Omg, This Fucking Clown

Стук. Стук капель о крышу, стук часовой стрелки на циферблате, стук выпрыгивающего из груди сердца, стук приближающихся шагов по стеклянному полу. — Эддичка? Эддичка, дорогой, это ты? — звонкий голос раздаётся эхом от прозрачных стен. Снова беспокойная ночь, снова страхи и волнения. Эдди привык. — Да я это, я! Оставь меня в покое, слышишь?! Ты умерла. Почему продолжаешь донимать меня? Тебя нет. Нет ни физически, ни морально. Я сам был на твоих похоронах! Зачем?! Зачем ты живёшь в моей голове? Ты не нужна мне! — Каспбрак кричит в пустоту. Он опять всего лишь голос. Такое же эхо в немом пространстве. Неужели он и правда такой слабак, раз не может управлять даже собственным сознанием. — Что ты такое говоришь, солнышко? Разве не я о тебе заботилась всё это время? Разве не я напоминала тебе о необходимых лекарствах? Если бы не я — ты бы умер! Может, Эдди и не видит своё тело, но он определённо его чувствует. Чувствует, как из глаз вот-вот польются невидимые слёзы. И опять их нечем вытереть. Собрать волю в кулак и изо всех сил попытаться проснуться. И опять с головой провалиться в воспоминания. — Мне не нужна твоя забота. Сколько раз я уже просил тебя оставить меня в покое? Я не хочу больше иметь с тобой ничего общего! — И поэтому ты хранишь эту фотографию? Я ведь всё вижу. Как ты смотришь на неё каждый вечер, как не убираешь далеко, в тот ящик с таблетками. Как засыпаешь с ней. — Я храню её не из-за тебя, а из-за отца! У меня ничего не осталось в память о нём, а ты хочешь шантажировать меня этой фотографией? Он ревёт. Почти кричит, выпускает все мысли наружу, неосязаемыми руками прижимая к себе несуществующую фоторамку. Нет. Что угодно, но снимок забрать он не позволит. Будет биться сам с собой до последнего, отдаст только через свой труп. Лёгкие вздымаются и опускаются с бешеной скоростью, им не хватает кислорода. Глазам не хватает слез, душе наполненности. Этот злоебучий будильник когда-нибудь прозвенит?

***

Благослови Господь безлюдные парки в последний четверг ноября*. Благослови тонкие обнажённые деревья, ожидающие снега, сырую листву под ногами и пустые скамейки. Потому что одиноким сердцам, вроде Эдди Каспбрака, в такие праздничные дни здесь и место. Холодный ветер с каждой минутой только леденеет, но идти в общагу как-то не хочется. Вновь ловить на себе сочувствующие взгляды вахтёрши, удивлённые, порой осуждающие взгляды студентов, держащих путь к родным и друзьям. Или к запечённой индейке. Год назад он так и заснул на крашеных деревяшках, попутно заработав тяжелейшее воспаление лёгких. Окружные кафе и магазины поочерёдно тушат свет и вешают табличку «closed». Сквозь деревья видны лишь огни круглосуточных аптек и супермаркетов, где сейчас за кассами сидят люди, которым, как и парню, некуда пойти. Именно поэтому Эдди не любил праздники. Лишь слепой назвал бы его экстравертом и любителем шумных компаний с бухлом по выходным, но именно по праздникам приятная суета и веселье на лицах окружающих будто давит, заставляет ощущать все минусы твоего бытия и уходить в некую апатию, пока рутинные будни опять не закружат тебя вихрем забот. Позади слышится шорох листьев. «От ветра», — думает Каспбрак, пока перед его лицом не возникает только что зажжённая сигарета. — Будешь? — охрипший, похоже от тех же сигарет голос ударяет в спину. Поднявшийся ветер подхватывает клуб дыма и уносит его далеко за горизонт. Горящий пепел время от времени меркнет от порывов застуженного воздуха. — Не курю и начинать не собираюсь, — Эдди, наконец, поворачивается и не сразу понимает, кто за ним стоит. Под потухшим фонарём, в свете луны и окружающих лампочек, силуэт можно было принять за статую, какой-нибудь заросший памятник. Фигура выходит из тени и с тяжёлым выдохом присаживается рядом с Каспбраком. — Ты чего тут один? — А тебе правда интересно? — знакомое лицо. Очень знакомое. Как и лица большинства студентов универа, но это парень будто видел совсем недавно. — Мы, кажется, ещё не знакомы. Я Беверли. Беверли Марш, — девушка протягивает руку в знак знакомства, другой поправляет потрепанные вихрем короткие кудри. — Эдди Каспбрак, — сухо отвечает он. Волосы — вот всё, что замечает Эдди. У новой знакомой очень красивые волосы, которые почему-то напоминают чьи-то ещё. — Так чего ты тут мёрзнешь? Общественные парки — не лучший вариант для празднования Дня благодарения. Тем более, никаким обществом здесь и не пахнет, — Беверли выпускает кольцо дыма со сложенных в трубочку губ. И опять знакомый жест. — А сама то? — А я как раз к друзьям иду. Может, затусишь с нами? Всё равно у тебя вариантов нет, как я погляжу, — Каспбрак искоса смотрит на студентку, ожидая очередной сочувствующий взгляд, но видит в изумрудных глазах только усмешку. — Почему нет? Есть. Пойти в комнату и залипнуть в какой-нибудь сериал. — Да ну. Это ты и в обычный день сделать успеешь. Не ломайся ты, как школьница. Мы не против новых людей в компании, — девушка встаёт со скамейки и медленно уходит в сторону общаги. Эдди понимает: он либо идёт за ней, либо очередной День благодарения его университетской жизни просран. Эдди думает, как бы не нарваться на неприятности. Эдди волнуется, а не помешает ли он по сути незнакомым ему людям. Эдди взвешивает все «за» и «против». Эдди выбирает первое.

