Бамбук и слива

he was a punk she did ballet

Родители учат его с детства быть гибким и одновременно стойким перед лицом трудностей и препятствий, приводя в пример стволы бамбука, не ломающиеся ни от сильных ветров осенью, ни под тяжелыми снежными шапками зимой. И, наверное, только взрощенные стойкость и гибкость позволяют Джексону выдерживать все эти боевые действия, регулярно разворачивающиеся на территории пятнадцати квадратных метров. Субтильный и достаточно инертный с виду Джебом умудряется довести его до второй в жизни драки в первый же день их вынужденного соседства. Для студента факультета изобразительных искусств у него оказывается неплохой удар левой и впечатляющий словарный запас, достойный работника морского порта. Джексон, потерпевший за свою достаточно успешную карьеру фехтовальщика не так много поражений, чувствует себя уязвленным и опозоренным, когда оказывается побитым и сокрушенным в ходе сражения за полку в шкафу, забитую альбомами и туго свернутыми листами бумаги. Спустя неделю совместного сосуществования у Джебома обнаруживаются несгибаемый тяжелый характер и поражающая способность привносить в размеренную и расписанную на годы вперёд жизнь Джексона хаос, называемый им самим почему-то порядком. И так скованный сотней правил Джексон воспринимает его глупый свод законов в штыки и едва ли не впервые проявляет баранье упрямство, достойное своего знака зодиака. Прогнуть замороченного и занудного Джебома становится не столько необходимостью, сколько делом принципа. Вернувшись из библиотеки уже перед самым закрытием на ночь дверей общежития, Джексон находит Джебома дрыхнущим прямо за столом в их миниатюрной кухне. Под щекой у него изгвазданное краской полотенце и кисточка с торчащей во все стороны жесткой щетиной. Вонь от открытой бутылки с растворителем стоит такая, что глаза щиплет, и непонятно, как этот горе-художник тут ещё не задохнулся. Обойдя трехногий складной мольберт с какой-то тёмной и фактурной мазнёй, Джексон торопится открыть балконную дверь. С улицы тянет прохладой и свежестью, уходить не хочется, и он задерживается в проёме, чтобы немного подышать перед сном. Спящим, Джебом выглядит безобидным и вполне обычным (насколько может выглядеть обычным студент факультета искусств), так и не скажешь, что утром он кидался тапочками. Наверное, встреться они с ним в других условиях и при иных обстоятельствах, могли бы и подружиться, как подружился Джексон с улыбчивым Джинёном, с которым вместе слушает курс общей педагогики пару раз в неделю и иногда сталкивается во время утренней пробежки на стадионе. Но даже долгая крепкая дружба идеального во всех отношениях Джинёна с состоящим из одних недостатков Джебомом не сможет убедить его, что это вот мирно сопящее сейчас чудовище способно к конструктивному диалогу. Так и не проснувшийся Джебом причмокивает забавно и вытягивает по столу руку с безобразно обгрызанными ногтями. Джексону становится смешно, что такой весь из себя взрослый и крутой Джебом, требующий звать его хёном, грызёт ногти. Он подходит ближе и тихонько подтаскивает к себе одну из оставленных кисточек и кусок пластика с яркими бусинками вязкой краски по периметру. Ткнув кисточкой в зелёный шарик, он высовывает кончик языка и, молясь, чтобы Джебом не проснулся, красит ему ногти один за другим. Джексон торопится и мажет не только ногти, но заодно и пальцы и светлую столешницу. Закончив свое грязное дело, Джексон уходит с кухни и ради разнообразия даже не хлопает дверью. Порывом ветра из открытого балкона с мольберта сносит всё ещё сырой холст, подписанный на обороте словом “Конфликт”. Холст, следуя закону Мёрфи, падает маслом вниз. *** Сначала безмятежно спящему Джексону в нос ударяет едкий запах растворителя, а только потом — пахнущий им же кулак. Прошедший по касательной удар всё равно бодрит не хуже будильника, заведенного сегодня не на привычные шесть часов, а на семь тридцать. Схватившись за нос, Джексон распахивает глаза и не сразу фокусируется на нависшем над ним Джебоме с зелёными отпечатками на щеках. Тот как раз заносит кулак ещё раз, и в голове мелькает паническая мысль, что если сейчас его разукрасят в ответ, Джексона вполне могут не допустить с разбитым лицом на завтрашние университетские соревнования. Но сжатый кулак в последний момент меняет траекторию и врезается в подушку рядом с джексоновым ухом. Джебом встряхивает Джексона пару раз за ворот майки, потом тычет указательным пальцем с ярким ногтем