Omg, This Fucking Clown

Как часто вы бываете в кабинете университетской медсестры, у которой даже в 21 веке в аптечке найдётся лишь активированный уголь пятилетней давности и столь же старая перекись? Футболист скажет: раз в неделю, неуклюжий аутсайдер с вечно разодранными коленями: раз в месяц, а Ричи ровно тогда, когда хилые астматики падают в обморок по его же вине на виду у офигевшей от развернувшейся драмы группы. Сказать, что Ричи действительно перепугался за пацана — ничего не сказать. Правда был ли этот страх вызван беспокойством за состояние студента или возможностью загреметь в тюрьму за потенциальное убийство человека, он пока не понял. Тозиер огляделся, в сотый раз рассматривая непримечательные пейзажи медицинского кабинета. Тусклый серый свет от единственной лампы, на «отвали» вкрученной в потолок. Застеленные накрахмаленным бельем кушетки, два шкафа и полки с бумагами и средствами оказания первой помощи. Короткая ширма, разделяющая установки с громким названием «кровать». Повсюду запах больницы, до которой несчастной комнатушке переть 700 вёрст на тракторе. Не то чтобы Ричи в этом эксперт, но присущая всем детям неосторожность и, как следствие, перелом левой руки заставили его всякого насмотреться в травматологии и пролежать там ни много ни мало полторы недели. Взгляд улавливает в светло-грязных тонах посапывающего темнокожего парня в облегающей подтянутое тело синей футболке и спортивках. Если кудрявому не изменяет слух, его зовут Майк. А парня, лежащего на простыне под тонким пододеяльником и чуть не увидевшего сегодня свою прабабку, Эдди. Эдди Каспбрак. Которому, по словам врача, уже ничего не угрожает. Благодаря тому же спящему незнакомцу, в самый последний момент вбежавшему в кабинет с миллиардом таблеток в руках. За время нахождения здесь брюнет успел изучить карточку всё ещё пребывающего без сознания студента. Ничем непримечательный паренёк с факультета психиатрии, на год младше его самого, с фиговой тучей различных болячек. Люди вообще живут с таким количеством заболеваний? — Они все ненастоящие, — похоже, Тозиер сказал это вслух. Сухие губы темноволосого зашевелились, с трудом извергая слова. — То есть? Ты от физры или от армии косил? — Очень смешно. Ни от чего я не косил. Вернее… — Эдди резко замолчал, оглянулся по сторонам и обречённо прикрыл тонкие веки. — Ладно. Не то чтобы прям все они фальшивые, но часть да. — И что? Все эти таблетки от одной только астмы? — Нет конечно, говорю же, — Каспбрак отвернулся, даже не желая смотреть на собеседника. Да и говорить с ним как-то тоже. — Куда делся мой ингалятор? Ты его сломал, да? — Там так-то история длиннее моего члена, но в общем да. — Значит, рассказать её успеешь секунд за 30. Ричи даже ухмыльнулся с наглости нового знакомого. Другие обычно либо игнорировали, либо фыркали и гордо сваливали после его шуток. Особенно про то, что находится ниже пояса. А в частности людей почему-то выводили подколы про их мамок. — Если вкратце, я проспал первую пару и решил выпить кофе. В кулере не было стаканчиков. Зато по дороге я нашёл какую-то фигню и открутил от неё наконечник. Затем опустошил оставшуюся часть и заварил кофейку. Думаю ты уже понял, что этой фигнёй был твой многострадальческий ингалятор. Лицо Эдди не выражало эмоций. Похоже, сил у него всё ещё не было даже на это. — Как тебя зовут? — как будто ничего не слыша, спросил он. — Тебе реально до пизды? — Во-первых, не матерись в моем присутствии. Во-вторых, я спросил, как тебя зовут. — Ричи Тозиер. — Ты даун, Ричи Тозиер. Ричи еле сдержал рвущийся наружу смех. Слышать это от полубезжизненного парня, вытаращившего свои круглые красные глаза в потолок, было весьма забавно. — Говоришь, прям как моя лучшая подруга, Эдс. — Я тебе не Эдс! — голос резко поднялся и заставил брюнета вздрогнуть, а слезящиеся глаза впервые кинули грозный взор в его сторону. — А той девушке я уже симпатизирую, — Эдди обиженно надул щёки, но взгляда не отвёл. — Ты правда так из-за Эдса расстроился? Скукожился, как