***

Вокруг пахнет алкоголем. На столе пакетики наркотиков, на диване в хлам пьяные парни и девушки, из колонок бьёт громкая музыка. Вокруг должно пахнуть алкоголем, должна валяться пьяная молодёжь, должна греметь громкая музыка и сыпаться марихуана. Потому что так сейчас проходит молодость. Со всякой гадостью на тумбочках и под ними, бессонными ночами и литрами дешёвого виски. Но в комнате чувствуется запах свежих печенек с шоколадной крошкой и орешками. Запечённого индюка и апельсинового сока. Вокруг мило болтают студенты, обжимаются парочки и спят уже уставшие от нудного трещания телевизора ребята. — У нас обычно повеселее, но кроме как в общаге отмечать в этом году негде, поэтому довольствуемся малым, — Марш проводит Каспбрака вглубь комнаты и усаживается на диван, сразу подхватывая диалог, казалось, ни о чём. Таких людей скорее всего и жалуют в обществе. Раскрепощённых, знающих о чём и когда поговорить, заставляющих других улыбаться. Таких, как Беверли Марш. И Эдди в этот список явно не входит, но всё равно приземляется рядом, ища среди присутствующих хоть кого-то знакомого. Большинство студентов он видит либо вообще впервые, либо лишь изредка в общей столовой. Многие кажутся старше, буквально на год, а может и на все 5 лет. В толпе проглядывается более-менее привычный образ, но тут же скрывается за дверью. — Привет, ты новенький? Первый раз тебя вижу, — со стороны слышится тихий взбодрённый голос. В пару сантиметрах от Эдди, на соседнем кресле, высокий блондинистый парень направил на него заинтересованный взгляд. — Ну…не то, чтобы прям новенький. Но это мой второй год в университете. И, стыдно признаться, я тут толком никого не знаю. — Второкурсник значит? Я вообще подумал, что ты чей-то младший братишка. Больно низкий, и лицо у тебя детское, — парень привык к подобным комментариям в свой адрес. Он никогда не отличался хорошей мускулатурой, а его рост даже не дотягивал до среднего по стране. Да и вообще ему ещё мать в детстве говорила, что он у неё мальчик хрупкий от рождения и стесняться этого не надо. Хоть где-то она оказалась права и проявила попытку оказать сыну должную поддержку. — Да. А вы тут все дружите? — несмотря на выработавшийся рефлекс подавления обиды на такие высказываниям, желание общаться после этого как-то пропало. Эдди считал это попросту нетактичным. Кто знает, что ещё эта белоснежка может ляпнуть. Правда, перспектива просидеть здесь в одиночестве всю ночь тоже не особо радовала. Тем более, его сюда привели избавляться от социопатии, а не нагнетать обстановку ещё больше. — И как тебя зовут хоть? — Виктор. И, как ты уже сказал: стыдно признаться, но я сам здесь знаю от силы человек пять, — блондин издал нечто похожее на смешок и протянул Каспбраку стакан с соком. — Я на 3 курсе меда. А здесь что-то вроде культурной вписки по случаю праздника. Поэтому пришли все, кто захотел, — парень прервался, наклонил голову и добавил уже тише: — Вернее те, кому идти больше было некуда. Эдди опять задумался, что его тут держит. И почему бы ему не извиниться перед Бев, поблагодарить за приглашение и провести остаток дня в комнате за нудным чтивом и мятным чаем. Ведь этот День благодарения ничем не отличается от предыдущих. И не будет отличаться от последующих. Он уже пару минут судорожно выискивал глазами новую знакомую и, уже смирившись, что даже не попрощается из вежливости, направился к выходу. — Что, уже уходишь, медвежонок? — тело передёрнуло.