ему в лицо и низко рычит: — Нахрена ты это сделал?! Вместо ответа на вопрос, Джексон кивает на направленный на него палец и говорит: — Классный маникюр. Сам накрасил? Ему, не умеющему вовремя прикусить язык, думается, что его всё-таки сейчас будут бить. Больно и долго. Но Джебом не то давится воздухом, не то всхлипывает, мутузит ещё пару раз ни в чем не повинную подушку и сползает на пол, словно у него сели вдруг батарейки. — Ты считаешь, это смешно, да? Думаешь, что круто пошутил? Джексон, быстро оправившийся от шока, проглатывает очевидное “Да” и хихиканье. Со светлыми волосами, розовой челкой и ярко-зелёными ногтями Джебом выглядит очень экстравагантно и ещё больше становится похожим на гламурного панка. — Я просил тебя не трогать мои вещи, — убито произносит Джебом, колупая тонкий слой зелени на ногте, — неужели это так сложно. — Да ладно, это же просто краска, — Джексон аккуратно ощупывает несильно болящий нос и слезает с кровати, собираясь на всякий случай приложить лёд, — смоешь. Джебом со свистом выдыхает и снова рычит: — Это масло, придурок! Он вскакивает на ноги, замирает посреди комнаты, будто собираясь ещё что-то сказать, но только стискивает плотнее зубы, молча влезает в свою застиранную красную толстовку и вылетает из спальни. На кухне с грохотом опрокидывается стул, потом оглушительно хлопает входная дверь, и становится тихо. *** — Ты сделал что? — Джинён смотрит на него круглыми глазами во время перерыва, пока Джексон в туалете в сотый раз за день намыливает руки мылом, пытаясь до конца оттереть уже побледневшие пятна. Карма его всё-таки настигает, и он умудряется испачкаться утром, пока сгребает со стола брошенные Джебомом зелёные салфетки и ватные диски. — Накрасил ему ногти, пока он спал, — повторяет виновато Джексон и тут же оправдывается, — откуда я знал, что эта дрянь такая стойкая? — Да прекрати ты уже тереть, — Джинён бьёт его по рукам и выключает воду, — кожу сдерешь скоро. Попроси у Джебома растворитель, когда вернёшься. Джексон вытирает мокрые ладони о штаны сзади и кривится. — Боюсь представить, куда он мне его засунет… На улице прохладно, но яркое весеннее солнце всё равно выманивает всех из душных аудиторий наружу под набирающие цвет деревья. Дождавшись Марка, они долго ищут себе свободное место, собираясь обедать в небольшом парке кампуса прямо на траве. — По-моему, ты перегнул палку в этот раз, — говорит Джинён, когда они, наконец, устраиваются, постелив на землю снятые куртки, — поверить не могу, что он тебя по лицу ударил. — Придется извиниться, — неразборчиво мямлит Марк, жадно жующий свой кимбап, — он, конечно, та ещё задница… Джексон цыкает и падает на спину, вытягивая ноги. А то он сам не понимает, что в этот раз облажался. Всё еще отливающие зеленью подушечки пальцев с укором напоминают ему, как ночью он щедро намазывал густую краску Джебому на ногти. Их, небось, оттереть будет посложнее. — Я хотел ещё утром, — нехотя признается он и перекатывается на бок, — но он свинтил сразу после того, как двинул мне в нос. Даже мазню свою не забрал. Правда, половина краски с холста на полу осталась, но, если быть честным, хуже от этого не стало. Джинён надувает щеки и треплет себе волосы, словно раздумывая, стоит ли читать ему запоздавшие, как минимум, на сутки нотации. — Хён, конечно, не подарок, — начинает он осторожно, комкая в руках пустую коробочку от обеда. — Но и ты не именинник, — перебивает его Марк и ржёт, заметив возмущенный взгляд Джексона, — что ты так смотришь? Ни слова неправды! — Ну, хватит, я уже понял, что накосячил! — На эту, как ты выразился, мазню Джебом-хён потратил кучу времени и сил, — выдает менторским тоном Джинён, — он просит тебя ничего не трогать не только потому, что заносчивый засранец. А еще и от того, что не хочет лишний раз всё переделывать. Он поднимается, отряхивает свою куртку от приставших веточек и вешает её поверх туго набитой книгами и конспектами сумки. Выглядит Джинён таким осуждающим, что Джексон чувствует себя школьником, разбившим мячом окно учительской. Вот кто-кто, а Джинён точно выбрал педагогический факультет по призванию. — Джебом бережет руки и просто так кулаками обычно не размахивает, и в нос, думаю, ты получил скорее из-за испорченной работы, а не из-за маникюра. У него послезавтра предварительный просмотр, и будет чудом, если он теперь успеет всё закончить вовремя. *** Джебом не возвращается в комнату ни вечером, ни утром, ни на следующий день. Его