Бамбук и слива

Чтобы рисовать бамбук, бамбук должен быть в твоем сердце Вэнь Тун

Созданный из одних недостатков Джексон имеет одно неоспоримое достоинство, обернувшееся, впрочем, для Джебома настоящим проклятием. У шумного, любопытного и живущего по каким-то своим дурацким правилам Джексона очень красивые кисти рук. Перевитые венами, жилистые, с длинными узловатыми пальцами и аккуратными ногтевыми пластинами. Только такие руки и были на страницах учебников по пластической анатомии, которые Джебом штудировал во время подготовки к вступительным. Он копировал рисунки оттуда и думал, что на самом деле ни у одного человека не может быть таких рук. Потому что в мире нет ничего идеального. А потом в его жизнь врывается опровергающий эту теорию Джексон и бьёт его в челюсть самым совершенным на свете кулаком. Бьёт несильно и как-то неумело, словно это едва ли не первая его стычка. Сильно бьёт Джебома после, когда Джексон протягивает ему руку, чтобы помочь подняться с пола, усыпанного после драки их общими вещами. Оглушенный, он долго пялится на протянутую мозолистую ладонь, отмечает и покрасневшие костяшки, и взбухшие под кожей вены, и широкое запястье с выпирающей косточкой, и пропускает момент, когда Джексон бубнит — “Ну, и хрен с тобой” и уходит тяжело в сторону туалета. В книгах по истории искусств, которыми заставлена целая полка, написано, что в эпоху Ренессанса внешняя красота обязательно свидетельствовала о красоте внутренней. Но эпоха, в которую произошел расцвет европейского искусства, давно прошла, забрав с собой и понятные любому жившему тогда человеку закономерности. Руки Джексона хочется рисовать. Самого Джексона хочется придушить. И это самое сильное противоречие, которое когда-либо испытывал Джебом. Первый набросок он делает прямо в тетради, в которой должен написать занудное эссе. Джебом даже не осознает действие, просто чиркает ручкой по странице, как делает это обычно, заскучав из-за задания. Эскиз выходит неказистым, руки на бумаге лишь отдаленно напоминают те, что придерживают учебник корейского с противоположной стороны стола. Но Джебом, выйдя из своего транса, всё равно тут же вырывает лист и остервенело комкает, пока Джексон, имеющий отвратительную привычку объявлять о себе в самые неудачные моменты, не заметил его внезапный творческий порыв. Через пару недель Джебом вырывает ещё одну страницу, и затем ещё одну, идеальные руки, выбившие из него дух во время очередной глупой драки, сбивают с толку, когда, словно из ниоткуда, появляются в его разлинованных тетрадях. Испортив еще один лист, Джебом признаёт победу бессознательного над сознательным и покупает небольшой скетчбук. Альбом заполняется не так быстро, как тетрадки, Джебом рисует ночами под светом своей лампы у кровати, пока Джексон дрыхнет, свесившись наполовину с постели. Когда скетчбук открывается на середине, Джебом, замученный бессонными ночами, понимает, что может нарисовать чужие руки просто по памяти, и всепоглощающая ненависть затапливает его с головой, он чувствует себя больным и глубоко травмированным, но всё равно рисует снова и снова. К рукам постепенно добавляются предплечья и крепкие плечи, выглядывающие из одеяла, потом рельефные коленки и щиколотки с выступающими косточками. К ненависти прибавляются жгучий стыд и параноидальный страх быть пойманным. Джебом, сквозь этот оглушающий шум, убеждает себя, что всего лишь практикуется, просто учится, а попроси он Джексона позировать, тот не откажет. Это вроде бы помогает снизить чувство вины, но никак не помогает снизить напряжение каждый раз, когда они случайно сталкиваются локтями или коленями под столом на кухне. Для Джексона это так естественно, так просто. Для Джебома так сложно не вздрогнуть и удержать себя на месте, плотно стиснув зубы. Джексона хочется рисовать всего. Самому Джебому хочется удавиться. *** Устоявшаяся на улице жара плавит мозги и делает всех ленивыми, медлительными и вялыми, а неотвратимо надвигающийся конец семестра с первыми экзаменами — нервными. Даже Марк — образец буддийского спокойствия — умудряется грохнуть зависший ноутбук с каким-то вымученным рефератом так, что тот искрит и больше не включается, доведя его до слёз прямо посреди столовой. На их стол пялятся со всех сторон, и Джебома от этих взглядов передёргивает, он подсовывает Марку уже ненужный сегодня учебный компьютер и, потрепав зарывшегося и заблудившегося в своих распечатках Джинёна по плечу, уходит в студию, где его ждет самое нудное в мире занятие. Он возится с оклейкой готовых работ паспарту до самого заката, осветившего аудиторию теплым оранжевым светом. Джебом откладывает ножницы, влезает на подоконник с не первым за день стаканом кофе и усталыми глазами смотрит за тем, как солнце стремительно уходит на покой за горизонт. Ему нравятся закаты, есть в них что-то такое грустное и траурное, потому что вместе с ним провожаешь ещё один прожитый день, который никогда уже не повторится. Пригревшись на окне, Джебом проваливается в сон буквально на пару-тройку минут, если судить по пепельному цвету неба, недальновидно оставленный рядом с учебными эскизами кофе опрокидывается от неосторожного движения и заливает насмерть верхний рисунок. Вымученный портрет натурщицы плачет кофейными слезами, а сам Джебом едва