Бамбук и слива

Краски и бумага всегда были тем, что защищало его от непонятного и слишком стремительно меняющегося для маленького него мира. В белом альбомном листе он мог запирать ото всех свои мысли, страхи и тревоги, мог растечься в нем всеми оттенками палитры не помещающихся внутри эмоций, белый лист всегда был для него верным другом и советчиком, благодарным слушателем и утешителем. Джебом рос, узнавая себя и окружающую действительность через сотни разрисованных страниц: через разорванные в гневе и отчаянии, через спрятанные от чужих глаз, через те, в которых хотелось навсегда потеряться. Джебом вырос, а бумага и краски вдруг предали его. — Не хотелось бы мешать, но ты пялишься на белый лист уже минут сорок, и это немного нервирует, — раздаётся из-за спины, — мне казалось, ты должен сдать работу завтра к полудню. Джебом вопит и роняет кисть с засохшей уже десять раз тушью, Джексон позади тоже взвизгивает, больше, конечно, за компанию, чем из-за испуга. — Вот и не мешал бы, если не хотел, — огрызается Джебом, схватившись за сильно колотящееся сердце. Он наклоняется за укатившейся под стол кистью, а после устало ложится щекой на заляпанную кляксами столешницу. По хорошему, работу нужно было сдать вчера, а лучше на прошлой неделе, но непреодолимый страх всё испортить не дает сделать тот самый первый важный штрих, который задает темп всему ходу работы. — Но ты ещё ничего не начал, чтобы испортить, — удивленно говорит Джексон, и Джебом понимает, что последнее предложение умудрился произнести вслух. Он вздыхает и косится на Джексона снизу вверх. — В мыслях уже всё готово, и я боюсь, что вот здесь, — Джебом тычет пальцем в, по-прежнему, чистый лист, — так не получится. Лучше уж и не делать вовсе. Джексон, с перекинутым через плечо полотенцем, смотрит на него, как на идиота. Для него, человека действия, такой подход кажется диким, потому что если не начать идти, то как можно куда-то добраться? — Ты слишком много живешь внутри своей бестолковой головы, вместо того, чтобы жить здесь. Он отбирает у Джебома кисть, бултыхает ею в баночке с темно-красной тушью и под протестующий писк ровно по центру листа ставит грандиозное алое пятно. — Ты что сделал?! — Держи, — Джексон протягивает ему кисть обратно, — я всё испортил. Джебом смотрит ошалело на расплывающееся пятно, потом перехватывает поудобнее всё еще хранящую чужое тепло увесистую кисть и, пока тушь не высохла, придает кляксе форму. За спиной сопят, и это отвлекает и очень смущает, потому что рисовать перед кем-то — всё равно что вскрыть себе грудную клетку и выставить напоказ всё ещё бьющееся сердце. Джексон, наверное, улавливает что-то такое, потому что отходит и плюхается с разбегу на свою жалобно скрипнувшую кровать. Тушь ложится на бумагу резкими тревожными линиями, кровавыми брызгами и распустившимися вопреки всем страхам цветами. Большое пятно, оставленное Джексоном, похоже на открытую рану, требующую немедленного внимания. Джебом, закусив губу, пытается хоть как-то уравновесить композицию, добавляет несмело новые линии, пятна и точки, надеясь заставить рисунок зазвучать той самой песней, что играет внутри него. Но чувства незавершенности и дисбаланса терзают его, он вслушивается в себя и понимает, что, на самом-то деле, вот так — правильно. Так, как есть сейчас. Незавершенно и нестабильно. — О, сакуру рисуешь? — Нет, это слива мэй, — выдыхает Джебом, борясь с желанием провалиться сквозь землю, когда любопытный Джексон заглядывает опять ему через плечо. Всё-таки, блин, испортил, — бесполезное, ни на что не годное дерево. Прямо как я. Вот дерьмо… Он тянется к листу, чтобы отодрать скотч по периметру и выбросить рисунок, но Джексон придавливает ладонью Джебому руку и частит: — Оставь-оставь, я понял, что это слива, не знаю, зачем так сказал... Чужая ладонь жжет кожу огнем, Джебом вздрагивает и неосторожно сбивает баночку туши, красная тушь пачкает стол и кажется, что это алые лепестки с еще одного неудачного рисунка вырвались за границы листа из-за резкого порыва ветра. Джебом паникует и быстро вытирает бумажными полотенцами потёки, руку всё ещё жжет от касания, а щёки покалывает, и, наверное, его