Смерть богов

      Я прокручивала в голове снова и снова все события за эту неделю. Даже не верится. За это небольшое время произошло больше запоминающего, чем за все шестнадцать лет моей жизни. Воспоминания не давали покоя моему разуму, появляющиеся, словно молния в ночном небе.        — Как же там Вагнер один в деревне? - шёпотом спросила сама себя.       Крик ворон вывел меня из размышлений. Огромная стая, словно чернильная клякса, взлетела с деревьев и устремилась куда-то в сторону волчьего плёса — реки позади особняка, за которым располагался волчий лес. Когда-то давно, будто бы сто лет назад, я солнечным зайчиком носилась меж деревьев, всем своим видом показывая, что никакие сказки и легенды мне не страшны. В округе каждый ребенок как минимум однажды слышал хотя бы одну из многочисленных историй, что рассказывали долгожители об этом лесе. Кто-то говорил, что в глубине есть домик, в котором живут все призраки округи, кто-то тут же возражал, что в этом домике живёт сумасшедший, которому вот-вот стукнет 230 лет. Иногда, чтобы попугать детишек, старшие рассказывали о мистических никому непонятных огоньках, что блуждают по лесу в поисках жертвы для своих тайных волшебных дел. "Хорошее было время," - усмехнулась я про себя.       Я всё не решалась открыть парадную дверь дома, хотя рука уже держала нагретую ручку. Старая, но изящная дверная ручка имела на своем блестящем тельце множество царапин, нанесенных неосторожными жильцами. Стоя перед дверью я на ощупь познакомилась с каждый из них. Теперь они шептали: "войди! Чего же ты ждёшь?" Я и сама не знала, чего я жду. Что-то томилось в голове и закручивали разум беспокойством. "Как отреагируют родные на мою избитую физиономию? Искали ли они меня вообще?" — бесконечно проносились вопросы в голове, ответы на которые не будут даны, пока не зайду в дом. Я отворяю дверь и захожу. Тяжёлую дверь приходится подтолкнуть плечом. С грохотом закрываю за собой огромную дубовую дверь и оглядываюсь. Из-за дымки утреннего тумана в помещениях было также серо. Спасибо огромным окнам в каждой комнате на первом этаже. Отец предпочитает естественный свет.       Я прохожу на кухню и вижу на столе тарелки. Они расставлены в соответствии с неизвестным никому правилом - в их доме столовые приборы вместе с посудой всегда ставились немного левее обычного положения "напротив сидящего". Намного больше, чем в нашей семье людей. Неужели отец кого-то принимал в гости? Скрип пола привлёк моё внимание, и я обернулась.       — Что за дичь? — Анхель стоял в метре от меня и смотрел с какой-то злобой вперемешку с удивлением. — Ты где была и что с лицом?       — У Вагнера, — ответила я не сразу.       — У этого простолюдина? Он тебя избил? — Анхель задавал вопросы, но складывалось ощущение, что ему всё равно.       — Нет.       — А где керосин? Я тебя отправлял за ним.       Я просто в шоке. Меня не было дома почти неделю и это один из его вопросов? Но правда, керосин, корзина и моя майка остались в доме Вагнера. Могу и потом забрать.       — У него, — сухо ответила я.       — Твои проблемы. Мы уже неделю без света сидим. В ванную пойдёшь — оставишь дверь открытой, чтобы свет попадал в комнату.       Я пододвинула стул и присела перед ним. Продолжаю пронзать его взглядом в надежде, что тот расскажет ещё что-нибудь. Неужели всем было всё равно, что меня не было? Анхель взял табурет и сел напротив меня.       — Помнишь приезжали помещики ? — спросил он вполголоса.       — Да, — сразу вспомнила тот день, когда я стояла перед ними с мокрыми волосами и лицом.       — И помнишь письмо от Освальда Дресслер ?       — Да, — к чему он клонит?       — И помещики, и Освальд хотят купить у отца угольные шахты. Отец уже собрался соглашаться на предложение Освальда, но эти, — Анхель запнулся, — магнаты из города приехали и ругались с отцом весь день. Пытались уговорить продать шахты им.       — И что?       — Тебе всё равно, я смотрю. Но вот мне не всё равно, — Анхель встал с табуретки. — Отец и так был не в настроении, а сейчас вообще зол.       — Анхель, Анхель! — послышался голос Гертруды из коридора. Она бежала со второго этажа, заметила его спину и зашла в комнату, но, увидев моё лицо, резко остановилась. — Что случилось? — спросила она, глядя на моё лицо.       — Ты что кричишь? — спросил Анхель, уводя от меня внимание.       — Отец зовёт нас в свой кабинет. Хочет что-то сказать.       Анхелю, судя по его лицу, не слишком это понравилось. Он повернул ко мне голову и кивнул в сторону второго этажа. Втроём пересекли первый этаж и поднялись по огромной, деревянной лестнице без перил. На втором этаже Анхель что-то говорил Гертруде и та отвечала беспокойным голосом. А я шла позади них, и взгляд устремился на их чёрные, как уголь, волосы. И действительно, почему раньше не придавала значение, что только у меня и мамы в семье были белокурые волосы? Почему я подумала об этом именно сейчас? Краем глаза заметила дверь в свою комнату, и появилось непреодолимое желание спрятаться там и не выходить. Но мне интересно, что хочет отец от нас. Или только от Анхеля с Гертрудой?       — Что ты встал? — спросила Гертруда Анхеля.       — Самая умная? Входи тогда, — отошёл он от двери, предлагая сестре войти первой.       — Анхель, зайди. — раздался голос отца из приоткрытой двери.       Анхель встал как вкопанный, можно было заметить, как пот стекал с его головы парой одиноких капель. После нескольких секунд колебаний, Анхель зашёл в комнату и закрыл за собой дверь. Гертруда сразу же повернулась ко мне.       — Что с тобой произошло? Где ты была? — смотрела она на меня снизу вверх.       — У Вагнера.       — Ты мне ничего не привезла из деревни?       — Нет, — может, я не расслышала, но она думает, что я буду таскать ей гостинцы?       Она упёрлась спиной в стену и скрестила руки. Спустя несколько секунд она недовольно фыркнула.       — Поделом, я думаю, тебя отлупили. Нечего быть такой грубой, — сказала она с закрытыми глазами.       Я ничего не отвечаю и аккуратно подхожу к двери. Прислоняю ухо к двери и пытаюсь расслышать, о чём они говорят.       — Что ты делаешь? — спросила сестра.       — Заткнись.       Я начинаю слышать глухие голоса, но из-за толстой двери не сразу удаётся распознать слова.       — Это некрасиво, не аристократично, — опять мешает мне Гертруда.       Я резко выпрямляюсь и поворачиваюсь в её сторону. Из-за полумрака в коридоре, очертания её лица кажутся немного смазанными, будто разворошили мокрую глину. Но та видит мой взгляд и наконец затыкается. Я снова прислоняю ухо к двери и пытаюсь уловить суть разговора.       — Анхель, я не молодею. Ты должен присмотреть за домом и продолжить моё дело. Только ты можешь быть наследником поместья и с гордостью нести фамилию фон Браухич.       — А что с ними?       — Одна пойдёт в авангард и сдохнет сразу.       "Он, скорее всего, говорит обо мне. Как он может говорить такие вещи? Неужели ему и правда всё равно на меня?"       — А что с Гертрудой? — спросил Анхель.       — Выйдет замуж за какого-нибудь папенького сынка и свалит в его поместье, а потом я получу кучку внуков, — на несколько мгновений разговор прекратился, и послышался звук стеклянного сервиза. — Как только ты вернёшься со службы в Райхсмахте, я тебе устрою место в городской канцелярии, и будешь копить деньги на грамоту экономиста.       "Я просто не верю своим ушам. Отец и правда решился просто выкинуть нас с Гертрудой из своей жизни? Да Гертруде он ещё описал хорошее будущее... Относительно. А меня уже раньше времени похоронил. Вдруг послышались шаги в сторону двери, и я резко отпрыгиваю от неё, чтобы не получить удар по щеке. Анхель вышел, но из-за полумрака не получается увидеть его эмоции. Он рукой показал Гертруде на дверь, и она зашла. Всё это было похоже, будто мы попали после смерти на суд, и какой-то бог отчитывает нас по одному за грехи. Брат стоял, будто в глубоких раздумьях, иногда лишь протирая руки.       — А я тебя искал, — нарушил он молчание. — Утром заметил твоё отсутствие и перепуганного коня у дверей в конюшне. Всего промокшего и замёрзшего. Но тебя нигде не было в пределах поместья.       Анхель приблизился ко мне.       — А знаешь почему я перестал тебя искать? — ещё ближе встал Анхель и упёрся грудью об мою. Я немного подняла голову, так как он вырос за эти годы и стал выше меня. Он настолько близко, что в этом полумраке вижу его ресницы. — Я знал, что ты вернёшься.       Что он такое несёт? Не поверю, что он ждал меня. Я опускаю взгляд на его выстиранную рубашку и начинаю его отталкивать от себя. Он не сопротивляется и уходит. В этот момент Гертруда вышла из кабинета отца и тоже ушла. Дверь была нараспашку. Я смотрела на дверной проём и будто ожидала знака свыше. С моего места отца не было видно, но хорошо слышала, как он перебирает что-то стеклянное. Я срываюсь с места и захожу в комнату, закрыв дверь. В нос сразу же ударил запах чьего-то едкого. Никогда не чувствовала такой запах.       Отец даже не обернулся на звук. Такое чувство, что он знал о моём присутствии в доме. Или даже не заметил моё недельное отсутствие. Сердце билось с такой скоростью, что готово было вырваться из грудной клетки, по лицу прошёлся холодный пот. Но виду не подавала и стояла ровно, скрестив руки за спиной. Зачем этот жест сейчас? Я всё продолжала видеть один лишь затылок отца. На столе, в куче бумаг, лежал нож, и мозг так и манил схватить его и всадить ему в спину. Я будто начинаю сходить с ума от такого напряжения. Наконец он начал оборачиваться, отчего сердце стало колотиться ещё сильнее. За огромными окнами тумана не было, и благодаря дневному свету можно разглядеть каждую складку, каждую морщину на его лице. Тот на мгновенье прищурил глаза, видать из-за синяков на моём лице, но тут же расслабил лицо и сел на кресло. Может мне показалось, но он немного пошатывался. Я продолжаю смотреть ему в глаза, а он мне. Зрительный контакт он нарушил первый, достал какую-то баночку из-под стола, наполнил стакан и выпил содержимое. После всех этих манипуляций, непонятный запах усилился, отчего хотелось прикрыть нос воротником балахона.       — Ты ничего не хочешь мне сказать? — первая нарушаю молчание.       — Где керосин? — спросил тихо отец, даже не посмотрев на меня.       От такого равнодушия я потеряла дар речи. Мои руки опустились и сжались в кулаки. Почему все в этом доме так равнодушные ко мне? Я продолжала стоять на том же месте и ожидала непонятно чего. Пришла в себя только после того, как почувствовала солёный привкус слезы на губах. Я вышла из комнаты, с грохотом закрыла дверь и шла в свою комнату, прикрывая рукой глаза.       В своей комнате я запираю дверь на ключ и прыгаю на кровать, уткнувшись в подушку. В попытках утаить душевную агонию, я пыталась думать обо всём, но не об этом доме, не об отце. Но эти мысли словно стрелы, вонзающие моё сознание снова и снова, и снова. Под ложечкой чувствовалась такая пустота, будто вырвали кусок плоти. Или души. Пока мои руки сжимали одеяло, я не прекращала попытки собраться. В мыслях проносился образ Вагнера — рыжего мальчишки из деревни. Вслед за этим — образы хулиганов и сцены избиения, чувства ударов по моему лицу. Агония заменилась злобой. Я приподнялась и, видя мокрые следы на подушке, отвернулась, дабы не смотреть на этот позор. Мой взгляд пересекается со взглядом отражения в зеркале. Я подхожу ближе и замечаю, что лицо стало немного заживать после побоев. Припухлость практически сошла на нет и остался один лишь синяк под правым заплаканным глазом. Снова воспоминание того, как бьют Вагнера.       Что произошло дальше — сложно объяснить рационально. Нахлынула такая волна ненависти, что потеряла контроль над собой и ударила со всей силы зеркало. Оно с звонким треском рассыпалось, и осколки вместе с кровью упали на пол. Серебристое стекло в алых каплях - наверное, какой-нибудь поэт-мазохист посчитал этот выплеск отчаяния, смешанного с злобой, искусством. Не сразу дошло, что произошло, но окровавленная рука тряслась, и я в спешке сняла майку и обмотала руку. Пальцы саднило. Казалось, будто мельчайшие осколки впились в кожу и теперь останутся в ней навсегда.       