***

— Прям как клуб анонимных идиотов. — В твоём случае алкоголиков, угомонись уже. Ричи замолкает и закуривает третью по счёту за последние часы сигарету. И приспичило же Марш припереться на эту помойную вечеринку. Могли бы как нормальные люди: набухаться до усрачки, разорвать в клочья подушки, побегать от ментов в костюме Красной шапочки на спор, но нет. Надо было притащиться сюда, ибо «Риииич… Ну Риииич, ну пожалуйста». Для нового хахаля его подружки уже приготовили отдельный котёл в аду за испорченный праздник. Кстати, вот его смазливая рожа, сидит и беседует с тем ингаляторным мальчиком, чьё имя Тозиер так и не запомнил, широко улыбается и бесит одним своим присутствием. Беверли уже час ломается, боится подойти и заговорить с этим белобрысым, ведь он весь такой из себя «крутой и популярный». Хотя откуда вообще появилась такая информация никто не знает. Да высокий, да общительный, да весёлый, но даже среди присутствующих за всё время он заговорил максимум с той подвыпившей компанией в углу. Честно, Ричи даже не уверен, знает ли он его подругу. Или она для него такое же незнакомое лицо в толпе, как и десятки окружающих. В стакан перед ним подливают что-то похожее на сок (естественно, концентрации спирта здесь больше, чем должно было бы быть), но пить сегодня он не собирался. Взгляд невольно возвращается к соседнему столу, где ни хахаля, ни истерички уже нет. С другой стороны раздаётся приглушённый разговорами грохот упавшего стула. — Эй, осторожнее! — Простите, простите. Я нечаянно, — знакомый голос. — За нечаянно бьют отчаянно, в курсе? Вали давай. Грубиян отходит в сторону, а неуклюжий пацан, покачиваясь, направляется к двери. Кажется пьяным. Хотя Тозиер не видел, чтобы он вообще что-то пил. Наебнётся с лестницы — расквасит нос, опять начнёт задыхаться. Брюнет поднимается с места и медленно, но уверенно пробирается через толпу. — Уже уходишь, медвежонок? — голос звучит уж слишком издевательски. Зачем вообще Ричи встал и направился в сторону парня, он уже не помнил. — Отвали, балабол. Здесь слишком шумно для меня. И не давай мне глупые прозвища, я уже просил, — шатен обиженно-гневно смотрит в чёрные глаза напротив. И никакой мутной пелены алкоголя Тозиер там не видит. — Но ведь ещё даже пицца не приехала. Некрасиво так сбегать с бала. Ты же не Золушка, Эдс, — парень непроизвольно произнёс имя, не проявляющееся в памяти ещё секунду назад. — Коверканье моего имени также входит в список вещей, которые я запрещаю тебе делать. Что тебе от меня нужно? — Да ничего. Просто здесь невыносимо скучно. — Со мной не веселее. Каспбрак быстро двигается в направлении двери и с громким хлопком удаляется, чем привлекает внимание вздрогнувших от неожиданности студентов. А заодно отбивает у Ричи желание продолжать вечер в этом месте. В помещении эхом раздаётся второй удар замочной скважины об угол. Удивлённые лица во второй раз окрашивает гримаса испуга.