всего заливает краской от злости так же неотвратимо, как тушь сейчас заливает его стол. — От тебя одни проблемы, — пыхтит Джебом и отталкивает его от стола, — умолкни, ради всего святого, и отойди, пока мы ещё что-нибудь не уронили. Тот послушно затыкается и оставляет его наедине бороться с пылающими щеками и красными разводами на поверхности белого стола. Его рабочее место похоже теперь больше на место особо жестокого преступления, а сам он, с перепачканными почти до локтя руками, — на безжалостного убийцу. — Как там твой автопортрет? Не залил? Джебом замирает с комком изгвазданных полотенец в руках и резко оборачивается. — Откуда ты знаешь, что это автопортрет? Джексон выглядит растерянным, наклоняет голову на бок и, размахивая руками, как мельница, сбивчиво объясняет: — Ну, ты… Сам сказал — “Прямо как я”. И правда ведь сказал. Джебом чешет щеку, забыв про тушь, и надеется, что хоть так сможет скрыть свое смущение. — Очень похоже получилось. — На сливу? — На тебя, — пожимает плечами Джексон и, прежде чем Джебом успевает спросить, что тот имеет в виду, выпаливает самую ненавистную и тысячу раз произнесенную другими фразу, — а меня нарисуешь? — Нет! — Джебом швыряется в него комком из полотенец, — как вы все достали… Рисунок с изогнутой пышно цветущей сливовой веткой после долгих раздумий отправляется в папку с другими учебными работами, уж лучше это, чем совсем ничего. Джексон бурчит что-то обидчивое, укладываясь спать, Джебому даже не нужно смотреть на часы, и так понятно, что время около десяти вечера. Плюс-минус минут пятнадцать. Провозившись еще с полчаса, Джебом тоже залезает на кровать, рассчитывая почитать немного перед сном занудный талмуд истории искусств, но всегда дисциплинированному Джексону отчего-то сегодня не спится, и он в очередной раз путает Джебому все карты. — Эй, хён, — тянет он из кокона тонкого одеяла, — а почему факультет искусств? Джебом теряется. И из-за вопроса, и из-за этого его вежливого “Хён”, которого обычно от него не дождешься. — Ну, понятно, что у тебя талант и всё такое, но мне правда интересно. — Захотелось, — кратко отвечает он и старательно делает вид, что читает, надеясь, что от него отстанут, но Джексон хуже назойливой сентябрьской мухи. — То есть, ты сам выбрал? — А кто еще, кроме меня, мог бы это сделать? Тут, конечно, Джебом лукавит, но не может же он сказать, что когда, казалось, все вокруг знали чего они хотят, он беспомощно стоял на перекрёстке жизни и не понимал, куда ему свернуть. Ничего не умеющий и абсолютно бесполезный. Никакой. Родители вдруг решили, что он уже достаточно взрослый, чтобы указывать, что ему делать, а он наоборот чувствовал себя едва вставшим на ноги ребенком. Решение учиться на факультете изобразительных искусств было таким же спонтанным, как и выбор цвета волос перед церемонией поступления. И то, и другое шокировало всех. Даже его самого. — За меня родители решили, — Джексон вытягивается на кровати и пытается дотянуться носками до нижней планки. Выглядит забавно, хотя бы потому, что Джебому этот фокус удаётся, стоит просто распрямить ноги, — у меня, в принципе, не было шансов. Ну, понимаешь, сын тренера сборной Китая по фехтованию и олимпийской чемпионки... Никто бы не понял, подайся я, например, в танцоры. Когда имена твоих родителей гремят по всей стране, хочешь-не хочешь, а приходится соответствовать. Он переворачивается на живот и обнимает подушку. — Я не жалуюсь, не подумай, и очень благодарен родителям за то, что имею. И… И тренер мне мой новый нравится, и учиться здесь тоже классно, и фехтование люблю. Оно же как танцы почти, только без музыки. Джебом косится на него и думает, что Джексон сам себя сейчас уговаривает, как уговаривал всю свою жизнь, что ему нравится то, чем занимается, но лицо у него искренне счастливое и довольное. Глупое чувство зависти растекается по венам и отравляет кровь, делая Джебома едким, как растворитель для красок, которым он и его вещи пропахли насквозь, хочется сказать что-нибудь грубое и злое, вроде того, что Джексон — маменькин сынок, но тот вдруг вздыхает, надувает по-детски губы и бубнит: — Но я всё равно немного тебе завидую.