Бамбук и слива

— По-моему, Джебому нравится Сыльги, — говорит Джексон, глядя на то, как двумя рядами выше Джебом ржёт во всю свою безразмерную пасть. До начала пары еще полчаса, и все они развлекаются кто во что горазд. — С чего ты так решил? — Джинён даже голову не поднимает, быстро переписывая с джексоновой тетрадки забытое задание по английскому. — Ведёт себя, как придурок. Джинён всё же отвлекается и поворачивается туда, где Джебом криво напяливает на себя один из своих уродливых беретов и крайне глупо улыбается. — Он ведёт себя как обычно, — ржёт, прикрываясь ладонью, и снова утыкается в тетрадь. — То есть, ты признаешь, что он — придурок? — хихикает Джексон и толкает его плечом. Джинён на полстраницы чертит кривую линию, цыкает досадливо и пихается в ответ. — Я такого не говорил. Хён может иногда перегибать палку, конечно… — он скашивает взгляд туда, где Джебом корчит отвратительно милую (на его взгляд) рожу для преступно симпатичной Сыльги, морщится и внезапно окрикивает его, — Джебом-хён, остановись, это слишком уже. Сыльги смеется над тем, как Джебом вздрагивает и пристыженно втягивает голову в плечи, потом что-то спрашивает у него и удобнее устраивается на месте, опершись локтем на парту. Джебом, всё ещё смущенный, роется в сумке и вытаскивает наружу потрепанный скетчбук. — Точно нравится! — суфлерским шепотом произносит Джексон и толкает Джинёна ещё раз, — смотри, он её портрет рисует! — Ещё раз толкнешь, и я отсяду! — почти рычит Джинён и вырывает напрочь испорченную страницу, — оглянись, Шерлок, они все друг друга рисуют! Задание, наверное, у них какое-то… Покрутившись на месте, Джексон и правда замечает, что подавляющая часть группы изошников сидит по двое и быстро царапает что-то в таких же, как и у Джебома, небольших альбомах. — А меня он рисовать отказался… — Я бы тоже отказался. — Эй! С чего это вдруг? — Сына, — вздыхает Джинён, — во-первых, тебя бы пришлось приклеить к стулу, чтобы ты сидел неподвижно, а во-вторых, как бы тебе понятнее объяснить… — он задумывается ненадолго, прикусив кончик ручки, а потом говорит, — прикинь, что ты пробежал марафон только что. И вот ты такой уставший и потный стоишь в раздевалке в одних трусах, а к тебе подбегает фанат и требует, чтобы ты пробежал спринт вот прямо сейчас специально для него! Понравится тебе? Побежишь? — Конечно, понравится, — лыбится Джексон, — и побегу! — Ты безнадежен, — бурчит Джинён и с удвоенной скоростью начинает переписывать всё заново. — Да ладно, я понял твою мысль, — Джексон смеётся и хлопает его по плечу пару раз, — но Джебом всё равно какой-то неправильный. Ты посмотри, он же улыбается и пытается шутить. Точно влюбился! — Когда Джебом-хён влюбляется, он, как ты выразился, действительно ведёт себя, как придурок. Из него слова клещами не вытянешь, ходит только и трагично вздыхает, — Джинён ставит точку, закрывает тетрадь и вздыхает, — жалкое зрелище. *** Проходя мимо корпуса со студиями, в которых занимаются студенты факультетов изящных искусств, Джексон немного сбавляет ход. В большинстве не зашторенных и раскрытых настежь окнах горит свет, (хотя время уже позднее и, по хорошему, всем пора бы расходиться), и можно видеть, как кипит за ними насыщенная творческая жизнь. Танцоры танцуют, музыканты что-то там репетируют все разом, создавая безумную какофонию, а художники, работающие в студии на первом этаже, творят… Какую-то дичь. Джексон тормозит и подпрыгивает немного, пытаясь заглянуть в окно студии, из которого раздается знакомая вонь растворителя и громкие ненормальные вопли. Среди смеха и девичьих визгов вдруг угадывается знакомый голос, уверяющий, что он в жизни чего-то не будет делать, что они его не заставят даже за вагон упаковок клубничного молока. Заинтригованный донельзя, Джексон заворачивает за угол и просачивается в двери корпуса. На минуту ему кажется, что он попал в какую-то параллельную вселенную или музей современного искусства, потому что всё вокруг, начиная гипсовыми раскрашенными в самых интересных местах статуями и заканчивая белым грандиозным фортепьяно с забытыми кем-то розовыми пуантами на крышке, выглядит сюрреалистично. Найти нужную студию несложно, даже в самом начале коридора слышно, как орут там студенты с тонкой душевной организацией. Особенно выделяется студент с самой тонкой организацией, которую Джексон