непривычно незаправленная постель нервирует так, что Джексон, вроде как решивший и правда ничего больше не трогать, набрасывает на кровать пушистое черное покрывало, создавая иллюзию, что всё как обычно. Чувство вины не то чтобы грызёт, но достаточно ощутимо покусывает и заставляет его неосознанно искать Джебома в шумной толпе студентов. В столовой Джексон беспокойно озирается, выискивая светлую макушку, и как бы невзначай выясняет у Джинёна, что у него Джебом тоже не ночует (Джинён его естественно видит насквозь, но вида не подает). Он рассчитывает, что они смогут пересечься на единственной совпадающей у них паре английского, но тот не является и туда, впрочем, как и большая часть его до ужаса хорошеньких одногруппниц. Преподаватель бубнит себе под нос — “каждый год одно и то же” и как ни в чем не бывало начинает занятие. Даже прогульщиков не отмечает. Возвращение блудного Джебома случается ближе к полуночи второго дня отсутствия. Он, непривычно шумный, неорганизованный и безобразно пьяный, шокирует проснувшегося от грохота Джексона иссиня-черными волосами, выкрашенными в такой же цвет ногтями и смазанной до самого подбородка губной помадой. Джебом суетливо запихивает необъятных размеров сумку за свой рабочий стол и, не раздеваясь, валится на кровать поверх покрывала. Джексон с открытым ртом разглядывает его дырявые на пятках ярко-розовые носки, выделяющиеся на чёрном фоне, и, вздрогнув от чужого утробного всхрапа, выключает свет. Джебом спит, не меняя позы, пока Джексон как можно тише собирается на утреннюю тренировку, спит, когда он забегает переодеться перед занятиями, и продолжает неподвижно лежать носом в подушку даже вечером. Это кажется ненормальным (как вообще возможно столько спать?), и Джексон борется с желанием проверить, не умер ли он там ненароком, но тот поднимается сам, похожий на зомби, и нетвердой походкой уходит в сторону туалета. За плохо закрытой дверью раздается сдавленное хриплое “Охренеть”, и что-то обрушивается на пол, Джексон искренне надеется, что это не Джебом рухнул головой в унитаз, увидев свое отражение в зеркале, и старается уловить хоть какие-то признаки жизни. Тревожная тишина длится и длится, а потом прерывается шумом воды в раковине и резким хлопком двери о косяк. Джексон, успевший, оказывается, задержать дыхание, облегченно выдыхает и опускает глаза на своё недописанное эссе. Отмывшись и переодевшись, Джебом прошлепывает босыми ногами на кухню, оставляя после себя мокрые следы, и совершает разбойное нападение на холодильник. Он опустошает бутылку с водой секунд за тридцать, довольно выдыхает и прислоняется лбом к дверце шкафчика. Пока Джебом стоит так с зажмуренными глазами, с его волос успевает накапать на пол маленькая лужа. — На второй полке есть рамён, — подаёт голос Джексон, — можешь взять. Если хочешь. Джебом неопределенно шмыгает, шарит вслепую рукой и выуживает из шкафа шуршащую пачку самого неострого рамёна, который Джексон только смог найти в магазине (не то, чтобы его диета позволяла есть лапшу). — Вода в чайнике… — он хочет сказать “горячая”, но Джебом потрошит упаковку зубами и хрумкает лапшой прямо так, сухой, — ну, так, тоже можно… Рамён крошится, пачкая всё торчащему у холодильника Джебому губы, подбородок и кофту. Он морщится, когда очередной кусок сыпется на пол, и будто нехотя садится за стол. Джексон сдвигает ноутбук и грязные кружки из-под кофе к краю, давая ему место, и то и дело поглядывает на Джебома, отвлекаясь от экрана. Даже с более-менее нормальным цветом волос и в простой черной кофте с длинными растянутыми рукавами, он всё равно не выглядит обычным. Наверное, всё дело в поблескивающих в ушах сережках, модной стрижке и родинках над глазом (Джексон ни у кого таких не видел). А ещё не видел ни одного парня, кто бы настолько аккуратно смог накрасить себе ногти. Талант художника, видимо, так просто не пропьешь. — С чёрным цветом лучше, — говорит зачем-то Джексон, захлопывая крышку ноутбука, — и ногти ты красишь лучше, чем я. Джебом только молча нахмуривается и, заметно смутившись, натягивает рукава ниже, пряча кисти рук. Кое-где у самых обглоданных заусенцев всё ещё виднеется так и не смытая до конца зелёная краска. — Извини... Хён. Джебом, засыпавший в рот последние крошки из криво разодванной пачки, давится. Джексон подталкивает ему одну из своих кружек с остатками кофе, ждет, пока он перестанет надсадно кашлять и повторяет: — Извини за это. И давай уже поговорим. Пожалуйста.