медведь в берлоге. И дуешься также. Решено, будешь медвежонком. — Какой к чёрту медвежонок?! Совсем оборзел? Мы с тобой знакомы от силы минут 10, кто разрешал тебе давать мне глупые прозвища? — Каспбрак, казалось, был готов заплакать. Но студент был уверен, что это только казалось. — И вообще, скоро Майк проснётся, а мне с тобой поговорить надо, — юноша впервые за всё время обратил внимание на сидящего возле кровати друга. — О чём же? — Ты признаёшь свою вину в случившемся? Ты признаёшь, что из-за тебя я мог коньки отбросить? А Ричи, между прочим, признаёт. Но так легко принимать на себя весь удар гордость не позволяла. В конце концов обошлось не без ошибок со стороны пострадавшего. — Здесь есть и твоя вина. Нечего такими вещами по универу раскидываться. Его могли сломать. — И его сломали, прошу заметить. Я твою тупость оправдывать не собираюсь. — Как и я твою безответственность и рукожопость, — Тозиер дивился сам себе. Он редко вступал в споры и тем более так искусно их продолжал. В любых обсуждениях его постоянно гасили тонной аргументов. — В любом случае ты должен мне новый ингалятор. — Может тебе ещё и отсосать, чтоб наверняка? Можно и старый починить. — Сделаю вид, что не слышал первой части этого ущербного высказывания. Ты как его чинить собрался, имбецил? — Попрошу без оскорблений. Скотч и слюни для кого придумали? — Ты отвратителен, фу. Это полная антисанитария и вообще бред, — лицо скривилось в гримасе отвращения. — Кстати, есть ещё кое что. — М? — Можешь никому не рассказывать про астму? И про все эти таблетки, — Эдди задумался, а потом осторожно добавил, — пожалуйста. — А смысл? Все итак уже слышали, что ты искал ингалятор и видели, как грохнулся в обморок. — Обморок я объясню, а слово ингалятор вряд ли кто-то слышал, все были в шоке. А если и слышали, скажи, что им показалось. Вы единственные, до кого я успел добраться. Парень задумался. Просьба странная и выполнять её необязательно. Можно было бы сослаться на чувство вины и согласиться, но Эдди дерзил и не хотел находить компромисса. У Тозиера пропало всякое желание проявлять к нему сострадание. Но и просто сказать «нет» он не мог. — Я согласен, если ты не заставишь меня покупать новый ингалятор или чинить этот, — Ричи проследил за реакцией, но её не последовало. После чего он помолчал и продолжил. — И объяснишь, почему это я не должен ничего говорить, да ещё и переврать произошедшее. Каспбрак не успел ответить. Напротив парней начал медленно пробуждаться Хэнлон.

***

Затяжка. Ричи вдыхает едкий дым, который в миг проедает ещё не до конца привыкшее горло и чувствует, как серая гадость проникает в недры лёгких, сдерживает порывы кашля, делает надрывистый вдох через нос, смешивая осевшие в глотке нотки никотина со свежим воздухом. Сигарету хочется выкинуть, но уже нельзя. Его статный опыт трёхнедельного курильщика не позволяет. Опыт. Или уже начинающая проявлять себя зависимость. С губ слетает очередное кольцо пепельно-мерзкого окраса и отправляется в полёт к высокому потолку, так и не успевая достичь его, исчезает, испаряется, потеряв канат в бесконечности. — Курить не круто, — Америку, блять, открыл. — Как и совать нос в чужие дела, — брюнет лишь усмехается. Как будто в их время ещё можно кого-то удивить сигаретой в зубах, чёрным лаком на ногтях и кепкой задом-наперёд. Клетчатую оверсайз рубашку уже сменила не менее просторная гавайская, которых у Ричи в шкафу пруд пруди. Для прогулок с друзьями, для университета, для вечеринок, для случайных свиданий… Правда все они выглядят абсолютно идентично. Да и чему тут удивляться, когда парень скупил их буквально одной большой партией в один день, нехило раскошелившись. Да и могли бы сказать «спасибо», потому что до той счастливой поры его гардероб был похож на склад реквизита с костюмированной оргии Мерлина Мэнсона. — Ну так что? Так и будем сидеть? — Я просто пытаюсь понять, зачем тебе такая бесполезная информация. — Ну, а вдруг ты какой-то сектант и просто не хочешь, чтобы