Бывшие

Ему хотелось шлепнуть ее по заднице. По ее упругой, крепкой, чертовски сексуальной заднице. До одури. Со всей дури. Ладонь правой руки чесалась невыносимо. Ему невыносимо хотелось шлепнуть ее по заднице.  — Какаши! — крик и хлопок папкой об стол, словно пощечина вернули Какаши в душную реальность. Цунаде грозно смотрела на него с высоты своего роста, стараясь, казалось, вдавить его взглядом в спинку стула. Казалось, она видела его насквозь. Каждую его грязную мысль читала без каких-либо усилий. Знала его, как себя. Периодически Какаши думал, что нет никого страшнее в этом великом мире, чем Пятая Хокаге. Особенно пьяная.  — Цунаде-сама, — он улыбнулся глазами, усилием воли сохраняя внешнее спокойствие.  — Дорогой, — ее голос был ядовито сладок. До тошноты. И за секунду стал серьезным. — Как у вас с Сакурой дела? Подписал заявление на развод?  — Нет, — спокойно ответил Какаши и мысленно добавил, — да и не вашего ума это дело. Изящные русые брови Цунаде поползли вверх. Он же не вслух это сказал? Хотя, впрочем, какая разница? Ему не нравилось, когда кто-то лез в его личную жизнь. Даже Хокаге. Даже пьяная.  — Я думаю вам стоит просто поговорить. Сакура вспыльчивая, отойдет. — Пятая опрокинула в себя еще одну рюмку, шумно выдохнув после. — А ты — идиот! Да. Он идиот. Он идиот, потому что все так закончилось. Он идиот, потому что все еще ее любил. Он идиот, потому что вообще позволит этому случится. Он точно не понял, как все началось. Точнее, он не мог точно сказать, когда стал смотреть на нее другими глазами. Не глазами учителя. Не глазами командира. Нет. Влюбленными глазами. Их история началась, наверное, незадолго до ухода Саске из деревни. Возможно, именно поэтому Сакура так спокойно пережила решение бывшего сокомандника покинуть деревню. Пока два лучших друга зализывали раны в госпитале, периодически ругаясь и нанося друг другу новые мелкие бытовые травмы, их команда превратилась в дуэт. На какое-то время Сакура стала его единственным собеседником — миссии следовали одна за другой, сливаясь в одно большое путешествие. Долгие дороги, бесконечные разговоры при свете дня и полные безмолвной тишины ночи. Ее было много: улыбка, смех, зеленые глаза, теплые ладони. Яркая, нежная, сильная. Она бросалась к нему в объятья без толики сомнений. Она носила ему в штаб онигири под косые взгляды коллег. Она стояла за него горой, когда он подставлялся из-за нее в очередном бою и в кабинете Цунаде, предоставляя их общий отчет; надо ли говорить, что он никогда не написал ни строчки. Это не случилось мгновенно. Он не проснулся вдруг однажды утром, влюбленный. Сакура входила в его жизнь постепенно. Постепенно заполнила ее собой полностью. В первый раз у него ёкнуло сердце. Она бежала к нему на встречу, опаздывая, сияя улыбкой. Это произошло в тот момент, как ее грудь коснулась его груди. Тогда, он впервые заметил отсутствие на себе жилета. Тогда, он осознал, что она выросла. А уже позже, вечером, Какаши пытался вспомнить, как давно она начала опаздывать. Или перестал он. Во второй раз у него было несварение. В животе то что-то бурлило, то щекотало, то становилось пусто. Сердце при этом билось немного чаще его привычного ритма. Сакура же хмурила брови, периодически бросая на Какаши тревожные взгляды. Осмотр — стандартная месячная процедура для джонинов его ранга. И возраста. Внезапная мысль о том, что он был стар для нее, кольнула в груди, разгоняя пульс до нездоровых значений. Сакура отбросила в сторону стетоскоп и, прижавшись к обнаженной мужской груди ухом и щекой, затаила дыхание, вслушиваясь в рваный ритм. Он же, наоборот, закрыв глаза, старался дышать как можно ровнее, пытаясь выкинуть из головы неуместные мысли, неуместную реакцию, неуместную ситуацию. Она была так близко. Кожа к коже. Ее горячее частое дыхание щекотало соски. Какаши было не смешно. Ему было неудобно, жарко и больно. Сакура всегда просила его четко описывать ощущения, чтобы точнее поставить диагноз. Как и сейчас. Он лишь помотал головой, неспособный произнести это вслух. Разве что, хрипло обмолвился про золотую сережку — украшение кололо кожу, пока ее обладательница крепко прижималась ухом к его груди. Какаши отпустило, как только смущенная бывшая ученица, начеркав своим жутко профессиональным почерком, выбежала из кабинета с криком «Никуда не уходи». Никогда еще он не чувствовал себя большим извращенцем. В третий раз, он сдался. Отпустил все на волю случая. Какаши не верил в случайности. Он знал, что все закономерно. В третий раз, Какаши прозрел. Короткие шорты, натянутые чуть выше положенного, не до конца застегнутая безрукавка, интригующе подчеркивающая плоский живот и впадинку