но неукротимый гнев терзал еë разум. Отец лжи даровал ей магию, и Онаферэль воспользовалась этой силой дабы явить адями безлунную ночь, которой они так боялись. И продолжалось это до того дня, пока Люциферэль не озарила праведным светом еë заплутавший в собственной тьме разум. И рекла Люциферэль: «возьми мою ладонь, я избавлю твою душу от нечестивой злобы». И протянула Онаферэль к ней руку, моля о помощи и спасении, однако душа еë настолько отяжелела от скверны, что никакой свет не мог разогнать еë тьму. И утянул отец лжи ангела на пятый слой бездны, в смрадные болота, обрекая на вечную борьбу с самой собой. Такова была плата за еë гнев.
