Фитнес-центр "Голубая устрица"

      Если бы Леоне умел рисовать, то он написал бы картину, где точеный, с чуть вздернутым носом профиль Бруно ласкает мягкий, словно у Караваджо, свет, льющийся из открытого окна, подернутого легким тюлем. Если бы Леоне мог писать песни, то он воспел бы эти губы и пушистые ресницы, ложащиеся тенью на чуть округлые щеки каждый раз, когда Бруно моргал, самыми чувственными стихами, вложив в их строки всю свою нежность к нему, весь свой трепет перед его личностью. Но Леоне не знал музыкальной грамоты, да и художественные навыки у него остались на том уровне, что преподают в общеобразовательной школе на уроках изобразительного искусства, зато он мог проплыть за эти синие, как васильковое поле, лучистые глаза стометровку ровно за пятьдесят пять целых и две десятых секунды*. А Наранча, его подопечный, не мог ни за какие сокровища мира даже хотя бы за минуту тридцать баттерфляем, и это было второй вещью, волновавшей Леоне сильнее всего, сразу после его безответных чувств к непосредственному начальнику, а ведь до региональных соревнований, к которым Леоне готовил Наранчу, оставалось чуть больше полутора месяцев.       — Плохо, Наранча! В чем дело? Ты даже на прошлой неделе лучший результат выдавал, нежели сейчас, — начал было строжиться Леоне, но, обратив внимание, как поникли плечи обычно жизнерадостного и неподвластного какому бы то ни было унынию мальчишки, тут же смягчился. — Сильно устал?       — Есть немного, — не стал отнекиваться или искать себе оправданий Наранча, и Леоне очень ценил его в том числе и за это — за честность перед собой и окружающими.       — Ну, давай, выкладывай, что стряслось, — он присел рядом с ним на бортик бассейна и опустил свою широкую ладонь ему на голову, еще сильнее взъерошив и без того вечно лохматые волосы.       «Ну точно галчонок», — пронеслось в мыслях у Леоне и отозвалось теплом в сердце. Наранча немного помолчал, будто бы собираясь с мыслями, и, глубоко вздохнув, выпалил:       — Ты когда-нибудь был влюблен?       Леоне чуть было не поперхнулся воздухом, в котором внезапно стало слишком мало кислорода. Он чувствовал, судя по характерному теплу, разлившемуся по щекам и кончикам ушей, что немного покраснел, поэтому ему пришлось приложить определенное усилие, чтобы хотя бы голос его не подвел, дав петуха в ненужный момент, и звучал ровно.       — Разумеется, у меня есть определенный опыт… — по молчанию Наранчи поняв, что такой ответ не годится, Леоне продолжил. — …но нельзя сказать, что сильно богатый. В любом случае, ничего из того, что было, оглядываясь назад, большим чувством не назвать, хотя тогда казалось, будто целый мир цветет, даже зимой.       Наранча продолжал молчать, и Леоне добавил:       — По крайней мере, то, что было взаимно, долго не продержалось, да мы и не старались особенно, поэтому я и не считаю это все серьезным. А зачем тебе это? Что, девчонка какая-то в школе понравилась? — Леоне ободряюще ткнул Наранчу локтем в бок.       В ответ Леоне услышал только напряженное сопение.       — Парень?..       — Да нет же! Не интересны мне все эти глупости! Сочинение нам задали написать по Шекспиру, а там центральная тема — любовь, и я уже все сроки сдачи просрал, но как в душе не знал, что писать, так и не знаю! Фуго мне помочь не может, он ведь со мной только математикой занимается, у Антонио я спрашивать стесняюсь, у родителей — тем более, особенно, если они узнают, что у меня хвост по литературе, то мне не жить! Леоне, я знаю, ты шаришь, спаси меня, на тебя одна надежда! — Наранча говорил на одном дыхании и так быстро, что до Леоне дошел смысл сказанного спустя пару секунд после того, как Наранча окончил свою пламенную речь и пытался отдышаться, мертвой хваткой вцепившись в его предплечье и глядя прямо в глаза.       — Сочинение? — Леоне попытался напустить на себя свою фирменную маску из скепсиса и равнодушия. — Тоже мне проблема, я-то думал, что-то серьезное, — Наранча смотрел на него своими огромными блестящими глазами прямо в упор, что в очередной раз растопило якобы черствое сердце Леоне, и он сдался практически без боя, но все же решил немного повыкаблучиваться исключительно ради приличия. — С чего ты взял, что я шарю? У меня диплом юриста тумбочку дома подпирает, а не филолога.       — Да ты постоянно что-то читаешь, в любую свободную минуту норовишь свой длинный нос в книгу сунуть, — будь вместо Наранчи кто-то другой, уже был бы за такое сброшен в бассейн, — ты просто не можешь не шарить!       — Ты прав, Шекспира я все-таки немного знаю… — Леоне выдержал драматичную паузу и наконец в открытую признал свою капитуляцию. — Ладно, пошли, в комнате отдыха как раз никого нет сейчас, все уже разошлись. Помогу тебе с твоим сочинением, если тетрадки с собой.       — Ура! — Наранча подскочил с бортика, явно довольный тем, что добился своего, и побежал к выходу из бассейна.       Леоне поднялся и пошел за ним. Выйдя из зала, он закрыл дверь на ключ и крикнул вслед Наранче, который уже скрылся за углом коридора:       — Но только недолго, а то нас сторож выгонит!       — Хорошо! — голос Наранчи звенел, отражаясь от стен коридора, уже довольно далеко.       Над сочинением они просидели долго, обсуждая формулировки, споря о смыслах, и закончили где-то около часу ночи. Леоне не позволил идти Наранче домой одному, проводив его до порога его дома, который от фитнес-центра располагался примерно в десяти минутах пешей ходьбы. Родители Наранчи уже спали — Леоне позвонил им и предупредил, что они задержатся, так что никто не волновался. Старший сын семьи Гирга, Антонио, был коллегой Леоне, когда они еще вместе работали в полицейском участке, там же и стали друзьями, не разрывая контакт даже после того, как Леоне уволился и устроился на работу тренером плавания — душа у него к этому лежала больше, решил рискнуть и не прогадал. И это именно Антонио порекомендовал своим родителям Леоне в качестве тренера для Наранчи, так что все друг друга давно и хорошо знали, никто ни о чем не переживал.       Убедившись, что за Наранчей с тихим щелчком закрылась входная дверь его дома, Леоне развернулся и направился к ближайшей остановке, где надеялся поймать последний ночной автобус. Теплый ночной воздух ласково трепал его длинные волосы, серебрящиеся в свете луны, а с его губ не сходила легкая полуулыбка.

***

      Из-за позднего возвращения домой подъем на работу дался Леоне крайне тяжело, но все же он не опоздал, хоть и пришлось краситься в автобусе, тихо матерясь каждый раз, когда под колесами оказывалась даже малейшая неровность дороги и мешала наносить черную водостойкую помаду ровно внутри контура. Не прийти в центр вовремя означало подвести и разочаровать Бруно, а такого Леоне допустить не мог, а если и допустил бы, то не простил бы себя до самой смерти. Впрочем, у Бруно из сотрудников никто никогда не опаздывал — те, кто умудрялся получить от него выговор по какой бы то ни было из причин, после беседы тет-а-тет в его личном кабинете еще некоторое время пребывали в состоянии сильнейшего впечатления, близкого к шоку, что было очень заметно остальным и, вне всякого сомнения, производило нужный эффект, так что дисциплина в центре царила железная. И все же все сотрудники испытывали к Бруно теплые чувства, так как прекрасно понимали, что зря он никого отчитывать не будет, а случись что — обязательно поможет, причем не просто словом, а делом.       