***

Эдди на протяжении 20 минут разглядывает смоляные кудри, прикрытые веками глаза и болтающееся в просторной белой футболке тело. И всё бы ничего, если бы это тело не валялось в его комнате, на его кровати, под его одеялом. И 5 минут назад не пыталось скинуть его будильник. Стоит ли говорить, что Каспбрак понятия не имеет, как Ричи, чтоб его, Тозиер оказался здесь. И почему сам Эдди проснулся на полу с мексиканской шляпой на лице и, что самое интересное, почти без одежды. Проснулся в комнате Ричи. На его полу, под его мексиканской шляпой и пытался скинуть его настольные часы, когда те затрещали в 8 утра. Шатен разве что петухом не пел, чтобы поднять эту тушу с постели, но парень спал, как убитый. И проспал бы ещё несколько часов, если бы голос в громкоговорителях не разнёсся по корпусу. И если бы этот голос не велел обоим явиться в кабинет директора. И вот тут Эдди стало страшно. Ну, напились, с кем не бывает (хотя даже эта попойка с трудом всплывала в памяти), но что надо было такого натворить, что их хочет видеть директор? Он не может лишиться стипендии и сейчас молится всем богам, чтобы всё обошлось простым выговором и каким-нибудь наказанием из серии «Вы такие плохие мальчики, полейте-ка цветочки в кабинете биологии». — Вставай, придурок. Сейчас краснеть будем. Не знаю, как тебе, но мне было бы стыдно набухаться до такой степени, что даже не помнишь, что творил. Хотя для тебя это, вполне возможно, в порядке вещей, — Каспбрак не знал, понимает ли его только что продравший глаза студент, но выглядел последний явно не очень. Запутанные волосы, туманный взгляд, слоновые синяки под глазами. Надписи «лох» на лбу и засосов на шее не хватает для полной картины очередной жертвы праздничного безумия. «У нас в этот раз всё культурно» — говорила Бев. «Даже алкоголя практически не достали» — говорила Бев. Кстати неплохо было бы найти её до того, как их имена появятся в списках на отчисление за неприемлемое поведение. Потому что шансов выкрутиться будет больше, если хотя бы знаешь, что произошло. Или как минимум где ты был. Парень наспех натягивает штаны и первый попавшийся красный в чёрную полоску свитер. — Беверли. Беверли, это Ричи, — слышится слева. — Ты наверное слышала объявление из колонок. У нас есть 20 минут, чтобы собраться. У тебя 7, чтобы рассказать, что случилось, — парень кладёт мобильник на стол и включает громкую связь. С другого конца провода раздаются гневные вздохи, а потом недоумевающие отрывки фраз. — В смысле «у нас»? — девушка опешила и понизила голос. — Ты с этим Каспбраком? — Да. А если быть точнее - в его комнате. Он проснулся у меня, и мы оба понятия не имеем, как так вышло. — Это ты у самого себя спроси. Вы петли на двери сломали. Ушли, два гордых индюка, а у меня ещё спрашивают, что было. — Подожди, то есть мы как вчера с вечеринки ушли, туда не возвращались? И где мы тогда были? — А я откуда знаю? Я пыталась тебя найти, но не смогла и пошла спать. А где и с кем ты шлялся я без понятия. Слушай, я всё ещё зла на тебя за то, что бросил меня там одну. Возможно, сейчас это звучит эгоистично с моей стороны, но я не собираюсь притворяться, что всё хорошо. Поговорим, когда вернётесь от директора. Придумай какую-нибудь правдоподобную историю, заболтай, навешай лапшу на все части тела. Делай тоже, что и всегда — начинай трындеть. Это талант, — не дождавшись ответа, Марш скидывает звонок. Растерянный Тозиер в замешательстве смотрит сначала на телефон, потом на Эдди. «Что встал? Этим проблему не решишь», — одними глазами ругается Каспбрак и практически бегом выходит из комнаты. И всё бы ничего, если бы за со скрипом открывшейся дверью в кабинете директора не собралась добрая половина всех профессоров университета. Как знакомых, так и не очень. Поймать хоть намёк на какие-либо отрицательные, да и положительные эмоции на их лицах было сложно. Лишь сама директриса и пристроившейся рядом декан улыбались одними уголками губ. Всё настолько плохо, что даже смешно? Или настолько смешно, что даже плохо? — Присаживайтесь, молодые люди. Нас ждёт довольно серьёзный разговор, — ровный женский голос заставил передёрнуться. Ричи молнией рванул к стулу и чуть не грохнулся, еле удерживаясь на шатающихся серых ножках. Эдди же настороженно глянул на своего учителя анатомии и медленно проследовал к соседнему месту. — Мы весьма долго обсуждали данный вопрос и наконец пришли к общему решению. — Просим прощения! — шатен всё-таки не выдерживает и перебивает женщину, надеясь получить хоть каплю благосклонности за чистосердечное раскаяние. — За что, мистер Капбрак? — в мягком тоне почему-то