держится, чтобы не разреветься. Уже у самой общаги он вспоминает, что отдал свой ноутбук Марку и остался без фотографий натурщицы, которые можно было бы за ночь превратить в приличный эскиз. Ему голову оторвут, если он явится на итоговый просмотр с неполным набором рисунков завтра утром, Джебом бьется лбом о стол на кухне, проклиная себя за криворукость, и перебирает варианты. В девчачий корпус его не пустят, а у Джинёна самого завтра какое-то жуткое тестирование, и было бы преступлением просить его позировать полночи. — Если ты пытаешься таким образом самоубиться, то могу предложить тебе свою помощь и прикончить тебя быстро и тихо, — ворчит Джексон, стоя в дверях. Он немного сонный и лохматый, видно, Джебом своими страданиями поднял его с постели. Просьба позировать для Джебома всегда была равносильна признанию, казалось бы, почти полгода учебы должны уже были убить в нём все эти излишние сантименты, но сантименты всё ещё живее его залитого кофе эскиза, брошенного прямо там, в студии, на окне. Слова не сразу складываются в предложение, язык непослушно ворочается в пересохшем от внутреннего волнения и смятения рту, а глаза отказываются смотреть не мимо всё торчащего полуголого Джексона в проходе. — Можешь мне попозировать? Джексон, конечно, соглашается с присущими ему энтузиазмом и бьющей через край энергией, сбивающей с ног. Джебом не сильно верит в то, что у них двоих сейчас получится хоть что-то, но страх оказаться завтра на позорном столбе (списке должников) усаживает его за мольберт. Он нарисовал не одну сотню портретов за жизнь, и несколько десятков уже здесь, в университете, Джебом смотрел в сотни глаз, но в глаза Джексона он посмотреть не может, потому что иррационально боится, что он прочтет в его собственных тот самый Большой Секрет, спрятанный под матрасом. Джебом делает набросок его головы практически вслепую, закономерно уничтожая схожесть, злится сам на себя, но взгляд всё равно соскальзывает с заспанного джексонового лица. — Получается? — голос у Джексона хриплый от долгого молчания, которого Джебом от него не ожидал. Мотая головой из стороны в сторону, Джебом глядит на чей-то чужой портрет перед ним и безнадежно выдыхает, бумкнувшись носом о мольберт: — Никогда не рисовал твоё лицо. Это слишком… Окончание фразы кажется ему спустя мгновение многозначительным, пауза затягивается, а в голову не приходит ни одного слова, которое не выглядело бы подозрительным. Запоздало приходит мысль, что всё, что он только что сказал, уже звучит крайне подозрительно. Не рисовал лицо, но рисовал что? — Мои руки ты тоже никогда не рисовал, но тогда сразу вышло классно, — в очередной раз за вечер приходит на помощь Джексон, — ты крутой, и у тебя всё получится. Джебому слишком давно никто не говорил, что у него хоть что-то получилось, он не видел маму бесконечно долго по меркам домашнего ребёнка, заинтересованного больше красками и книгами, чем общением со сверстниками. Оценка Джексона льстит, хоть тот и ни черта не смыслит в искусстве, и вроде как дает силы поднять глаза от черных из-за карандаша ладоней и начать всё заново. Высокие скулы, большие округлые глаза, пухлые, немного капризно изогнутые губы, подбородок с едва заметной ямочкой, будто кто-то случайно нажал в центре пальцем, острая линия нижней челюсти и идеально прямой нос. Красивый. Джексон перед ним невыносимо красивый, а Джексон на бумаге — не очень. Для учебного эскиза сходство — не главное, но Джебом упрямо правит и правит линии, пытаясь добиться ускользающей от него похожести. — Твой нос — ужасен, — бубнит, стряхивая с листа резиновых червячков от ластика, — он до отвратительности прямой и симметричный, как ты с ним таким живешь. — Ты сейчас оскорбил несколько поколений моей семьи, от которых он мне достался, — хмыкает Джексон и тычет себя в самый кончик носа, расплющив его немного, — по-моему, он слишком широкий. — Пригладь волосы сбоку, от них такая тень сильная падает, что я ухо не вижу, — съезжает с вдруг ставшей опасной темы Джебом, — с другой стороны. Не пригладил. Всё ещё нет. Айщ, стой, я сам. Он прошлёпывает к Джексону и убирает плохо лежащую прядь ему за ухо, взгляд цепляется за длинные, почти девчачьи ресницы и россыпь веснушек на щеках, которые он никогда раньше не замечал, потому что вот так ни разу его не рассматривал. Джебом так и говорит: — У тебя, оказывается, веснушки. — Чего? — Веснушки. Вот тут. Джебом трогает кончиками испачканных пальцев не успевшие ещё напитаться летним солнцем пятнышки прежде, чем понимает, что делает. Они с Джексоном слишком близко, буквально на расстоянии вдоха, который не получается сделать, потому что кто-то только что откачал из комнаты весь воздух разом. Легкие горят, сердце предательски бьётся о грудную клетку так громко, что, наверное, его слышно даже соседям, Джебом чувствует, как жар медленно поднимается по шее и захватывает скулы, он знает, что краснеет, но ничего не может с этим поделать, как и с тем, что Джексон быстро прижимается своими сухими губами к его и тут же отстраняется, глядя в упор. Кровь отливает от лица, а перед глазами на секунду всё расплывается, к горлу подкатывает паническая тошнота, и Джебом тяжело её сглатывает, боясь, как бы его и правда не вывернуло. — Ты что сделал?.. Джексон резко выдыхает.