тебя раскрыли? И в один день придёшь и перережешь мне горло, потому что я узнал твою страшную тайну. Эдди напротив еле удержался от смеха, исподлобья глядя на кудрявого. — Во-первых, тогда ты ведёшь себя максимально глупо, пытаясь узнать ещё больше. Во-вторых, я скорее буду всю жизнь драить школьные туалеты, где концентрация микробов на один ничтожный квадратный сантиметр превышает любые мнимые нормы, и вероятность подцепить страшную заразу возрастает за доли секунды в сотни раз, чем приближусь к твоей комнате. А ещё там полная антисанитария и непригодные для здорового человека условия. — Даже скорее, чем твоя мамаша кончит подо мной? — Ричи засмеялся со своей же шутки. И с умилительно отвращённого лица напротив. — Ну ты и балабол, Тозиер. Студента начала сражать истерика. Как его только не звали. И мелким сучёнышем (учитель физкультуры явно не оценил шутку про новое бельё его жены), и позором цивилизации (а вот это уже от препода программной письменности прилетело). Но балаболом? Только Беверли. Он посмотрел в карие глаза перед собой и в миг отвел взгляд к окну, за которым уже стелилось покрывало тьмы, окутывая город. — Поздно уже. Так и будем сидеть и заговаривать друг другу зубы, или ты всё-таки мне всё расскажешь? С каждой минутой твоего молчания мне лишь интереснее. Эдди фыркнул. Перспектива изливать душу парню, которого рожали скорее всего жопой наперёд, его совершенно не радовала. Ему некуда торопиться, а брюнет не похож на того, кто будет сидеть здесь до победного ради… Ради чего? Постебаться? Поржать над всем таким бедным Эдди Каспбраком, который сидит и упорно строит неприступную стену? Что ещё ему может быть нужно? — Просто если об этом узнает физрук, заставит меня вместо козла прыгать перед ним на задних лапках с рефератами вместо зачётов, — победоносно выдал Эдди. — Ты меня за идиота держишь? — Ну, за кого я тебя держу мы уже определились. Значит теперь пришло время показать, за кого его держит Ричи. Как выглядит злой Тозиер не знает никто. Потому что злиться=тратить нервы впустую, а у него они, простите, не резиновые. А ещё потому, что в живых испытавшие на себе гнев, наверное, самого Аида, не остались. Парень уже давно понял, что хуже некуда его знает тот, кто на серьёзных щах думает, что вывести из себя эту кудрявую мразь практически невозможно. Потому что Ричи, чёрт его дери, злится прямо сейчас. Сжимает до скрежета зубы, ощущая дикое напряжение в челюсти, из-за чего переключает внимание на побелевшие костяшки. Взгляд стал прямым, но смотрит он вовсе не на собеседника, а сквозь него. Парень сверлит дыру в веселящейся физиономии и встаёт настолько неожиданно, что и без того настрадавшийся хлипкий деревянный стул отлетает к соседнему и теряет пару болтов. А Каспбрак и сам не пальцем деланный. Ухмылка в миг сползает с раззадоренного лица, но будьте добры въебать Эдди кирпичом по голове, если он даст слабину на глазах этого индюка. И уж тем более проиграет ему. — Ладно, не хочешь — как хочешь, — брюнет лишь пожимает плечами и наспех застёгивает рюкзак, сбегая по ступенькам вниз. Выдох. Дверь аудитории с громким хлопком закрывается за почти бегущим студентом и оставляет шатена в тёмном помещении и в откровенным ступоре. И что теперь сделает этот шизанутый? Растреплет всем о произошедшем? Или не будет мудаком и закроет на всё глаза? По окну застучали капли, сквозь приоткрытую раму послышались крики и возмущения намокающих прохожих. На улице дождь, зонта нет, до общаги тащиться минут 10, а у Эдди в голове каша. Сейчас его мозг похож на сбившийся процессор, всеми силами пытающийся перезагрузиться и вновь исправно заработать. Рои мыслей текут по венам и заполняют всё существо, отдавая болью где-то в висках. Волнение постепенно подкатывает к лёгким, стесняя дыхание, задерживая поток кислорода где-то глубоко в горле. За стеклом только темнее из-за разразивших небо туч, которые сейчас идеально бы вписались в почерневшее нутро Каспбрака и повели бы за собой под проливной дождь. Холодно.

