Смерть богов

* * *

      — ... за последний месяц в стране от голода погибло двести четыре человека, из них семьдесят восемь детей – это на одиннадцать больше, чем в прошлом месяце. Если ситуация не улучшится, то количество смертей будет только расти, а с наступлением зимы костлявая смерть настигнет и жителей деревень, — говорил незнакомый голос сквозь пелену небытия. Я совершенно не понимала, где нахожусь и ничего не помнила. Но тело сковало тепло. Я лежала на чём-то мягком.       — Почему император Хидэо Кавасава позволил себе постройку загородных участков для высшего военного командования, когда совсем рядом находится в буквальном смысле умирающая деревня, где нет ни работы, ни средств для существования. Люди живут там в первобытных условиях! Позор нынешнему правительству, и пускай меня арестуют за мои слова и отправят в ссылку, но народ должен знать правду! — Разразился душераздирающей речью второй голос из ниоткуда.       С огромным трудом раскрыла слипшиеся глаза и стала осматриваться : лежала на деревянной кровати в комнате, обставленной всяким мусором, что просто некуда ступить; в центре комнаты потрескивал камин, а голоса доносились из соседней комнаты. Я поняла, я находилась у дяди Вилли, а разговаривал всё это время радиоприёмник.       Попыталась встать, но боль разразилась в теле, я убрала одеяло и приподняла рубаху: всё тело было в синяках, а чуть выше пупка виднелся разрез длиной в пару сантиметров, ловко заштопанный кем-то. Неужели Вильгельм меня залечил и приютил? Я осматривала ранения, и в память возвращались недавние события: Теодор со своей шайкой окружили меня, избили и порезали. Этот бандит попытался меня прикончить в ночном лесу, воткнул нож в живот и бросил умирать под проливным дождём.       — Очнулась, — сказал дядя Вилли. От неожиданности вздрогнула — словно мышь, он зашёл в комнату, и из-за нахлынувших воспоминаний я не заметила его.       — Да, — прошептала я и прикрыла одеялом оголённый живот.       — Я тебе всё расскажу, вставай и приходи в прихожую, — он махнул рукой и вышел из комнаты.       Аккуратно встала с кровати, пытаясь не сильно тревожить рану, надела штаны, сушившиеся у камина, и вышла в прихожую. В его доме оказалось всего две комнаты: прихожая, где у него стоял большущий стол, на котором он ел и работал, на котором стояла куча всякой растительности и спальня с камином. Зайдя в прихожую, я на мгновенье застыла: за окном всё было белое. Неужели выпал первый снег? Или я настолько долго пролежала, что зима была уже за окном?       — Садись, ешь, пей. Рассказывай, — вывел меня из раздумий дядя Вилли и указал на моё место за столом, прямо напротив него.       Я села, и в нос ударил горячий запах крапивного супа. Опять крапивный суп. Что герр Рихтер, что дядя Вилли – постоянно готовят этот травянной суп! Семейное, что ли? Но грех жаловаться, Вильгельм поднял свой стакан с отваром из ягод, я подняла свой, мы привычно чокнулись и выпили содержимое, отчего сознание довольно быстро стало избавляться от сонливого состояния, и я, наконец, приступила к завтраку.       — Рассказывай, как так произошло, что я нашёл тебя, истекающей кровью посреди леса? Неужели ты нашла виновного в пропаже сельских детей? — Спросил Вильгельм, нахмурив свои густые брови.       Я рассказала всё, начиная с того момента, как вышла от него и пришла к герру Рихтеру, где собрался народ, который пытался "свергнуть" оберсекретаря за то, что он не прикладывал усилия к поискам пропавших людей. Люди предлагали взять власть над деревней в свои руки, но герр Рихтер уговорил их не делать этого и самим поискать пропавших детей. Рассказала про то, как мы пошли в лес и занимались поисками вплоть до темноты, пока не пошёл дождь. Как исчез Мицуо, и я пошла его искать, но наткнулась на банду Теодора, а те избили меня и порезали. Во время рассказа Вильгельм даже ни разу не моргнул.       — Всё понятно, — сказал он.       — Что?       — Я тебе кое-что покажу, — Вильгельм достал из-под стола какие-то стеклянные бутылки и поставил на стол. — Возьми одну и понюхай.       Я отодвинула пустую тарелку, взяла один из бутылей и понюхала, но тут же отодвинула от себя подальше. Бутылка источала тот самый едкий запах, который я уже много раз чуяла за последние несколько месяцев.       — Что это? — Спросила я и закрыла нос ладонью.       — Это — спирт, — сказал Вильгельм и забрал бутыль из моих рук. — Его используют для обеззараживания ран, для промывки медицинских инструментов, в общем его используют в медицине. Но если его добавить в напиток, то он затуманит твой разум, одурманит так, что ходить ровно не сможешь. Короче говоря – спиртовые напитки опьяняют.       Я, кажется, понимала к чему он клонит. Этот самый спирт и местные бандиты как-то связаны. Недаром я постоянно замечала этот запах, который они источали.       — Ладно, а я тут причём? — Спросила я.       — Эти бутылки валялись рядом с тобой в лесу, а ты сказала, что тебя избили деревенские парни, — дядя Вилли настолько высоко вскинул свои брови, что те, казалось, вот-вот заползут на затылок.       — Ну и?       — Фрау фон Браухич, включайте свои мозги, — снова улыбнулся этот отшельник. — Ничего странного не замечали в их поведении или походке, запахе?       Я сразу вспомнила все те моменты, когда встречала их, некоторые были относительно нормальные, а некоторые сразу бросались в глаза: они как-то неуклюже передвигались и шатались на ровном месте, а изо-рта источали такой мерзкий запах, что сводило живот.       — Да, некоторые пошатывались, а от некоторых несло какой-то вонью изо-рта. Я этот запах чуяла ещё от лекаря Вернера, а ещё... — А ещё я вспомнила, что этот запах чуяла в кабинете отца, и он тоже пошатывался, но решила умолчать про это. — А так, это всё.       — Всё встало на свои места; эти парни выпивают опьяняющие напитки собственного производства, возможно, даже продают. Я это понял по примесям в бутылке и запаху, который более вонюч и отдаёт ягодами. Это, скорее, самогон, а не чистый медицинский спирт. Опьяняющий напиток — это любой напиток, который пьянит человека, после употребления нарушается равновесие, раскрепощается сознание, а как эффект спадает, то наступает головная боль и перегар — мерзкий запах изо рта, — Дядя Вилли рассказывал с таким восторгом,что в его глазах загорелись искры. Это тот случай, когда ты что-то знаешь и хочешь этим поделиться с кем-то. — У опьяняющих напитков есть даже термин — алкоголь. Но это слово почему-то не прижилось в лексиконе, так что все подобные жидкости так и называются — опьяняющие напитки.       Я слушала рассказ Вильгельма, уперев руку в щеку. Половина его слов пролетало мимо ушей; в память снова и снова врезались события той ночи, когда Теодор попытался меня убить, сонливость сменилась неистовой яростью, от чего хотелось разнести всё вокруг.       — Что ты делаешь? — Вывел меня отшельник из размышлений. — Хватит царапать мне стол.       — Дядя Вилли, а в деревне думают, что я мертва?       — Нет, я принёс тебя позавчера и утром сказала герру Рихтеру, что ты заблудилась и пришла ко мне. Никто не знает, что тебя попытались убить, кроме меня и тех подонков, конечно.       Позавчера? Не так уж много времени прошло, а уже выпал снег.       — Ну и что делать мне, дядя Вилли? И причём здесь этот ваш алкоголь?       Он достал чёрную книгу с полки и начал листать. На обложке был изображён символ религии.       — Параграф двадцать первый, часть третья, — Вилли поправил очки и начал читать. — Да настигнет проклятие на души тех людей, которые не устоят перед соблазном дурмана и выпьют опьяняющие напитки, да будут такие люди равноправны юслендам и не будет им чести ступать по небесному саду и отвернутся от них все боги, что вдохнули жизнь в этот мир.       — Дядя Вилли, я сколько себя помню никогда не была верующим человеком.       — Я тоже, — сказал Вильгельм, захлопнул книгу и бросил её через плечо в стену. — Но в религию можно верить или нет, а в закон хочешь – не хочешь, а верить придётся. За распитие алкоголя можно сесть на семь лет, а за производство – на все двадцать. А тебя вообще попытались убить, там на пожизненное тянет, ибо убийство человека — есть самое страшное преступление.       Вилли закончил говорить и приступил к чтению какой-то книги. Я продолжала сидеть напротив него и смотреть в окно: весь лес за сутки обволокло снегом, словно покрывалом, а ведь зима ещё не наступила. Благо, небо было ясное, и продолжать находится здесь было бы неуместно; всё же нужно и честь знать. Стоит вернуться в особняк, отлежаться, зализать раны, а потом продолжить тренироваться у герра Рихтера.       — Дядя Вилли, спасибо, что спасли меня. Если бы не Вы – истекла бы кровью в лесу и сгинула, — я смотрела в его карие глаза, и видела в них какую-то детскую искренность. Он действительно был будто из другой эпохи. — Но я пойду домой. Нужно восстановиться после побоев.       — Давай, счастливо, — он встал и с улыбкой проводил меня до двери. — Надень капюшон, там холодно.       — Спасибо ещё раз.       Мы вышли из его хижины, и он в последний раз проводил меня взглядом. Холодный воздух сковал моё тело, и оно начало слегка трястись из-за резкого перехода из тёплого помещения в заснеженный лес. Под тяжестью моих сапог хрустел выпавший снег, а ветер продувал тонкие хлопковые штаны. Проходить этот узкий участок леса было ещё тем испытанием : снегом завалило тропинку, и мои резиновые сапоги совершенно не были приспособлены к такой погоде, так ещё и без носков.       На выходе из леса меня встретила деревня, покрытая снежным покрывалом, солнечный свет отражался от снега и ослеплял, отчего приходилось очень часто моргать и щуриться. Не успела насладиться дождливыми днями и грозой — моей любимой погодой, как раньше срока пришла зима и сковала всех наш в свои ледяные объятия. Ветер задувал холодный воздух в зазоры между ногами и сапогами отчего было ощущение, что лёд сковывает босые ноги.       Я была уже на полпути к особняку отца, как послышался быстро приближающий хруст снега позади. Я обернулась и увидела Гейнца в сером свитере. Этот парень, который почти на две головы выше меня стоял и пялился; кулаки сжались машинально, и появилось желание избить его за всё, что натворили его друзья со мной, но боль в теле думала иначе.       — П-потише, — стуча зубами, промямлил он и стал приближаться, но остановился, когда я сквозь боль приготовилась к тому, чтобы повалить этого мерзавца на снег. — Почему ты меня ненавидишь? Я тебе ничего плохого не сделал, я попытался остановить Теодора, за что тогда получил от него по лицу!       — Что тебе нужно от меня? — Сказала я и схватилась за живот, который и не хотел переставать болеть. Мой взгляд пересёкся с его, и в этих глазах я заметила что-то такое отчаянное, что создавалось ощущение, будто бы он вот-вот разрыдается.       Гейнц молчал и продолжал смотреть мне в глаза. Это неловкое молчание длилось словно вечность, и лишь пар исходил из глупо открытого рта этого деревенского хулигана.       — Мне пора, — я начала разворачиваться и уходить, как он схватил меня за рукав. Невзирая на ноющую боль во всём теле я перехватила его руку, нырнула под неё и, схватив обоими руками его тело, сбила его с ног. Несмотря на то, что он выше и больше меня, рухнул как шкаф, подняв громкий хруст снега под собой.       В деревне послышался лай собак. Гейцн лежал на земле и смотрел на меня выпученными глазами. Всё же мне кажется, что он просто не сопротивлялся, ибо этого великана мне никак не удалось бы повалить — у меня было слишком мало практики у герра Рихтера.       