Нужно собраться с мыслями и не убиваться по этому поводу. У меня по прежнему есть цели, которые нужно выполнить. И, если до службы в авангарде ещё четыре долгих года, то защищать Вагнера от хулиганов нужно прямо сейчас. Пока я не в силах защитить себя от своих же потоков эмоций.       Что-то щёлкнуло в голове, и решение взять себя в руки окончательно вклинилось в моё сознание. Для начала, нужно помыться, ибо за всё время, проведённое у Вагнера, ни разу не принимала ванну. Я, словно мышь, незаметно и тихо спустилась на первый этаж и зашла в ванную. Оставила дверь открытой, чтобы свет из окон коридора освещал, но даже так пришлось привыкать к полумраку. Переливала холодную воду из бака в ванную и иногда, поглаживая пораненную руку, я снова вспомнила о герре Рихтере — сельском ветеране, который может, но не хочет меня обучать рукопашному бою. Из-за наплыва размышлений и не замечаю, что разлила воду на пол. Само высохнет.       Я закрываю дверь, раздеваюсь и ложусь в холодную ванну. Ледяная вода щекотала нервные окончания, будто меня обдували бесы, но тело быстро привыкло к такой необычной среде. Глаза со временем привыкли к темноте, окутавшей ванную комнату, и мне, с трудом, но удавалось разглядеть силуэты предметов.       Признаком того, что мне пора уже выходить, стала ноющая шея, которой пришлось держать мою голову на деревянной стенке ванны. Но эта ноющая боль была ничем в сравнении с рукой, которая и не собиралась прекращать болеть. Я вышла из ванны и пошла к тумбе с одеждой, но резко ноги заскользили вперёд, а тело изогнулось в непривычное положение. Всё из-за мокрого пола. Глухой удар головы о край ванны и звёзды в глазах.

* * *

      — Да, живая, — это была первая фраза, которую мой слух смог разобрать в этом потоке небытия.       С трудом раскрыла глаза и передо мной открылся привычный вид на свою комнату, но что-то здесь было не так. Точно, какой-то мужик, который склонился надо мной и что-то трогал на моей голове. Я полностью открыла глаза и чувствую какой-то едкий, знакомый запах. Где я успела его почувствовать? Это последнее, что сейчас должно меня волновать.       — Что? — с трудом спросила я, не зная какой ответ хочу услышать.       Мужчина отодвинулся от меня и начал на меня глазеть. Что-то в нём было знакомое, но не получалось никак вспомнить. Я дотрагиваюсь до головы и чувствую какие-то тряпки.       — Не трогай. Ты сильно ушиблась, подскользнувшись в ванне. Это бинты, — мужчина привстал и затянул их так, что у меня чуть глаза не вылезли.       — Вы кто? Мне кажется, будто мы знакомы, — спросила я.       — Я — лекарь Вернер Лиллиенталь. Мы с тобой виделись где-то две недели назад в Окамуре. У тебя тогда было избитое лицо, — смотрел на меня этот лекарь через свои толстые очки и слегка приподнял голову. Будто создавал иллюзию превосходства. Но я начинаю что-то вспоминать. Точно, я шла к ветерану и он на лошади проходил рядом. Точно-точно. Это он.       — Однако, здравствуйте, — единственное, что выдаю и пытаюсь встать, но желание сразу отпадает из-за резкой боли в голове.       — Лежи, не вставай. Ты, между прочим, лежишь уже трое суток. Иногда только просыпалась и была в каком-то бреду, — Вернер сидел и зачем-то поглаживал мою ногу. Меня это только ещё сильнее вводило в негодование. — И только сейчас ты смотришь на меня трезвыми глазами и, с натяжкой, но внятно выражаешь свои мысли. Тебе ещё нужно захотеть побольше улыбаться и радоваться детством.       Единственное, что я сейчас хочу, это пить.       — Ладно, я ушёл! — лекарь встал, поднял с пола какой-то чемодан с перчатками и вышел из комнаты. Неужели кто-то постарался и пригласил его? Ну спасибо, не дали раньше времени подохнуть.       "Так, нужно найти воды." — подумала я и встала с кровати, невзирая на боль в голове.