когда-либо встречал у людей. Он бы и не поверил, что Джебом с обычно тихим низким голосом способен на такие высокие ноты, не просунь он голову сквозь приоткрытую дверь тогда, когда тот, не совсем одетый, убегает от нескольких девчонок, петляя перепуганным зайцем между расставленными мольбертами. Он бежит, выкрикивая “Нет, и не просите!”, бросается к выходу, глядя через плечо на преследовательниц, вооруженных карандашами и кисточками, и на полном ходу врезается в замешкавшегося на пороге Джексона. От удара из глаз едва искры не сыпятся, на фоне смех девчонок сменяется на обеспокоенное кудахтанье, а в самое ухо прилетает отборная ругань, большую половину которой он даже не понимает (но догадывается, что его матери сейчас икается где-то в Гонконге). Они не падают только потому, что коридор достаточно узкий. Джексон, придавленный к противополежной стене, ойкает и трёт ушибленный лоб, а Джебом, закрывший нос руками, продолжает бессовестно браниться в присутствии раскрасневшихся от погони девчонок. Джексон настойчиво тянет его за запястье, чтобы посмотреть на масштабы происшествия, и ощупывает его нос аккуратно, а тот, прозрев, наконец, умолкает и пялится на него растеряно. Нос у него целый и по-прежнему красивый, хоть и покрасневший от ушиба. — Ты что тут забыл? — бубнит Джебом, бьёт его по рукам и отворачивается. — Проходил мимо. — Вот мимо бы и проходил. Он вскидывает подбородок, выпячивая челюсть, Джексону становится смешно и он, не сдержавшись, прыскает, как и девчонки за его спиной, затаив дыхание прислушивающиеся к их привычной перебранке. Из дверей выглядывает Сыльги, она смотрит на них двоих, потом словно рентгеном просвечивает Джексона и довольно улыбается, на её круглых щечках появляются ямочки, и Джексон так залипает на них, что практически на автомате соглашается на её предложение. Ему надоедает уже минуте к седьмой, и он, сидя без рубашки на высоком подиуме под горячим светом софита, понимает, почему Джебом улепетывал по всей аудитории. Позировать оказывается скучно и неудобно, потому что тело моментально затекает от не очень удобной позы, а глаза слезятся из-за лампы. А ещё он безбожно потеет. Девчонки, отвесившие ему и всем неодетым частям его тела кучу приятных комплиментов, больше не щебечут, а с крайне сконцентрированным видом рисуют, скрывшись за стеной мольбертов. Угрюмый Джебом, примостившись сбоку, тоже шкрябает черным мелком по неровно обрезанному куску картона, уложенного на колени. Пальцы у него перепачканные, и на щеке тоже виднеются полосы от того, что он нервно раз за разом поправляет мешающую челку. Среди мольбертов, гипсовых голов с пугающе мертвыми взглядами и расставленных вдоль стен холстов увешанный своими серёжками и кольцами Джебом выглядит очень на своем месте. Тот, словно почувствовав, что Джексон на него смотрит, ёрзает на стуле и вдруг поднимает глаза от своего картона, уставившись в ответ. Игра в гляделки длится всего ничего, Джебом случайно раздавливает свой мелок и, смутившись, занавешивается отросшими с начала учебного года волосами. Кончики ушей и видимая часть щёк у него алеют так же, как у Джексона горят огнем лицо и грудь из-за падающего на него света от лампы. Они заканчивают рисовать, когда измученный долгим сидением Джексон начинает уже беспокоиться, что общежитие скоро закроется, и им придется ругаться с комендантом. Он, весь потный и скрипящий каждым суставом, со стоном облегчения сползает с подиума и, обтеревшись своей же майкой, накидывает олимпийку прямо на голое тело. Джексон думает, что все сейчас разойдутся, но Сыльги тоном, не терпящим возражений, просит всех разложить работы на полу. Судя по отсутствию неразберихи, дело это обычное, все организовано выкладывают наброски один за другим и встают полукругом. Джебом, кажется, технично пытается слиться, но в последний момент оказывается пойманным уже у самых дверей. Он нехотя бросает свой картон рядом со всеми и отходит подальше, словно не желая показывать свою к нему причастность. Джексон, конечно, мало что понимает в этом их искусстве, но всё равно подходит посмотреть на то, что у них вышло. Он думает, что увидит сейчас десять своих физиономий, но с удивлением обнаруживает свое не очень похожее лицо только на двух карандашных набросках. На остальных в основном запечатлены либо глаза отдельно, либо губы, кто-то