Бросила последний взгляд на него и продолжила идти домой. Гейцн встал и стряхнув снег с головы, ушёл прочь. А мне никак не удавалось понять, что этому мальчишке от меня нужно? Но он и правда, возможно, единственный кто меня не трогал из деревенской банды. Однако мне следует быть осторожней с этим человеком, неизвестно что у него на уме.       Я наконец добралась до особняка: снега выпало совсем немного, но уже кто-то тщательно вычистил тропинки к парадной двери. Я зашла в особняк и сразу пересеклась с отцом и какими-то людьми — судя по всему аристократами. Наступило неловкое молчание.       — Привет, отец, — первая нарушила молчание и сняла капюшон.       — Здравствуй, — холодно ответил отец и пошёл к двери, гости последовали за ним. Я отошла от двери, и они покинули дом.       Снова какое-то равнодушие, ударившее меня прямо в сердце ледяной стрелой. По спине меня кто-то похлопал.       — Угадай, кто едет в лагерь в город Конфурава на всю зиму? — С улыбкой говорила Гертруда и показывала пальцем на себя. — Конечно я.       Ну да, мне стоило догадаться, что папа удостоит свою младшую дочь такой роскоши в столь тяжёлые времена в стране. Анхеля дома нет, а значит расходы уменьшились. Но на меня отцу всё равно, как обычно.       — А ты сиди дома всю зиму и мёрзни. Отец тоже собирается после нового года уехать в Кёнигсштауфен на аудиенцию к самому Освальду Ригелю! Ты представляешь! К самому богатому человеку в стране! — Гертруда запрыгнула на журнальный столик и стала махать ногами. — Отец продаст ему свои шахты и вернётся с кучей денег!       Я ничего не ответила и стала подниматься по лестнице. Хочу лечь в свою кровать и уснуть сразу на два года, чтобы не видеть эти лица.       — Ты чего лицо так скукурузила? Не грусти, я пошутила насчёт мёрзнуть зимой, — сказала сестра, но на её слова никак я не отреагировала и продолжала идти в свою обитель.       С грохотом захлопнула дверь и легла в кровать лицом вниз. Снова движения отдавались в теле болью, хотелось свернуться в колачик, что бы уменьшить площадь страданий, но мне было боязно, ибо могу ещё больше что-то себе повредить. Я перевернулась на спину, сняла балахон и подняла рубаху: всё тело было по-прежнему в синяках, а порез на животе теперь станет шрамом на всю жизнь. Как клеймо, издевательское напоминание о моей слабости. Как приговор, которого уже невозможно избежать. Потому что прошлое не поменяешь, не вернёшь былого. Потому что мне нужно было стать сильнее, нужно было защититься! Но я не смогла... слабачка.       Я села, поджав колени к себе и обхватив голову руками, сгибаясь всё сильнее, пытаясь спрятаться от всего мира... даже сейчас прячусь, как трусиха. Но, скорее не от мира, а от себя. От такой никчёмной, бесполезной твари. Теперь я поняла, почему все родственники ушли, отвернулись. Теперь я увидела себя со стороны - жалкая пародия на воина, забившаяся в угол и прячущаяся снова и снова, пока волки её не настигнут. По щёкам невольно скатилась солёная влага. Мой разум рисует картинку меня - безвольная, тряпичная кукла, брошенная возле дерева своим хозяйном и истекающая кровью... но это проэкция того случая. Я не была безвольна - я испугалась, как заяц волка. Но этого не должно больше повториться. Да, я дала слабину, но дальнейшая судьба всё ещё в моих руках. И эти волки ‐ мои вымышленные страхи. Они меня больше не настигнут. Я не позволю!..       Ну да, сказала та, кого бросили все в округе. Ты никому не нужна и никогда не была! Отец о тебе и слова не скажет; сестра поиздевается и кинет; Вагнер... нет, Вагнера можно понять. И я его уже простила, он тут не при чём! Всё это мои проблемы и я должна разобраться сама. Хватит этого скулёжа!       Я выпрямилась и стукнула кулаком по кровати. Она немного отпружинила, но тут же поглотила одеялом мою кисть. Я, наблюдая как рука тонет в перине, утирала горевшие от слёз щёки. Солоноватая, горячая жидкость и вправду прожигала во мне дыру. Но я это остановлю.       Шёпотом, но чётко произношу:       – Я стану сильнее. Обещаю.

