Мы ничего не теряем

«Спи и забывай, Всё, что было сделано. Спи и забывай Всё, что не сбылось.»

* * * Ему очевидно, чем это закончится. Ничем хорошим, ага, но это было понятно уже после первого шага прочь от каменных истуканов, осудивших его младшего брата за то, чего тот не совершал. Вероятно даже, скорее, после первого шага прочь от собратьев-нефилимов. Он никогда не знал в точности, что именно привело его на службу Обугленному совету. Вряд ли одно только желание убивать, этим можно было и без них заняться, в конце концов, наёмникам всегда платили неплохо. Но сейчас его ведёт лишь желание защитить их. Остатки людей, оказавшихся достаточно сильными, чтобы пережить начавшийся Апокалипсис. Величественное Дерево, слишком красивое, чтобы быть попросту сметённым огнём и мечом. Творцов, которые, конечно, ребята сильные, но всё же созданы не для сражения с бесчисленной армией демонья. Сестру, оказавшуюся здесь по ошибке или очередному дьявольскому плану каменных истуканов, но погибать здесь ей совсем не надо. Самая суть нефилима, чудовища, созданного лишь для уничтожения всего живого, надёжно упрятанная под ауру Всадника, в общем-то, такого же чудовища, слегка прикрытого долгом во имя мифического «Равновесия» — плевали все на то равновесие с высокой горы, давно было понятно, — и хорошую маскировку, делающую его почти неотличимым от человека, эта самая суть бьётся почти в сладострастной агонии от количества противников, собравшихся у корней Дерева и потихоньку начинающих пролезать наверх. Славной битвы не будет, конечно же, будет простая и безынтересная резня. Ему слишком очевидно, что справиться с ними всеми в одиночку нечего даже надеяться. Возможно, кто-то, подобный Войне, и смог бы, но точно не он. А мимо Всадника они не пройдут, конечно же. Слишком ненавидят. Собственно, в том и план. Он проходит мимо сестрёнки, кажется, начинающей что-то подозревать. Так и не смог признаться ей, разрушить скрывающую магию, но дал достаточно подсказок, чтобы она сама догадалась. Она уведёт отсюда людей, она слишком хочет этого сама, так что всё получится. Просто надо выиграть ей немного времени. Выдёргивая из-под потрёпанного плаща пистолеты, слишком долго вынужденные молчать, пока он носился по этому миру, скрываясь от своих и чужих, он не может отказать себе в последнем желании — рывком скидывает маскировку и чуть оборачивается через плечо, салютуя сестрёнке револьвером, прежде чем портал её поглощает, отправляя в неизвестность, где определённо не так жарко. Он ухмыляется под шлемом. Можно было бы попробовать сигануть следом, почему нет, два Всадника лучше, чем один, но всё, чего ему действительно сейчас хочется — это продать свою жизнь подороже. На площадке, куда лезут всё новые и новые рогатые, не развернуться его второму облику, не зацепив сражающихся рядом Творцов, приходится отстреливаться как есть, а немного жаль — больше бы успел покрошить. Ну да ладно. Ногу оплетает шипастая цепь в лапах какого-то демона, сзади на плечи кидается ещё кто-то — и когда успели обойти? Он выдёргивает из ножен кинжал, резким росчерком перерезает глотку так неосмотрительно оказавшемуся слишком близко врагу. Кровью забрызгает всего, но какая уже разница-то. Где-то за спиной, внутри Убежища, шорох испуганных голосов определённо утихает, люди уходят, а это важнее. Обернувшись, он снимает выстрелом в затылок пролезшего мимо и уже почти прорвавшегося внутрь демона. С неба падает стена адского пламени, прицельно выплюнутого тяжело поднявшимся на крыло драконом. Демонов, неосторожно оказавшихся рядом с ним, сметает тут же, даже пепла не остаётся. Где-то рядом слышен крик Творца, вроде бы не Ультейн, и треск горящей древесины. Доспех плавится, стекая жгучими каплями — вот когда познаётся реальная мудрость старшего брата, отказавшегося от него вовсе. Он сорванно, сумасшедше хохочет, выжигая голосовые связки, скрывая смехом рвущийся вопль от слишком уж нестерпимой боли. Каким-то чудом его ещё хватает на связные мысли — в основном о тех, кто останется в безопасности, о семье. Когда пламя уходит, не остаётся ничего, ни Дерева, ни дракона. У него откуда-то ещё находятся силы встать — отчаянным, последним рывком, спутывающим и так плывущее сознание и взрывающим искалеченное тело сверхновой вспышкой боли. Пальцы — от них ещё что-то осталось, надо же, — сжимаются на рукояти бесполезного оружия. Вокруг всё ещё горит пожар, но он определённо не разбирает уже, плавится это воздух вокруг или он сам. Грозный Всадник Апокалипсиса сейчас беспомощнее новорожденного котёнка, но умирать на коленях он точно не согласен. За спиной кто-то есть, но на то, чтобы развернуться и хоть попытаться отбиться, сил уже не достанет. Оказывается, холодная тьма может быть такой желанной… * * * За его спиной растекается чернильными пятнами тело Первого Нефилима. Ещё одна его ошибка, мгновение слабости, обернувшееся угрозой Равновесию, уничтожившей и искалечившей многие миры и жизни. Если бы тогда, — кажется, слишком давно, — под стенами Эдема, ему хватило сил нанести последний удар, как знать, может, сейчас бы ему и вовсе не приходилось стоять здесь и делать мучительный выбор. Может, преждевременный Апокалипсис и вовсе не случился бы. Увы, история не