схематично набросал его во весь рост, а кто-то боролся с кончиком его носа всё это время (нос определенно победил незадачливую художницу), на листе, положенном на пол Сыльги, вообще нарисован только его торс с ярко выделяющимися сосками и дорожкой волос у пупка. Рисунок выглядит таким реалистичным, что Джексону становится даже как-то неуютно, и он стыдливо прикрывается руками. На сиротливо лежащем в сторонке картоне Джебома изображены его, Джексона, перевитые венами кисти рук. Он даже вытягивает правую, чтобы сравнить её с рисунком. Похожа. Джебом никогда не показывал то, что рисует, кроме той ветки сливы, конечно, и Джексон даже не догадывался до этого самого момента, что тот и правда так хорош. Рисунок выглядит не так реалистично, как у той же Сыльги (он еще раз передергивается), но всё равно производит впечатление, что Джебом пол жизни только и делал, что рисовал его руки. *** — Ты что, единственный парень в группе? — спрашивает Джексон, когда они вдвоем идут до общежития. Плечо оттягивает тяжелая сумка Джебома, набитая деревянными планшетами, которую он у него, и так похожего больше на груженного ослика, отобрал, когда они ушли последними из студии. Понятно теперь, почему он не ходит в спортзал: с такой поклажей никаких тренировок не надо. — Мы же все вместе ходим на английский, неужели ты раньше не замечал? — Так мы же не только с вами ходим, но еще и с историками, — оправдывается Джексон и незаметно поправляет сползающую с плеча лямку, — повезло тебе, столько девчонок, и все хорошенькие. Выбирай любую. Джебом как-то неопределенно фыркает на его замечание и носком кеда отфутболивает с дороги брошенную кем-то банку от Колы. — Вообще, нас сначала двое было, но Тэхён около месяца назад забрал документы по состоянию здоровья. — В смысле? — Депрессивный эпизод, — Джебом пожимает плечами, — не выдержал… Всего. Звучит он так, будто для него это норма, когда кто-то рядом вот так ломается. В голосе нет ни сочувствия, ни сожаления, ни беспокойства. — Один-два раза в неделю кто-нибудь обязательно плачет, — уныло продолжает он, внезапно разоткровенничавшись, — Сыльги только и успевает всем носы сопливые вытирать. — А ей ты вытираешь? — Джексон толкает его плечом и многозначительно поигрывает бровями. Джебом, не ожидавший толчка, путается в ногах и влетает в растущие вдоль тропинки кусты. Джексон хватает его за рукав толстовки и тянет обратно, пока он не опрокинулся в сладко пахнущие гортензии. — Сыльги никогда не плачет, — пыхтит Джебом, отряхивая с подранных на коленках джинс пыль, — она сильная, умная и очень талантливая. И староста, к тому же, она должна подавать пример. — И красивая, — тянет Джексон, поглядывая на нахохлившегося воробьем Джебома, — вы с ней отлично подходите друг другу по всем характеристикам. Тот долго никак не комментирует услышанное, а потом, когда до него доходит непрозрачный намек, протестующе мычит: — Нет! Никогда, ты что! Это же… Сыльги. — Звучит, как диагноз, — хихикает Джексон, — или, может, тебе она тоже сопли подтирает пару раз в неделю? — За языком следи, — привычно ощетинивается Джебом и тоже толкает его плечом. Джексон, правда, в ногах не путается и в кусты не падает. — Она просто друг. И слишком крутая для меня, — заговаривает он снова, когда Джексон уже думает, что их чуть ли не первый адекватный диалог умер окончательно. — Ты тоже крутой, — уверенно говорит Джексон уже у самого входа в общежитие, — и талантливый, и сильный. И… На свой портрет похож. — Чего?.. В полумраке не видно, но Джексон практически уверен, что Джебом опять заливается краской. Удивительно, как легко он выучил его привычки, жесты и мимику. Вот Джебом трогает пальцами нос, и это значит, что он смущен до ужаса, а потом убирает за ухо волосы, и это можно прочитать как то, что ему приятно было услышать комплимент. — Тот твой автопортрет со сливой мэй, — немного коряво формулирует Джексон, — ты ведь такой же как и это дерево: с грубой корой, причудливо изогнутыми неукротимыми ветками и терпкими плодами, от которых скулы сводит. Я когда впервые увидел это дерево в саду у бабушки, не понимал, зачем оно такое бестолковое нужно. Он молчит немного, раскачиваясь с пятки на носок. — Но потом в январе слива вдруг зацвела, — Джексон поднимает взгляд, — и, если честно, это одна из самых красивых вещей, что я видел в жизни.