* * *

      Ледяная вода быстро вернула моё сознание из мира снов. Уже несколько дней я просто валялась в своей комнате, словно бревно, лишь иногда читала историческую литературу про походы Авангарда. Особенно запомнился рейд на один из многочисленных городов юслендов — на него под покровом ночи напал не квад, не блок, а целый труппэн Авангарда состоящий из пятиста человек, что на протяжении всей ночи проливал кровь юслендов с особой жестокостью. Этот рейд даже имел название "Ночь серебряных стрел", что было местью за тотальную войну, унёсшее жизни миллиона человек. От представления того, как солдаты убивали жителей юслендского города в голове заиграл детский азарт, но стук в дверь ванны вывел из мира фантазий.       — Ты там долго? Мне тоже нужно! — Послышался голос сестры за дверью.       Вытерла лицо полотенцем и вышла из ванной. Сестра стояла у стены и что-то пыталась мне сказать.       — К тебе пришли, — услышала я обрывку фразы от Гертруды.       — Ко мне? — Удивления моему не было предела. Никогда ко мне домой не приходили. Никто и никогда. На секунду даже замешкалась и надеялась, что сестра ещё что-то скажет.       — Что, в деревню постоянно бегаешь, так и жениха там нашла? И не стыдно тебе с простолюдинами возиться? — Сказала она с ноткой злорадства и зашла в ванную.       Я стояла в коридоре и не понимала что делать, но заставлять незнакомца стоять в снегопад было бы как минимум невежливо. Я подошла к парадной двери и держала ручку. За дверью слышался ветер и карканье ворон, но ничего больше, что могло выдавать личность человека; сердце заколотилось в бешеном темпе, и я отворила дверь.       — Привет, — сказал Гейцн и слегка отошёл от двери, вспоминая недавний мой бросок.       Я ничего не ответила и собралась закрыть дверь. Силуэт Гейнца на зимнем пейзажа стал исчезать за массивной дверью, но мерзавец подошёл и подставил между дверью и косяком согнутую в локте руку.       — Уйди из моего дома, — холодно ответила я. — Что ты ко мне пристал?       — Мне нужно с тобой поговорить, Мики.       Я резко отпустила дверь, отчего Гейнц слегка занырнул в особняк и чуть не столкнулся со мной. Тот сразу выпрямился и виновато стал глазеть.       — Откуда тебе известно моё имя? Я никому его не говорила, даже Вагнеру.       — У меня твой дневник, — он достал его из кармана и поднял над собой, чтобы я не достала до него.       — Ты украл его? — Не знаю чего ожидать от него, стоит ли мне снова повалить на землю и отобрать дневник или послушать этого мальчишку? Но что-то подсказывает мне, что он не позволит на этот раз повалить себя.       — Я его стащил у Кена — друга Теодора. Он украл тогда у тебя его, когда на дороге в Куруган они отпинали тебя, — опять он сделал такое лицо, что любой другой человек на моём месте пожалел бы его, обнял, поцеловал в щёку и угостил горячим зверобоем. Но не я. Но что-то в глубине души ёкнуло. Может и правда он не желает мне зла? Этот великан смотрел на меня сверху вниз и действительно будто ожидал похвалы в свой адрес.       — И что тебе от меня нужно? — Мой голос впервые перестал быть таким холодным по отношению к нему.       Он ничего не отвечал, смотря мне в глаза и лишь стал слегка дрожать. Я потянула его за рукав и закрыла парадную дверь. Он удивился такому поступку, как и я. Что-то было в этом деревенском мальчишке, чем-то даже похожим на Вагнера.       — Я хочу лишь дружить с вами — с тобой и Вагнером, я ненавижу Теодора и его друзей, — он закрыл лицо рукой и продолжал говорить. — Они на самом деле неплохие люди, обстоятельства сделали их такими, но я не могу быть с ними. Мы абсолютно разные люди.       