прослеживаются нотки удивления. Парень поник. Потому что он понятия не имеет, за что просит прощения. — Мы собрались обрадовать вас и поздравить. Кажется, алкоголь в крови всё ещё берёт своё. Потому что им определённо послышалось. Поздравить? Они шли сюда, как на каторгу, а в итоге получают…похвалу? Правда главный вопрос «какого чёрта здесь происходит?» теперь раздулся до размеров Китайской стены. — Я посоветовалась с многоуважаемыми коллегами, наши взгляды оказались довольно схожи. Мы отправим вас обоих на зимнюю практику в этом году. Несмотря на то, что вы ещё юны, ваши успехи в учёбе показали, что вы уже готовы взять на себя серьёзную ответственность. Мой хороший знакомый, доктор Мёрсон, с распростёртыми объятиями встретит вас в национальной психиатрической клинике штата Колорадо. Наш университет сможет вами гордиться, — ещё секунда, директриса пустит трогательную слезу и окончательно превратит весь этот цирк в сопливую драму из неудачного сериала Нетфликса. С такими же неудачными главными героями. — К-куда? — переспрашивает Каспбрак. Сейчас все волнения о вчерашней ночи отошли на второй план. На какую практику? В какую психиатрическую клинику? Он всю жизнь мечтал помогать душевно-больным людям, но вряд ли сопляк второкурсник сможет оказать должное лечение. При этом не сойдя с ума сам. Кажется, больнице пора готовить место не для нового сотрудника, а палату для пациента. — Стойте-стойте. Ладно этот мозгоп… — Ричи прерывается под строгим взглядом своего декана, поняв, что говорит не то. — Он на врача-психиатра и учится. А я то там каким боком? Я программист. Не санитар, не медсестричка в коротком халатике. Вы уверены, что он звал нас обоих? — И я, и доктор прекрасно знаем вашу специализацию. И он очень хочет опробовать ваши навыки на клинической технике, — добродушно заявляет дама и внимательно смотрит на студентов. Для Эдди это прекрасная возможность улучшить и опробовать свои навыки, получить рекомендацию и пополнить портфолио. Но также это огромный стресс, волнение за жизнь и здоровье другого человека, за свою жизнь и здоровье в конце концов. И готов ли девятнадцатилетний студент окунуться в это болото? Поступая на факультет психиатрии, он планировал помогать в первую очередь нуждающимся людям, а во вторую себе самому. Для Ричи же это просто пиздец. — Мы единственные, кто едет туда? — вдруг спрашивает брюнет, краем глаза замечая дрожащую коленку астматика. — А у вас есть ещё кандидаты? — словно читая мысли, интересуется полный мужчина слева. Об имени преподавателя парень не имеет ни малейшего понятия. Кажется, он не относится ни к одной дисциплине ни его, ни факультета трясущегося рядом парня. Какого чёрта тогда он здесь делает можно даже не спрашивать. Вокруг ещё с десяток таких же непонятных лиц. Даже буфетчица в своей поварской шапке пристроилась в дальнем углу. — Моя одногруппница Беверли Марш. Поверьте, она ничуть не хуже моего разбирается в разных вопросах наших механических помощников, — Тозиер приторно улыбается. — И вообще она уже… — Майк Хэнлон, — опять перебивает Эдди. Судя по всему последние прозвучавшие предложения он даже не слышал. — Уверен, вы в нём не разочаруетесь. Женщина усмехнулась и потерла светлые глаза. — Мистер Хэнлон уже определён в другое место. Мне жаль. А насчёт мисс Кёрш… — Марш. — Да, разумеется, Марш. Мы обязательно обсудим этот вопрос и дадим ответ в ближайшее время. До того, как появятся списки распределения вашего факультета. А пока вы свободны. Зайдите ко мне как-нибудь на недельке, обсудим ваше отправление. Парни молча кивают и поднимаются со своих мест, совсем забыв об утренних переживаниях и о том, что они всё ещё не знают о произошедшем, но это уже не имело никакого значения. Они должны были как минимум спасти всю Америку, заново открыть Австралию и переплыть Тихий океан, чтобы получить одни из лучших мест для студентов-практикантов, которые только можно себе представить. Сложно передать словами то, насколько Эдди был горд собой. Тозиер же не разделял такого бурного восторга. Провести ближайшие месяцы в компании шизофреников явно не было его несбыточной мечтой. — С прошедшим Днём благодарения вас. Как видите, праздники и впрямь бывают волшебными, — говорит директриса вслед уже покинувшим её кабинет ребятам. «А ведь главное было просто не нарваться на неприятности», — думает Эдди, когда видит за порогом уже знакомое лицо Беверли, пуще прежнего скрытое рыжими кудрями. «Бип-бип, Ричи», — думает Тозиер, когда видит перед собой раздражённое лицо подруги. «Я учусь с дегенератами», — думает Марш, когда видит стыдливо опустивших глаза друзей.