пупка, плавные, отточенные, словно отрепетированные движения тела — она знала что делает. Она делала это намеренно. И он дал ей то, что она хотела. Когда она позвала его на полигон размять косточки, он не думал чем это может закончится. Сакура стояла на его пороге, переминаясь с ноги на ногу, заглядывала с хитрецой в глаза и кусала губы. Вранье. Уже тогда он понимал, что теперь все изменится. И не знал, как к этому относиться. С их последней встречи в госпитале прошла неделя. Не то чтобы он избегал Сакуру нарочно, так вышло. Так вышло, что он отказался от порядка трех совместных миссий. Так вышло, что соврал Пятой о болезни, самоизолировавшись в квартире. Так вышло, что Пакун стал мелким посыльным. Так вышло, что последнюю неделю бывшая ученица не выходит у него из головы. Сакура плавно выгнулась в спине, и Какаши прикрыл глаза. Она точно делала это намеренно. Она никогда не растягивалась при нем прежде. А может он просто не замечал. У нее было прекрасное тело. Подтянутое, стройное, с красивыми упругими ягодицами, узкой талией, небольшой округлой грудью с маленькими пуговками сосков. Слюна загустела во рту. Какаши собрал ее на языке и харкнул в сторону. Он бы хотел узнать какие они на вкус. Какая на вкус ее кожа. Он знал ее запах, и он ему нравился — тягучий, немного сладкий. Так цветет слива после дождя.  — Какаши, я готова, — ее голос ворвался в его размышления неожиданно. Он открыл глаза, найдя ее на середине поля. В метрах десяти от него. Она махала ему рукой, улыбаясь. Такая чистая. Когда Какаши встал с мягкой травы, направившись к ней, и с каждым его шагом, ее улыбка медленно гасла. Может виной тому был его серьезный взгляд, или отсутствие маски. К последнему, впрочем, она уже привыкла. Она часто видела его лицо — успела изучить. Подойдя к ней вплотную, Какаши замер, не решаясь сделать следующий шаг. Это как прыгать с обрыва: внизу вода, но у тебя всего лишь два пути — разбиться о ее гладь или выплыть. Когда его губы впервые робко коснулись ее, Сакура дрожала. Какаши не знал, что она чувствовала в тот момент: волнение, желание или стыд. А может быть как и он — все сразу. Позже, они научились целоваться по-разному: с языком и без, с утра, в обеденных перерывах и перед сном, в открытую и тайком. Последнее особенно нравилось Сакуре. Кажется они перебрали все закутки в резиденции, в госпитале и штабе. Она любила целоваться, а он любил ее. Ее улыбку, ее смех, ее зеленые глаза, ее теплые руки. Он любил ее касаться: гладить ее волосы, плечи, руки, вызывая толпу мурашек по коже и тихие вздохи, мягко сжимать ее ладонь во время редкой вечерней прогулки, заправлять выбившуюся прядь за ушко. Ему нравилось обнимать ее, зарываясь носом в ее волосы. Ему нравилось засыпать с ней, прижимаясь пахом к ее соблазнительным ягодицам. Нравилось просыпать вместе с ней работу после жаркой ночи, когда заснули только под утро, а потом впопыхах собираться, прерываясь на смех и страстные поцелуи. Все. Он любил в ней все. И все, что с ней связанно. Он не мог сказать точно, когда их жизнь вдруг начала меняться. Когда они решили съехаться, споря чья квартира была больше? Когда его каждое утро стало начинаться с ее угрюмого бормотания по поводу засохшей зубной пасты и не опущенного стульчака? Или же, когда однажды вечером, переступив порог ее/их квартиры он, уставший и весь в крови, дрожащей рукой протянул ей кольцо? В той миссии он потерял двух товарищей, и более не хотел терять и секунды без нее. Ему казалось так было правильно. Это все изменит. Бывшая ученица. Бывшая девушка. Будущая жена. Но ничего не изменилось. Не изменилась его к ней любовь. Любовь к ее улыбке, смеху, зеленым глазам и теплым рукам. Не изменилась любовь к ее запаху — тягучему, немного сладкому. Не изменились его поцелуи и объятия. Не изменились жаркие ночи. Разве что голова болела чаще. Не изменилось ее бурчание по утрам. Разве что голос стал громче. Не изменились вечерние прогулки. Разве что случались реже. Разве что изменился он. Разве что она. ***  — Подписал? — устало выдохнул Ширануи, ковыряя кунаем узоры в столешнице. Бармен бросил на завсегдатая злой взгляд, но промолчал.  — Нет, — Какаши пожал плечами.  — Ваше дело, Хатаке, конечно, — растянуто проговорил Генма, наполняя рюмки новой порцией саке. — Есть ли дело кто начал, а? Главное кто это закончит. Любовь же творит чудеса.  — Мудрая мысль. Услышал где? — Какаши даже улыбнулся, слышать подобные вещи от Ширануи было необычно и забавно.  — Нет. Сам придумал, — усмехнулся Генма, перекатив сенбон во рту. — Ты идиот, Хатаке. Просто поговори с ней. Какаши мог разве что кивнуть в ответ, и отодвинул стопку подальше. Пить не хотелось. Хотелось шлепнуть ее по заднице.