Он замолк на несколько секунд и затем снова продолжил.       — Но когда я увидел тебя с Вагнером то понял, что у вас настоящая дружба и вы не можете друг без друга. Вы понимаете друг друга с полуслова и проявляете заботу по отношению к друг другу. Знаешь, как мне было стыдно, когда я узнал, что Теодор забрал всю еду у вас вместо денег? Я правда разрыдался тогда и хотел принести вам домашнего хлеба, но если Теодор узнал бы, то избил бы.       — Ты ко мне в друзья набиваешься? — Скорее по-инерции, нежели осмысленно спросила я. Сознание по прежнему находилось в небольшом шоке, мне стало жалко этого хулигана, хотя какой он хулиган. Он и правда ни разу ни меня, ни Вагнера не тронул. А в лесу даже попытался остановить Теодора от убийства меня.       Гейнц лишь полностью закрыл лицо руками и стоял так со мной. Я стояла почти вплотную к нему и потянула за ткань его свитера на себя. Он убрал руки в стороны, по бокам от меня и посмотрел мне в глаза. Я протянула руки и он, слегка нагнувшись, обнял меня обеми руками.       — Спасибо, что не выгнала меня и выслушала!       — Я вообще-то руки протянула, чтобы ты мне свой дневник отдал, — но на самом деле теперь я была не против его дружбы и тоже обняла этого великана по плечи.       — Поехали в деревню, старик Марк привёз мёд, – продолжил он, как ни в чём не бывало, – Угощу тебя.       — Мёда необязательно, но размять ноги не помешало бы, — это был неплохой повод наконец покинуть этот особняк и немного пройтись. Всё же каким безобидным ни был этот Гейнц, за ним нужен глаз да глаз. — Я сейчас оденусь потеплее и вернусь.       — Здравствуйте, — послышался голос Гертруды рядом, а в этот момент мы продолжали неуклюже обниматься. Я отстранилась от Гейнца, а он в свою очередь повернулся к моей сестре, нагнулся, опёршись руками о колени и ласково улыбнулся:       — Привет, ты кто у нас такая маленькая? — спросил её Гейнц.       — Сам ты маленький, мне всего двенадцать.       Я, не обращая внимания на словестную перепалку со стороны Гертруды, аккуратно взяла дневник из рук Гейнца и убежала к себе в комнату. Бросила дневник на кровать, надела свитер и балахон сверху, а также шерстяные носки, положила дневник в карман балахона и спустилась обратно. Гейнц открыл входную дверь и пропустил меня первой.       — Спасибо.       — Не за что, Мики, — сказал он и вышел вместе со мной на улицу, закрыв дверь.       Улица встретила нас сильным холодом, но благо ветра почти не было. Я по прежнему была в резиновых сапогах, что неудобно в такое время — они моментально промерзали.       — Какая жалость, что отец таки не купил мне суконки или валенки, — сказала я и косо посмотрела на него.       — Я понял, — он улыбнулся и сел рядом на корточки. — Садись.       — Чего? – опешила, вылупив глаза я.       — Садись мне на плечи, я же сказал, что мы поедим в деревню, а не пойдём.       Что творилось у меня в голове в этот момент не понимаю. Но я всё же села ему на плечи. Он держал мои повисшие ноги и начал идти. Было очень непривычно, но в то же время как-то интересно. Никогда ещё в своей жизни не каталась верхом на человеке, отсюда открывался более обширный вид на заснеженную тайгу.       — Тебе не тяжело? — спросила я.       — Ты ничего не весишь почти, — с какой-то радостью ответил он, — У тебя такие тонкие и мягкие ноги, можно я их поглажу?       — Я тебе мозги сейчас поглажу.       — Не злись, Мики. В очередной раз чертыхнулась про себя, когда услышала своё имя. Продолжать ссору не было желания и я просто прошипела сквозь сжатые зубы:       — Давай немного помолчим?       