***

— Короче гандон он, — произносит монотонно Эдди и отводит глаза от забавно расписанного, благодаря Майку, но всё равно скучного потолка. На циферблате 10:24, за шторами сырая суббота ноября, а в комнате возня. Парень вряд ли вспомнит, когда Майк в последний раз оставался на праздники в общежитии. На носу День благодарения, а значит пришло время Хэнлону паковать чемоданчики и отчаливать к родителям в Аризону. Он много раз звал друга с собой, но Каспбрак не из тех, кто позволит себе навязываться в полностью, по его мнению, семейный праздник. — Ну, не знаю. Когда он вчера сидел с тобой полтора часа, он показался даже милым. — Значит только показался. Ну что, всё собрал? — Студент свесил ноги с кровати и взглянул на сосредоточившегося парня. — Вроде да. Поедешь со мной до аэропорта? Ответом служил лишь отрицательный кивок. Эдди повернулся к окну и тяжко вздохнул. Потому что впереди ждала перспектива провести очередные праздники в одиночестве. И вроде как уже привык, но червяк обиды все равно гложет. Последний человек, с которым можно было, хотя и не особо хотелось, отметить такие дни вместе умер ещё 2 года назад. А старый, но весьма уютный дом в маленьком городке Дерри, штата Мэн, давно уже принадлежит другому человеку, который даже не попытался узнать, нужны ли оставленные в помещении вещи кому-то и просто выкинул весь хлам, среди которого были и детские семейные фотографии, и фамильная бабушкина посуда, и какие-то записи с дневников прошлого, даже мебель. Всё горело синим пламенем на местном перерабатывающем заводе. Не сказать, что Эдди не жалеет. Но особо радостных воспоминаний с того времени у него толком и не осталось. Грустно, конечно, что всё его материальное детство буквально развеялось прахом по воздуху. Всё, кроме куска гипса с ярко красной буквой V поверх позорной S, который он сейчас и разглядывал, небрежно вертел в руках, но ни за что не позволил бы себе разбить. — Может расскажешь всё-таки, что это за штука? — Майк редко заводил разговоры о прошлом друга, но не спросить спустя два курса их совместных тягостных будней, не мог. — Долгая история на самом деле, — Каспбрак уставился в пол и почувствовал укол вины. Ему стало совестно, что он не может доверить какую-то позорную историю восьмилетней давности лучшему другу. Который, прошу заметить, всё ещё терпит парня и его выходки. Который был рядом всё это время. Которому Эдди открылся впервые. Потому что до этого его единственным собеседником по душам была подушка. Реже - старое пожелтевшее фото отца. Намного реже. Почти никогда. Не то чтобы шатен верил в загробную жизнь, но обременять мертвых проблемами живых ему не особо хотелось. — Это было летом. Я шнырял по заброшкам на краю города, шагнул на высокую тонкую балку, вдруг услышал стук, не удержал от испуга равновесие и свалился. Кое как доковылял домой с адской болью в руке. Думаю, нет смысла говорить, что матушка моя пришла в ужас и из дома я тем летом больше не вышел. В итоге наложили гипс на 3 недели и единственным местом, куда я мог уходить, и то максимум на 15 минут, была аптека. А там у нашего фармацевта дочка такая противная была, я с ней в одной школе учился. Она сказала, что на гипсе обязательно должна быть надпись, иначе рука не зарастёт. Она прекрасно знала, с какой частотой я посещаю поликлинику и в какую лечебную ахинею могу поверить. Я поверил и в это. И она написала. Написала слово, на которое я и должен был рассчитывать. Написало то, кем я, собственно, и являлся. Loser, Майк. На моём гипсе красовалось слово Loser. А затем я вышел в школу и до снятия повязки оставались считанные дни, а постебаться надо мной успели все. Даже уборщик. Хотя тот смотрел скорее с сожалением. А потом где-то в библиотеке я встретил пацана. Он выглядел очень смешно. Толстенные очки, измазанные травой шорты по колено и черная сальная шевелюра. Мама бы меня к такому и за километр не подпустила бы. Но её там не было. О-о-о, молюсь всем богам, что она не увязалась тогда со мной. Тому мальчику очень не понравилась надпись на моей руке. Он не смотрел с осуждением, жалостью или насмешкой, он смотрел со злостью. Но он злился не на меня, а на того, точнее ту, кто это написал. Пацан перевернул весь рюкзак, но