При всей своей внешней строгости и некоторых странных особенностях в поведении, которые могли смутить или даже напугать неподготовленного человека, Бруно Буччеллати, директор фитнес-центра «Голубая устрица» и преподаватель класса зумбы, был образцом теплосердечности и участия. Когда Леоне устраивался на работу, он обошел не одно, не два и даже не три спортивных заведения, где ему сразу же давали от ворот поворот, узнав, что у Леоне свежая корочка о профессиональной переподготовке, дающей ему право работать тренером, и соответствующего опыта работы нет, и лишь Бруно дал ему шанс, посмотрев не на бумажки, а на удостоверение мастера спорта, и сказал выходить с завтрашнего дня. Леоне не сразу поверил своим ушам, но как осознал, лишь кивнул, попрощался и вышел. Когда за ним захлопнулась дверь кабинета Бруно, где проходило собеседование, Леоне почувствовал, как сильно билось его сердце, будто норовило проломить грудную клетку изнутри и вырваться наружу, и было непонятно, что именно было тому причиной — волнение, радость или пристальный взгляд блестящих синих глаз его уже начальника, который, казалось, видел его насквозь. Если эти глаза действительно могли видеть все, то они наверняка видели и все то темное, что было в душе Леоне — боль от не сложившейся в свое время спортивной карьеры ввиду того, что родители сказали, что ему нужна «нормальная» профессия, несколько лет, убитых на нелюбимую работу, ненависть к себе и своей жизни, которая не такая, какой хотелось бы Леоне видеть — и все же Бруно решил дать ему шанс. Видимо, увидел в нем что-то и хорошее. В ночь после собеседования Леоне в первый, но далеко не в последний раз видел Бруно во сне.       Заметив, что автобус подъезжает к нужной остановке, Леоне со стуком закрыл карманное зеркальце, кинул его в свою спортивную сумку и встал у двери, приготовившись выходить. В окно он заметил Бруно, также подходившего к зданию, в котором располагался фитнес-центр, со стороны метро. Это не было неожиданностью, потому что они часто сталкивались на входе, но Леоне все равно почувствовал предательское тепло, разливающееся по щекам.       Сохраняя внешнюю невозмутимость, Леоне сошел с автобуса и направился ко входу. Было видно, что Бруно уже занес было ладонь над ручкой двери, чтобы открыть ее, но тут он заметил Леоне и приветливо помахал ему. Обычное дело, подумал Леоне, просто поприветствовал на автомате знакомого человека, сейчас скроется за дверью, и мы, быть может, пересечемся в течение дня в коридоре или комнате отдыха, а если повезет, то я даже смогу рассчитывать на светскую беседу, которую я буду прокручивать в голове весь остаток дня, а может, и завтра тоже буду, размышляя о том, что я отвечал все не то и не так и нужно было иначе. Но Бруно не зашел. Он терпеливо дождался Леоне, походка которого хоть отличалась довольно широким шагом, но все же была довольно степенной (о том, что Леоне стоило большого труда не сорваться на бег, как только он заметил, что его ждут, Бруно пока что знать было вовсе не обязательно). Подойдя, Леоне смог разглядеть ямочки на щеках Бруно — тот тепло улыбался ему. Вокруг его глаз паутинкой собрались добрые морщинки, и от этого зрелища сердце Леоне забилось еще быстрее.       — Доброе утро, Леоне, — поприветствовал его Бруно и открыл перед ним дверь, пропуская вперед.       Леоне заколебался на долю секунды, но все же прошел, придерживая за собой дверь, чтобы и Бруно зашел за ним тоже.       — Спасибо, — голос подвел Леоне и прозвучал более сипло, чем ему хотелось бы.       Разумеется, от Бруно это не ускользнуло.       — Что, веселая выдалась ночка?       — Я… Нет, не выспался просто.       — Значит, точно веселая, раз спать не давали, — Бруно лукаво улыбнулся ему, и если бы Леоне был хоть немного таким же проницательным, как он, то смог бы заметить за напускной веселостью толику досады и разочарования, но все же Бруно удалось умело замаскировать то, что ему не хотелось выдавать, по крайней мере, сразу.       Они шли вдоль коридора, и Леоне, осознав, что имел в виду Бруно, остановился и окончательно зарделся.       — Все не так! — Леоне сам не ожидал, что его и без того глубокий звучный голос так прогромыхает в пустом коридоре. — Я вернулся поздно, потому что провожал Наранчу до дома, после тренировки я помог ему со школьным заданием, и поэтому мы задержались, а не…       — Извини меня, Леоне, — голос Бруно звучал очень успокаивающе, мягко и контрастно тихо, так что Леоне тут же заткнулся, боясь не расслышать даже хотя бы слова, — мне действительно не стоило так шутить и лезть не в свое дело, это было бестактно с моей стороны.       — Я не… — Леоне окончательно смутился и потер переносицу кончиками пальцев. — И ты меня прости, что повысил голос.       — Все хорошо, — Бруно улыбнулся, теперь уже ласково, ямочки снова украсили его щеки, — и ты не обязан передо мной оправдываться. Забыли?       — Хорошо.       Дальше они шли молча и, достигнув развилки, остановились.       — Что ж, до встречи, Леоне.       — Увидимся.       И каждый пошел своей дорогой: Бруно — к своему кабинету, Леоне — к бассейну. Пройдя с десяток шагов, Леоне развернулся и крикнул Бруно:       — Я тебе тоже желаю доброго утра!       Бруно, вздрогнув от неожиданности, остановился и тут же обернулся к нему, улыбнулся совсем широко.       — Спасибо тебе! — так же прокричал он в ответ. — Кстати, ты молодец, что помогаешь Наранче!       Леоне ничего не ответил, лишь тоже улыбнулся и, отвернувшись, продолжил свой путь, чувствуя, как греет спину чужой взгляд.

***

      Леоне откинулся на спинку дивана и блаженно вздохнул: было время обеда, и все расслаблялись в комнате отдыха. Какеин что-то оживленно обсуждал с Цезарем, греющим руки об стаканчик своего любимого эспрессо, Триш одной рукой листала ленту Инстаграма, а другой — наворачивала здоровый кусок лазаньи, принесенный с собой. «Счастливая» — подумал Леоне. Сам он уже уговорил свою куриную грудку с куриным салатом и думал, чем заняться до конца перерыва. Привычным жестом расстегнув свою сумку, Леоне вынул из нее увесистый том. Чтение всегда было для него той самой вещью, которая полностью завладевала его вниманием, и Леоне заметил, что в комнату вошел Бруно, только после того, как его черные волосы опустились вуалью прямо перед его лицом, лишив на мгновение дара речи.       — Что читаешь? — Бруно беззастенчиво пялился в книгу Леоне, он был почти до неприличия близко, и Леоне мог чувствовать тепло, исходящее от его кожи, пахнущей мылом и все еще горячей после нескольких проведенных занятий по зумбе.       Очень хотелось провести по ней языком.       Не дожидаясь ответа, Бруно повернул к себе обложку.       — «Крестный отец», значит, — Бруно оставил книгу в покое и присел рядом, почти что касаясь бедра Леоне своим. — Я, к своему стыду не читал. Интересно?       — Я ее уже в четвертый раз перечитываю, — буркнул в ответ Леоне, стараясь не выдать своего смущения от близости Бруно.       — А я вообще мало читаю, если честно. То времени нет, то выбрать не могу, то обсудить не с кем. Но я бы действительно хотел больше разбираться в литературе, особенно сейчас, насмотревшись на тебя, — сердце Леоне от такого откровения пропустило удар. — Может, сходим вместе в книжный магазин, скажем, в субботу? Поможешь мне выбрать что-нибудь, и мне бы очень хотелось послушать, что ты любишь.       «Тебя», — чуть было не вырвалось у Леоне, но он вовремя совладал с собой.       — Хорошо, — удивительно ровным голосом ответил Леоне и, решив быть хоть немного честным, добавил, — с удовольствием.       — Вот и договорились! — Бруно слегка хлопнул Леоне плечу, задел его колено, вставая с дивана, и, не оборачиваясь, быстрым шагом вышел из комнаты.       Когда мурашки, табунами бегающие по коже Леоне, немного успокоились, а сердце поумерило свой бешеный стук, к Леоне пришло осознание — Бруно Буччеллати только что пригласил его на свидание.