Он ничего не ответил и продолжил идти молча. Вскоре мы добрались до самой деревни. Здесь ситуация была ещё сквернее: кажется, никто не убирал снег с дорог и лишь колея от лошадиных повозок позволяла свободно передвигаться. Хорошо, что Гейнц додумался меня везти на себе, иначе я бы тут утонула.       — Так куда мы едем? — наконец нарушила молчание я.       — Гуляем, просто гуляем, — с ноткой веселья ответил он.       — Как можно просто гулять? Наверное, должна быть какая-то цель.       Гейнц опустил меня на землю и посмотрел в глаза.       — Чтобы гулять необязательно иметь какую-то цель. Мы просто весело проводим время, — улыбнулся он и натянул мне на голову капюшон. Я огляделась и поняла, что нахожусь прямо около дома Вагнера. Сразу нахлынули воспоминания лета, как мы с ним проводили время, как собирали ягоды и читали книги. Опять грусть навалилась на меня, словно мешок с мукой.       — Не грусти, ты что? Я тебя могу обратно на плечи посадить если хочешь.       Вдруг за его спиной остановилась повозка. Та подняла груду снега под собой и вместе с этим послышалось ржание лошадей. На тележке лежали куча каких-то коробок и несколько людей, сидящие на них.       — Спасибо, герр Маябаши, что подвезли, — послышался знакомый голос. Я обошла Гейнца и стала проваливаясь в снег подходить к повозке. Та снова начала движение и устремилась вглубь деревни, а на месте остановки стоял парнишка в пальто и сумкой за плечами. Он смотрел на меня, а я на него. Сзади слышалось дыхание Гейнца. Но под толстым капюшоном я рассмотрела рыжие волосы и знакомые, карие глаза. Это точно он.       Я спотыкаясь, подбежала к нему прямо по сугробам и через секунду заключила его в объятия. Боже, как я рада что ты вернулся, Вагнер! Знал бы ты как... но фразы и слова путаются в голове и ничего толкового подобрать не получается. Прошло секунд пятнадцать и мне начало казаться, что если сейчас ничего не сказать – он снова уйдёт. Нет, пожалуйста только не покидай меня снова! Я молюсь, что бы это не было видением... я молюсь что бы ты остался. И хоть я не верю в богов, ради тебя я поверю. Поверю во всех в которых можно, только не уходи–не уходи–не уходи...       Проходит ещё пара секунд и он, кажется, узнаёт меня. Удивляется, раскрывает рот, ничего не может произнести, но всё же обнимает в ответ. Под взглядом Гейнца мы продолжали непоколибимо стоять так ещё с минуту. Но даже не смотря на то, что тепло чужого тела взаимно согревало нас, всё равно было холодно. Хотя, холод был больше натянут между нами, в наших отношениях... будто чего-то не хватало. Что-то недосказанно словами, а может...       Я убираю руки ему на плечи, встаю на мысочки и легонько касаюсь его румяной щеки губами. Чужая кожа холодом режет по обветренным губам, но в душе разливается тепло. Вагнер счастливо улыбается и отводит взгляд в сторону, смущаясь. Наверное, неловко когда девочка целует тебя сама. Но я чувствую, что теперь всё точно на местах.

...

      Грустно смотрел на них сквозь отражённых с сугробов солнечный свет. Растирает ладони друг о друга и пытается не последовать за подругой. Гейнц скрипит зубами и сдавленно рычит, когда женский силуэт приблизился лицом к щеке рыжего парня. Снежинки оседают на ресницах, загораживая обзор, но это не мешает внутренне созерцать и осмысливать происходящее.       Мики и Вагнер подошли наконец к великану. При виде одного из соратников Теодора, Вагнер резко остановился и сжал кулаки, но его слегка дрожащие ноги выдавали тот страх, который сковал её сознание. Девушка в нелепых резиновых сапогах, стоявшая слева от него заметила это и поспешила всё разъяснить и попросила Вагнера пустить всех в его дом.