отрыл красный перманентный маркер и вместо чёрной S начеркал корявую, но жирную V. С тех пор я не был лузером. C тех пор я ходил с гордой надписью Lover. Майк слушал, не перебивая. Он знал немало историй о былых временах и трудностях того периода, который отпечатался на Каспбраке, как полярная звезда в ночном небе. Хэнлон рос с дедушкой, его родители работали месяцами в другом городе и приезжали только на праздники или в отпуск (хотя и тот больше недели не длился), но он был счастлив. Настолько, насколько это возможно пареньку из семьи с предельно низким уровнем дохода, содержавшей одну несчастную ферму и пристроенную к ней скотобойню. В которую он сунулся лишь раз в жизни. И очень пожалел об этом. — Я даже не знаю, что сказать… — промямлил Майк. Когда его рука по братски оказалась на плече друга, он не знает. Но ей сейчас там самое место. Эдди в ответ лишь измученно хмыкнул. — А что тут скажешь? Наверное, самой главной своей ошибкой я считаю тот день. Потому что я просто обязан был взять его номер, спросить адрес, сохранить о нём хоть что-нибудь. Кроме этого бесполезного гипса. — Ты что, даже имени не спросил? — Спросил. Я спросил, честно. Только вот я не помню. Знаешь, я порой прокручиваю ту ситуацию в голове, вижу перед собой эти нелепые очки и белую футболку под цветастой рубашкой. Слышу его слова, треск молнии его рюкзака. Чувствую касания, спрашиваю имя и… всё. Как будто моё подсознание решает резко онеметь. Или оглохнуть. Но лишь на секунду, потому что в следующее мгновение я уже смотрю на его удаляющуюся спину, а по ушам начинает бить топот его ног. Дерри - ничтожно маленький городок, но я того парня больше не видел. Как и не видел никогда до этого. А может и видел, но не узнал. А вообще, не бери в голову. Это лишь странная давняя история. Сам не пойму, почему она всплывает периодически, —  Эдди смахивает слезу. Последний раз он плакал, кажется, на выпускном. Ревел от счастья, что больше не увидит эти противные рожи, не позволит над собой издеваться, не будет в страхе прятаться по углам дряхлого здания. В универе начнётся новая жизнь, он был уверен. И она началась. Новоиспечённый студент познакомился с Майком, в первый же день распил чаи с учителем истории медицины, который, как назло, достался не им, выработал себе репутацию тихого и доброго парня, с бесплатным киоском конспектов по анатомии и нескончаемым запасом фруктовых леденцов. Всё позади. Детство в одиночку с матерью, о которой он забыл, как о страшном сне, насмешки ребят-сверстников и издевательства парней постарше, постоянные фобии и страх за жизнь и здоровье. Остались лишь злосчастные таблетки, горой наваленные в ящике в полу. Он так до сих пор от них и не избавился. — Время уже. Тебе пора, а то на самолёт опоздаешь. Хэнлон глянул на часы и взялся за чемодан. — Звони в любое время. И береги себя, — парень улыбнулся другу, убирающему дорогую сердцу вещь в тот же тайник. К таким же таблеткам от жизни. Или правильнее назвать их лекарством от здоровья? Ибо обратную функцию они не выполняли даже 12 лет назад. — Обязательно. Отдохни, как следует, и передавай родителям привет. Ребята обнялись на прощанье и через 2 минуты брюнет скрылся в дверном проёме, таща серый чемодан по такому же серому длинному коридору, визуально сужавшемуся в конце. Казалось, пройдёшь ещё вперёд и стены тебя раздавят. Помнится, когда парни только-только заселялись в комнату, она выглядела ничуть не лучше. Скрипящие кровати, отлетевшая штукатурка, побелка повсюду, одинокая тумбочка и шкаф размером с конуру. Понадобилось 2 месяца упорной работы, чтобы привести помещение в достойный вид. На собственные деньги, разумеется. Теперь при входе вас встретит уютная атмосфера, светлые обои, миниатюрная винтажная люстра, аккуратно застеленные тёмным бельём кровати по бокам, просторный стол с компьютером, автоматический шкаф, перекрашенная в белый дверь в ванную и прочая домашняя утварь. В таком месте Эдди был не прочь провести студенческие годы своей жизни. Да и университет его более, чем устраивал. Особенно учитывая, с каким трудом он выбил себе место за низкую плату и неплохую стипендию. И всё бы и дальше шло хорошо, если бы День благодарения ему не пришлось отмечать с Ричи Тозиером.