знает сослагательного наклонения. И однажды — всегда — приходит время за ошибки расплачиваться. За свои уж как минимум. Он встаёт на край Источника душ. Внизу, на многие и многие мили, а, скорее всего, дна у Источника нет вовсе, кружится голодная, жаждущая его последнего шага воронка. Неясный гул голосов из разбитого амулета становится всё громче, всё настойчивее. Души нефилимов слишком долго томились в этом узилище, скованные некромантией, лишённые силы, способные только шептать. Их долгое пленение в любом случае подходит к концу, но может ли просто сгинуть гордая сильная раса? Просто стать топливом для Источника? У него есть право решать только за себя. Он горько усмехается, на долю мгновения прикрывая глаза. К чему лукавить и играть в игры с собственной отсутствующей совестью, всё давно решено. Осколки амулета из груди не выцарапать, глубоко вросли, нагло пользуясь усиленной регенерацией Всадника, но даже не будь их — он всё равно сделал бы этот шаг. Раса в обмен на расу — обмен признан равноценным. Да и кроме того, он слишком давно носит груз той вины, и, если уж быть с собой честным до конца — начиная это путешествие, он уже знал, что назад не вернётся. Что — так или иначе — всё придёт к этому. К его жизни за жизнь брата. По крайней мере, его семья будет в безопасности. Именно это важно — его долг защищать младших. Особенно — его. И, в конце концов, так просто будет правильно. Нефилимы угрожают Равновесию, а долг Всадника — защищать Равновесие. Он на мгновение касается крупного осколка, ловит отголосок чужой злобы и позволяет себе ещё одну — последнюю — горькую усмешку. Кто бы тогда, многие годы назад, знал, для чего на самом деле окажутся нужны сохранённые души. Подняв руку, он избавляется от маски — больше нет в ней нужды, больше не от кого скрываться. Не глядя, впихивает в руки стоящего рядом духа — пусть девает, куда хочет. И, не оглядываясь, делает последний шаг. * * * Он знает, что всё предрешено, вероятно, поэтому так спокоен. Дело даже не в видениях — он так и не научился доверять магии, она может быть неверна — но он сам, своими действиями и решениями привёл их в исполнение. Ладонь спокойно соскальзывает с рукояти меча: через пару минут он понадобится не ему. Клятва должна быть исполнена. Наклонившись, он подбирает Седьмую печать — и вправду целую, но это последнее подтверждение предательства ему уже не нужно. Он знает, что не виновен, и знает — кто виновен. Что доказательства, на самом деле, и не нужны. Выронить печать ему суждено буквально парой мгновений спустя. Сковывающие заклятия, проклятый ошейник, носить который остаётся последние мгновения. Он знает, каким образом они разобьются. И даже не слушает, что там ликующе декламирует мерзкая тварь, упивающаяся своей властью — бессмысленно и не интересно. Боль от заклятий расползается по всему телу, мешая двигаться, но ему и не надо. Разве что губы сами расползаются в ядовитой усмешке, что могло бы выдать его, будь в распоряжении чуть больше времени. Но тварь не успеет даже сообразить, в чём тут дело. Клинок пробивает сердце почти безболезненно, он ещё успевает увидеть выходящий из груди окровавленный кончик и услышать раздосадованный вой Наблюдателя, но не грохот доспехов собственного рухнувшего на каменный пол тела. Он, впрочем, знает, что тьма закрывает ему глаза совсем ненадолго. * * * Если и есть в этом мире что-то, в чём можно быть уверенной — так это в том, что Всадников всегда четверо. Она могла сколько угодно злиться на них и тешить свою гордыню, сбегая подальше, в самые дикие и необитаемые миры, но она всегда знала, что достаточно лишь позвать — и братья явятся. На помощь или просто в гости. Знала, и потому не звала, предпочитала справляться одна. Как знала непреложным фактом и то, что к её сердцу тянутся три прочные нити родственных уз. Первая нить рвётся, окатывая её жаром, вскоре после того, как за спиной закрывается портал Творца. Она до крови прикусывает губы, давя рвущийся с них вскрик, — рядом горстка и без того напуганных людей, а ей надо быть сильной — кто-то же должен. Слишком хорошо понимает, что это значит, но не хочет верить. Просто потому что этого не может быть. Не может, а значит, и не должно. Всадников должно быть четверо. Даже если одному из них уже не взлететь в седло. Вторая нить обрывается через несколько лет, на миг дохнув могильным холодом. Резко застыв на месте, она встряхивает головой, с волос чуть не падает почти доплетённый одним из человеческих детёнышей венок. Ей хочется рвануться прочь, остаться одной, но детёныш ни в чём не виноват, так что сбежать не выйдет — да и некуда, в общем-то, — и она остаётся на месте, позволяет закончить работу, пусть та и кажется бесполезной, но детям нравится, когда она выглядит менее угрожающе. В конце концов, ей могло и показаться, а с ним никогда нельзя быть уверенной наверняка. Третья нить лопается с металлическим звоном почти столетие спустя. Она в лазарете, где люди умирают от того, от чего она не в силах их защитить — от старости. Она сама не знает, что привело её сегодня сюда, но здесь можно позволить сорваться глухому болезненному стону, здесь его если и услышат, то поймут. Быть единственной в своём роде, оказывается, слишком мучительно.